Мирья отпила глоток лимонада и задумчиво посмотрела через открытую дверь магазина на улицу. Дождь перестал, и асфальт на площади маслянисто блестел. Напротив магазина стояла ярко-красная бензоколонка фирмы Эссо, около нее остановился на заправку небольшой легковой автомобиль.

Мирья смотрела не на колонку и не на машину. За площадью виднелось Хаапавеси с его бесчисленными островами и заливами. Там, на другой стороне озера, — Алинанниеми, их бывший дом. Теперь мыс принадлежал Пайо Хеврюля и снова назывался Скалистым.

Прошло много месяцев, как Матикайнен с семьей покинул родные места. С тех пор никто из них не бывал там, и говорили они о своем мысе редко. Но мысленно то и дело переносились туда. Особенно Алина. Когда она сидела, отсутствующим взглядом уставясь куда-то вдаль и едва слышно вздыхая, можно было безошибочно сказать, что Алина вспоминает серую избушку на Скалистом мысе.

Мирья не отрываясь смотрела на острова, на неровный зубчатый край леса. Если бы не острова, отсюда был бы виден весь Алинанниеми с угрюмой скалой на косе.

— Тебе не нравится лимонад?

Мирья вздрогнула от вопроса Нийло.

— Судя по цене, он должен быть неплохим. Все-таки пятьдесят пять марок бутылка.

Мирья отпила еще глоток. Нет, лимонад был вкусный, но пить ей не хотелось.

— Может, кофе? — спросил Нийло. — Тогда возьмем и бутерброды.

Мирья не хотела, чтобы Нийло слишком тратился. Допив свой стакан, она предложила пойти погулять.

— Да, в самом деле, пошли.

Нийло встал, расплатился с официанткой и, подсчитав сдачу, купил «Хельсингин Саномат». Он отыскал страницу с заветной рубрикой «Вакансия». Что на этот раз? Ага, требуются зубной врач, дорожный инженер, дьякон, акушерка, домработница и парикмахер. Нийло сложил газету: зря только потратил тридцать марок.

— Ну, что там? — рассеянно спросила Мирья.

Нийло снова развернул газету и прочитал:

— «Уставший от одиночества холостяк 25 лет желает с самыми серьезными намерениями познакомиться с девушкой 20 — 21 года. Ответить в редакцию «Трезвому».

— Твое объявление? — засмеялась Мирья.

— Пока нет... Но обязательно подам такое же, если ты не перестанешь хмуриться.

— Я не хмурюсь, — не поддержала девушка шутки. — Я думаю...

— О чем?

— Обо всем. В будущее воскресенье приедут советские туристы. Мы просили их заехать к нам, но, говорят, их маршрут и так перегружен. Они будут только проездом.

— Не велика беда, приедут еще.

— Неизвестно когда. Я все-таки пойду на станцию повидать их. Поезд стоит десять минут.

Они вышли на улицу.

— Ну как у тебя с работой? — поинтересовалась Мирья.

— Пока ничего определенного. Всё только обещают. Просто диву даешься, неужели в этом мире все сделано и финну в Финляндии не осталось никакой работы?

— О, ты начинаешь говорить о политике, — засмеялась Мирья.

— Нет, только о хлебе насущном, — с серьезным видом поправил Нийло.

Мирья тоже стала серьезной.

— Удивительно: в одних странах — безработица, в других — ее нет и в помине.

— Везде одинаково.

— В Советском Союзе, говорят, нет безработицы.

— Мало ли что у вас в обществе говорят, — презрительно протянул Нийло. — Конечно, хорошо, что ты хоть туда устроилась, но ведь все знают, что общество явно коммунистическая организация. Потому оно и не пользуется популярностью.

Мирья твердо не знала, существует ли в Советском Союзе безработица, но горячо стала отстаивать то, в чем была уверена.

— Ты пойми, Нийло: у нас общество дружбы... А у коммунистов есть своя партия, их что-то около шестидесяти тысяч... У нас же в обществе свыше двухсот тысяч членов. А ты говоришь: не пользуется популярностью... Это самая большая массовая организация в стране. Ведь не будешь же ты утверждать, что Импи Халонен коммунистка?

— Это другое дело. Импи Халонен всюду, где пахнет благотворительностью. — Нийло улыбнулся. — А ты довольно ревностно относишься к своей работе: даже сейчас стараешься ради своего общества. Но меня-то все равно не завербуешь.

— А я и не собираюсь этого делать, очень надо... Только ты чепуху мелешь...

Чувствуя, что назревает ссора, Нийло поспешил переменить тему:

— Своей компании я тоже старался быть полезным. Но какой толк? Теперь я никому не нужен. Время идет, сбережения тают. И за каким чертом мне надо было зубрить и шведский, и английский, и бухгалтерский учет, и стенографию, и товароведение, и торговое делопроизводство? Сколько денег я на это ухлопал! Помню, на экзамене по бухгалтерскому учету у меня баланс не сошелся. Напрасно я тогда так горевал. Ведь у меня самого дебет с кредитом не сходится. Расходы есть, а доходов нет...

Асфальт блестел после дождя. Они пошли пешком к мосту. Дорога пролегала по отлогим холмам, мимо двухэтажных деревянных домов, расположенных среди живописного соснового бора на равных расстояниях друг от друга.

Это было местечко, где Матикайнен теперь жил с Алиной. А Мирья месяца три назад перебралась в город и наведывалась сюда только по воскресеньям.

Девушке не пришлось бегать, подобно Нийло, в поисках работы. Об этом позаботилась госпожа Импи Халонен, та самая, которая уже однажды, почти лет двадцать тому назад, решила судьбу Мирьи. Она привела Мирью в окружное отделение общества «Финляндия — СССР» и сказала, что эта девушка лучше, чем кто-либо подойдет для работы в обществе.

— Отделение общества стало первым в жизни Мирьи местом работы. Выполняла она разные поручения: первым делом научилась печатать на машинке, рассылала членам общества пригласительные билеты, продавала входные билеты на мероприятия общества, вела нехитрое делопроизводство.

Отец работал в местечке на лесопильном заводе, был одновременно уполномоченным от профсоюза и руководил первичной организацией общества «Финляндия — СССР». Своего дома он так и не купил. Жизнь казалась такой непрочной, что не стоило пускать новых корней, если даже скалистая почва Алинанниеми оказалась недостаточно прочной опорой. Да и денег, оставшихся после продажи Алинанниеми, не хватило для покупки новой избушки. Отец заставил Мирью взять на свое имя третью часть этих денег. У девушки впереди была своя жизнь. Сам он жил с Алиной в маленькой комнатушке в жилом доме акционерного общества.

После дождя пахло влажной землей, смолой и бензином. Над рекой плыл легкий туман. У берега покачивались моторные лодки и яхты. Мирье очень захотелось покататься с Нийло на своей лодке, носящей ее имя, которую они привезли с собой в местечко, но впереди ее ждало еще много дел.

Они миновали мост и пошли дальше. Им было все равно, куда идти, — лишь бы быть вместе. Ведь это удавалось только по воскресеньям. Если бы кому-нибудь в руки попали письма, которыми они обменивались чуть ли не каждый день, можно было бы подумать, что им никогда обо всем не переговорить. Но, встретившись, они ходили и молчали. В молодости есть вещи, о которых легче писать, чем говорить. К тому же у Нийло все чаще портилось настроение. Его угнетало собственное бессилие. Мирья работает, а он, молодой, полный сил мужчина, не может никуда устроиться. Время идет, и сбережения тают. Жизнь становится неопределенной, а на душе все мрачнее.

От этих мыслей нельзя было спастись даже дома. Отец и мать встречали его долгим вопросительным взглядом. Он, правда, жил не за их счет, а давал деньги на питание из своих сбережений. Никто его и не укорял: нет работы, так нет. Но отец все чаще вспоминал свои молодые годы, и его слова казались Нийло упреком. Старику было далеко за шестой десяток. Сын бедного торпаря, он любил напевать:

Так ушел из дому много лет назад и отец Нийло. Вспоминая прежние времена, старик давал понять, что жилось тогда тоже нелегко, но люди были покрепче. Его руки знали и кирку, и багор, и топор. И нелегко было ему сменить их на ручку и счеты. Он не имел образования, не получил ни от кого наследства, когда основал свой магазин. Правда, он потом прогорел, но не очень сожалел об этом. Бог с ней, с этой лавчонкой. Оставались же на бобах и другие, побогаче и попредприимчивее его. Хорошо, что он оказался предусмотрительным и сумел кое-что сберечь на счету в банке. Старик знал, что если он будет расчетлив, то не пропадет и сможет спокойно доживать век в своем домике, наблюдая из окна за мирской суетой.

Недели две назад Нийло пригласил Мирью домой на чашку кофе. Отец был любезен, как и полагается, но вечером спросил у сына в упор:

— Долго ты думаешь бегать за этой девкой? Пока в нашем доме не было коммунистов...

Нийло взорвался:

— Бегаю и буду бегать. Это мое дело. И к тому же Мирья вовсе не коммунистка.

Он нахлобучил шляпу и долго ходил по поселку. На следующее утро отец и сын не обменялись ни единым словом. Только на третий день за утренним кофе Нийло сказал:

— Если я услышу еще хоть одно плохое слово о Мирье, то ноги моей в этом доме не будет. Так и знайте.

Кажется, старик внял предупреждению и о Мирье больше не заговаривал. Правда, Нийло больше не приглашал Мирью к себе и сам не заходил к Матикайненам. Они пили кофе в буфете продовольственного магазина, хотя здесь оно обходилось дороже.

Прощаясь на этот раз с Мирьей, Нийло заговорил о том, о чем думал давно:

— Не о всех же вакансиях дают объявления в газетах. Надо бы самому съездить куда-нибудь и разузнать на месте. Что ты скажешь, если я как-нибудь приеду к тебе, в город?

— Конечно, приезжай, — согласилась девушка сразу. — А я попытаюсь заранее разузнать, что и как. Вечером сходили бы в кино. Но тебе нужно будет где-то переночевать. В гостинице страшно дорого. Тысяча марок за сутки...

— Ничего, лето теплое, — успокоил Нийло и пропел:

О дне его приезда решили условиться в письмах.

Жизнь опять показалась Нийло прекрасной. В городе он найдет работу, и тогда они с Мирьей будут видеться каждый вечер. И там они окончательно договорятся обо всем. Кто сможет помешать им, взрослым и самостоятельным людям, начать новую жизнь? Только бы скорее найти работу.

На душе Нийло стало радостно. Но им опять нужно было расставаться: жизнь настолько скупа, что даже на мгновение не дает счастья, не потребовав за него вознаграждения.

— А теперь... мне надо сходить к Лейле. Она заболела, — вдруг сказала Мирья, взглянув на часы.

— Всегда ты куда-то спешишь, когда мы вместе, — обиделся Нийло. — То к какой-то Лейле, то к Халоненам...

— Ну, Нийло, не надо... Хочешь, пойдем вместе?

— Что мне там делать? У вас свои дела, политика...

Они только пожали друг другу руки — так приходилось прощаться в местечке. Здесь не было скалы, за которой начиналось Алинанниеми...

Лейла жила со старой матерью в боковой пристройке деревянного дома, занимая маленькую комнатку и совсем крохотную кухню. Когда Мирья вошла, Лейла лежала в постели. Ее каштановые волосы разметались по подушке.

Оказалось, что в детстве она не болела корью и сейчас пришлось наверстывать упущенное. Сыпь уже прошла, но щеки еще горели. Видимо, температура была высокая. Лейла обрадовалась Мирье и засунула какую-то книгу под подушку. Рядом на столе высилась целая стопка книг.

— А кто позволил больной читать? — Мирья тоже умела быть строгой.

— Никто, но запретный плод всегда вкуснее. Мама куда-то ушла, ну я и воспользовалась случаем.

Самой верхней в стопке книг лежала грамматика финского языка. Заметив, что Мирья бросила взгляд на учебник, Лейла попросила:

— Слушай, если можешь, подскажи мне, как выучить грамматику. Только не советуй мне читать учебник. Все равно не буду. Лень. А контрольные скоро.

Мирья про себя позавидовала Лейле — когда она только все успевает, даже в училище имени Сирола[3] стала заочно учиться, а вслух спросила:

— Что нового?

— Нового? Работу совсем запустили. Зимой некогда, летом лень. Все живут далеко друг от друга. Собираться негде. Репетируем, когда у кого. Сама знаешь... А потом еще куча предрассудков, даже среди наших. О коммунизме и социализме говорят шепотом: не дай бог, кто услышит. Один паренек с Перякангаса и танцует в нашей самодеятельности, и поет, и стихи хорошо декламирует, а стоило мне предложить ему вступить в Демократический союз молодежи, как у него даже глаза на лоб полезли. Что это, спрашивает, школа коммунизма?

Лейла замолчала и часто задышала. Капельки пота выступили у нее на лбу, щеки пылали. Было видно, что говорить ей трудно. Мирья поправила подушку:

— Ну лежи, отдыхай. И не разговаривай. А то устанешь.

Но долго молчать Лейла не могла. Подумав о чем-то, она опять заговорила:

— Да, хватает предрассудков и среди наших... Вот хотя бы Кирсти. Даже стыдно за нее.

— Она ведь тоже была на фестивале?

— То-то и оно... Она очень любит музыку, знаешь. Прощаясь на границе, она сказала переводчику, что мечтает хотя бы об одной пластинке с музыкой Чайковского. Переводчик, такой молодой, интересный, ответил, что он все устроит. Кирсти не поверила, но пришла посылка. Более десятка пластинок Чайковского и других русских композиторов. Кирсти обалдела от счастья, но парию до сих пор даже не ответила. И не собирается отвечать.

— Неужели Кирсти так неблагодарна?

— Да нет же, она просто боится, что это неспроста, не будут же, мол, ей присылать посылки из Советского Союза ни с того ни с сего. Тут, мол, что-то кроется.

Обе помолчали. Потом Лейла взяла со стола журнал «Советский Союз» и показала снимок, на котором был изображен бал школьников в Кремле.

— Знаешь, глядя на этот снимок, я вспоминаю того переводчика. Мы вместе с ним были в Кремле. Он такой милый... — Голос Лейлы стал мечтательным. — Мы попрощались на границе, в вагоне. Я даже не думала, что мы прощаемся. Он просто подал мне руку и спрыгнул на перрон. А поезд пошел. Потом он махал рукой... Ой, Мирья, не слушай, я говорю глупости...

— А я вот слушаю, — серьезно сказала Мирья. — Это тоже неспроста. Вот здесь уж что-то кроется, я знаю.

И девушки весело рассмеялись. Мирья даже бросилась обнимать подругу. Это одновременно означало и прощанье. Мирье было пора идти.

В то время, когда Мирья гуляла с Нийло, а потом сидела у Лейлы, отца навестил высокий, сутуловатый старик в потертом сером костюме. С ним Матикайнен сидел во время войны в одной камере. Многим хорошим, что узнал Матти о жизни, он был обязан этому человеку.

Калле Нуутинену, красному командиру времен финской революции 1918 года, коммунисту старой гвардий, уже давно перевалило за шестьдесят. Он и тюрьмы прошел, и в подполье скрывался, и опять сидел. Калле напоминал дуб, который с годами становился крепче.

С 1945 года он более десяти лет работал районным секретарем КПФ. Эти обязанности нелегки и для человека помоложе: район-то большой, от восточной границы до самого Ботнического залива, а штат райкома всего четыре человека. Треть своего времени Калле проводил в поездках — на машинах, в седле велосипеда или на лыжах. Вторую треть занимали собрания и митинги, остальное время уходило на книги и на долгие, требующие выдержки и нервов споры с инакомыслящими или колеблющимися попутчиками.

Однажды, в самый разгар коммунальных выборов, Калле заночевал в лесном поселке, а утром не смог подняться. Кружилась голова, он чувствовал, что давление достигло предела. Товарищи позвонили в город, и за ним приехали.

— Кажется, я больше не могу, — удрученно сказал Нуутинен.

Если старый финский коммунист говорит, что он больше не может, значит, он действительно не может. И Калле отказался от штатной должности секретаря.

Старый коммунист, всю жизнь посвятивший борьбе и испытавший одни только лишения, теперь уже был в возрасте, когда иссякли силы и осталась только вера в силы товарищей, непоколебимая вера в дело своей партии. Нуутинен был лет на пятнадцать старше Матикайнена, но разница в их годах казалась гораздо больше. Морщинистые и слабые руки старика дрожали, когда он держал в руках чашку с кофе, и голова подергивалась, будто все время уклонялась от никому не видимых горячих капель.

А Матикайнен, занятый своими заботами, быть может, даже не думал о старости своего собеседника. Он привык к тому, что к Калле Нуутинену можно всегда обращаться за помощью. Сидя за столом и устало вытянув свои мозолистые руки, он жаловался старику:

— Вот мы теперь на свободе. А в чем эта свобода? Нас с тобой шюцкоровцы били резиновыми дубинками в Сукева, а сегодня я должен идти к их бывшему главарю и заигрывать с ним, как с девицей. Я о Халонене говорю.

— Заигрывать и сотрудничать — это разные вещи, — заметил Калле.

— Сотрудничать? Просить его, чтобы он помогал нам бороться за социализм, да?

— Нет, — Нуутинен не поддержал шутки, — в борьбе за социализм и коммунизм мы с ним на разных сторонах баррикады — это ясно. А в борьбе за мир и дружбу с Советским Союзом нам надо сотрудничать со всеми, кому эта дружба выгодна. От торговли с Советским Союзом Халонен получает немалую прибыль, это ему выгодно. Об этом и веди с ним речь. Так что пусть раскошелится и даст денег обществу. Ты только не горячись. А то можешь наломать дров.

Матикайнен вздохнул:

— Ну и порученьице мне дает общество!

— Пусть раскошелится. Это важно, а за социализм его незачем агитировать, — повторил Калле, собираясь уходить.

Старик сел на свой потрепанный велосипед и, твердо смотря вперед, тронулся в путь.

Придя домой, Мирья нашла на столе записку: «Мы ушли к Халонену. Тебя тоже приглашали. Постарайся прийти». Раздумывать было нечего: если отец с матерью у Халоненов, то почему бы и ей не пойти туда же?

Госпожа Импи Халонен встретила Мирью в прихожей:

— Как хорошо, что ты пришла.

Не выпуская руки девушки, она ввела ее в гостиную.

За круглым столом посреди просторной светлой гостиной беседовали Матикайнен и господин Халонен. Перед ними стояли пустые кофейные чашки, пирожные, рюмки и начатая бутылка коньяка. Хозяин, видимо, уже с утра выпил: он сидел красный и потный, хотя был без пиджака и окно в сад было открыто. Поминутно хихикая, он говорил:

— Тот, кто имеет работу, но не желает работать, получает пособие от стачечного комитета. Тот, кто желает работать, но не имеет работы, получает пособие по безработице. Тот, кто не имеет ни работы, ни желания работать, получает социальное пособие. А тот, кто имеет работу и желает работать, — несчастный налогоплательщик, которому приходится отдуваться за всех. Так обстоят дела в нашей Суоми.

Матикайнен слушал с усталым видом. Всякий раз, когда Халонен наклонялся к его лицу, старался откинуться назад. К своей рюмке он не притрагивался.

По другую сторону стола одиноко и сиротливо сидела Алина. Она впервые была в гостях у господ и не знала, как вести себя, куда девать свои руки, обветренные, шершавые, со вздутыми синими венами. Не было даже и передника, под который их можно спрятать. Она так обрадовалась приходу Мирьи, что даже вскрикнула, но тут же смутилась.

Импи усадила девушку рядом с собой, налила ей кофе и начала угощать пирожным и сладостями.

Госпоже Халонен было немного больше сорока, но выглядела она моложаво: на висках ни одного седого волоска, густые косы связаны узлом на затылке. Она всегда ходила, несколько откинув голову, словно тяжелые волосы оттягивали голову назад. Это придавало ей гордый, даже заносчивый вид. Но Мирья знала, что госпожа очень добра и приветлива к людям. Мирье она всегда улыбалась обаятельной, теплой улыбкой. Когда Халонен, продолжая громко говорить, пододвинул свой стул ближе к Матикайнену, госпожа взглянула на него, и девушка успела заметить, как она брезгливо поморщила маленький прямой нос. Раскрасневшийся, с дряблыми отвисшими щеками, плотный и жирный хозяин в самом деле производил отталкивающее впечатление. Теперь Мирья понимала, почему госпожа Халонен предпочитает жить не дома.

— Ты же любишь это пирожное, бери, бери, — усиленно стала угощать госпожа, словно догадавшись, о чем думала Мирья.

Господин Халонен наполнил свою рюмку и опять пьяно захихикал:

— Ну и мастак ты, Матти, заговаривать зубы нам, неразумным финским капиталистам. Ну, давай выпьем, что ли, авансом за похороны капитализма. А знаешь ли ты, Матти, анекдот о хозяине и работнике. Был у хозяина работник, хороший работник, но такой красный, что краснее быть не может...

— Арно! — сердито окликнула его жена.

Халонен поперхнулся и пояснил:

— Ничего, Импи. Согласен, что этот анекдот неприличен, но ведь его можно рассказывать и иначе. — И он снова обратился к Матикайнену, чуть понизив голос: — И вот сидит хозяин со своим работником за столом, как мы с тобой сидим, как два финна. И говорит хозяин: «Послушай, вот ты хороший работник, плачу я тебе неплохо, ешь ты со мной с одного стола и спишь в хорошей комнате. И эта служанка...». Ну, о служанке не буду... Хозяин, значит, говорит, что, мол, все у тебя хорошо, но одного не понимаю: раз ты поел, попил, хорошо поспал, и поспал притом с этой... ну, не буду, не буду... Почему ты идешь по улице и поешь, что рабочий люд томится в нужде... Знаешь ли ты этот анекдот?

— Я знаю анекдоты и более правдивые, но господин директор может обидеться. — Матикайнен нехотя усмехнулся. — Будет лучше, если мы сумеем прийти к согласию в делах взаимовыгодных. Господин директор еще не сказал, сколько прибыли получают компания и банк от торговли с Советским Союзом. Может быть, господин директор помнит — сколько? Я, конечно, понимаю, что это тайна, которую не доверяют даже своему компаньону. Господину директору известно, что существует общество, содействующее делу дружбы с Советским Союзом. Без дружбы нет торговли, а без торговли нет прибылей. Разве не так, господин директор? Общество не делает деньги, но не может обойтись без них. Ему нужно немного, но нужно. Чтобы содействовать доброму общему делу.

— Ну, Матти, ну и вызубрил свой урок! — Халонен лукаво взглянул на Матикайнена. — Капитал и прибыли, товар и деньги, деньги и товар... Кажется, так говорит ваш Маркс. Я-то в теориях не натаскан. Моя забота — делать деньги и пускать их в оборот, чтобы финнам тоже неплохо жилось. Не так ли? Чем же нам, мелким финансовым тузам, заниматься, если мы только на это и способны? А Матти — человек идейный. Но идеи ведь тоже нуждаются в деньгах, хотя бы для того, чтобы заставить ораторов говорить о том, что рабочий люд томится в нужде и что пора кончать с буржуями и тому подобное. Ни один оратор не заберется на трибуну, коли ему хорошо не заплатят, не правда ли?

— Господин Халонен меряет на свой аршин: видимо, ему не одного оратора приходилось нанимать. Наши ораторы говорят не за деньги. И марки господина Халонена им не нужны. Речь идет об общем деле. О мире и дружбе с нашими соседями. Внешняя политика теперь — дело народное. За неверные шаги в ней финнам уже не раз приходилось расплачиваться собственным горбом.

— Знает, знает Матти свой урок, — хихикал Халонен.

— Даете же вы деньги на всякую ерунду. Почему бы не дать и на доброе дело. Кстати, говорят, господин Халонен пожертвовал изрядную сумму для армии спасения...

Госпожа Импи выпрямилась и заметила спокойно и вежливо:

— Не хотите ли вы, Матикайнен, сказать, что армия спасения — это та ерунда, о которой вы изволили намекнуть? Если вы так думаете, то глубоко ошибаетесь. Армия спасения не жалеет сил, чтобы помочь несчастным и обездоленным, алкоголикам, — Импи с горькой усмешкой взглянула на мужа, — больным, сиротам, безработным. Я должна вам сказать, что я уважаю и не могу не уважать ее активистов. Деятельность армии спасения отличается исключительной бескорыстностью.

— Прошу прощения, госпожа, я не хотел оскорбить вас и ваши чувства. Спросил просто так. Спорить с вами не буду. Скажу лишь, что сироты и безработные и прочие обездоленные предпочитают голосовать за народных демократов. Еще раз прошу прощения, если я вас обидел.

Мирья восхищалась отцом. Как вежливо он говорит! И как ему это трудно! Она хорошо знала его мнение об армии спасения.

Отец продолжал:

— А внешняя торговля? Трудящемуся нужна работа, господину директору — прибыли. Так обстоит дело?

Халонен, смеясь, потряс Матикайнена за руку.

— Денег мне не жалко. Боюсь только, что на мои деньги вы будете устраивать свои коммунистические делишки.

— В ревизионную комиссию и в правление общества входит и ваш брат, — спокойно ответил Матикайнен.

Пьяное кривляние мужа изрядно надоело госпоже Халонен. Она попросила Мирью объяснить ему, на что общество использует свои средства. Мирья не ожидала такого вопроса, она растерялась и неуверенно заговорила:

— Во-первых... во-первых, опять не уплачено за помещение районного отделения. Чтобы провести вечер, каждый раз приходится искать зал и торговаться из-за платы... И на поездки уходит много денег... Часто не хватает на зарплату... — Мирья покраснела — она сама еще не получала зарплаты за прошлый месяц.

Халонен вопросительно поглядел на жену.

— Выпиши чек, — сухо велела она. — Потом ляжешь спать.

— Да я один не... — заколебался Халонен. — Такие дела надо согласовывать с правлением...

— Позовешь меня на заседание правления — и дело с концом. Иди выпиши чек.

Халонен покорно поднялся и короткими шагами, спотыкаясь, прошел в кабинет. Он долго не появлялся. Из-за закрытой двери было слышно, что он говорит с кем-то по телефону, но слов нельзя было разобрать.

Мирья взглянула на часы и забеспокоилась:

— Скоро пойдет автобус.

— Да не спеши ты, — успокоила госпожа Халонен. — Я ведь тоже поеду в город.

Пришел Халонен и протянул Матикайнену чек. Тот взглянул на бумагу и сухо заметил:

— Немного, но от общества спасибо и за это. — Он отдал чек Мирье. — Вручи секретарю.

Халонен снова наполнил рюмки. Матикайнен на этот раз тоже поднял рюмку:

— За дружбу между народами.

Видимо, хозяин в своем кабинете успел пропустить рюмочку-другую: он уже совсем опьянел. Дергая Матти за рукав и покачиваясь на стуле, он разглагольствовал:

— Вот ты, Матти, говоришь: народ... А я что — не народ? Я тебя не эксплуатирую. Ты коммуниста я говорю, что Матти — честный финн и ему надо дать работу. Правильно? Только ты того... рабочих натравливаешь: капиталисты, мол, наши враги, надо бороться, требовать, забастовкой угрожаешь и всякое такое. Зачем? Мы же единый народ финны...

— Хорошо, — Матикайнену было трудно сдерживать себя. — Давайте тогда одинаково и жить — работаешь и получай свою долю. Я так понимаю единство народа.

— Ишь ты! Хе-хе-хе... А потом — коммунисты к власти, и нас под ноготь... — для наглядности Халонен нажал ногтем на стол, словно раздавил что-то.

Госпожа Халонен вздрогнула:

— Как неприлично, Арно! Ты же не в кабаке...

Халонен убрал руку со стола и, качаясь, пролепетал:

— Ты, Матти, держись лучше за меня, не пропадешь...

Матикайнен резко встал, но, спохватившись, все же нашел в себе силы спокойно проговорить:

— Господин директор нас не спрашивает, за кого держаться, так оставьте и нам, рабочим, право выбора.

Госпожа Халонен заметила шутливо:

— Самая подходящая обстановка для политической дискуссии, не правда ли?

— Извините, госпожа. Конечно, не та обстановка. Пожалуй, нам пора домой.

— Может быть, подождете? — немного смущённо произнесла хозяйка. — Этого финансового туза неплохо бы уложить спать...

Халонен никого не слушал. Он твердил свое:

— Ты, Матти, брось спорить. Мы ведь... Наша Суоми — маленькая страна. Захотят великие державы, так и проглотят. Будто ее и не бывало. Германия... не верь ей, проглотит, дай только волю. И Россия... если бы хотела... Но запомни — Россия не хочет... да, не хочет...

— Придется поверить, — усмехнулся Матикайнен, снова присев.

Хозяин был настроен спорить.

— Откуда тебе знать, ты же с ней не торгуешь? Слушай: дело обстоит так. Много нашлось бы желающих проглотить Суоми, но Россия говорит: стоп, не трогайте ее, какого черта лезете. Так она говорит, ты слышишь, Матти!

Госпожа Халонен заметила:

— Как ни странно, но это его убеждения, хотя в трезвом виде он никогда об этом не говорит.

— Что, что? — насторожился Халонен.

— А то, что тебе надо идти спать.

— А гостям пора домой, — добавил Матти.

— Нет, гости могут остаться.

— Да, да, ты всегда права, Импи... Такая уж у меня жена... — Халонен встал, чуть не упав, и, взмахнув руками, загнусил: — Ты говоришь — Суоми. Что такое Суоми?

— Чертовски хорошая песня, Матти, не правда ли?

— Пей, Матти, пей. И я выпью с тобой, и мне плевать на господ. Ведь мы с тобой, Матти, кое в чем схожи: из меня не вышло ученого, из тебя — крестьянина. Была земля и у моего папаши, и немало ее было, да как-то он решил плюнуть на все: мол, пропадай моя телега... И не осталось ничего, ни гроша. И слушай, Матти, эти же слова скажу еще и я, прежде чем умру. Давай скажем, Импи, а?

Госпожа Халонен встала и удивительно легко подняла на ноги отяжелевшего, размякшего мужа. Матикайнен поддерживал его с другой стороны и уговаривал точно ребенка:

— Господин немножко устал. Пора в постель...

Как только хозяина опустили на диван, он сразу же захрапел. Матикайнены не прощались: госпожа Халонен обещала заехать к ним за Мирьей.

Выйдя на улицу, Матикайнен сказал Мирье, словно она была в этом виновата:

— Ну и поручение досталось мне от общества! С какими только типами не приходится лясы точить.

Горничная Лиза-Мария, полная блондинка, стала убирать со стола. Хозяйка ловко и привычно помогала ей, стремясь скорее остаться одна.

Горничная и хозяйка обычно обменивались лишь самыми необходимыми словами и старались избегать друг друга. Несколько лет назад горничная остановила госпожу Халонен на лестнице и, опустив глаза, пролепетала:

— Госпоже... не следовало бы так часто отлучаться из дома. А то... а то я буду вынуждена уйти от вас.

Импи окинула взглядом ее раздобревшую фигуру и все поняла.

Потом она стала еще чаще и дольше бывать в городе, но Лиза-Мария со своей просьбой к ней больше не обращалась. Наоборот, казалось, что ей в тягость те редкие дни, когда хозяйка приезжала домой.

Из окон комнаты госпожи Халонен чистый, синий простор Хаапавеси казался еще более синим, чем с берега. Эта далекая синева озера действовала на Импи успокаивающе. Может быть, только это и тянуло ее иногда домой. В городе окна ее квартиры выходили на шумную улицу.

Госпожа Халонен открыла окно и придвинула к нему кресло-качалку. Было еще не поздно. Вдруг ее зазнобило — то ли от прохладного воздуха, то ли от храпа, который доносился из соседней комнаты.

Она сходила за шалью и по пути заглянула в трюмо. Из зеркала на нее устало смотрели серо-голубые глаза.

Она снова села в качалку. Годы и мечты не идут рука об руку. У времени свои законы, от которых оно не отходит ни на шаг, а человек не всегда может превратить свою мечту в законы жизни, — подумалось ей.

И в самом деле, жизнь Импи была полна исканий и разочарований. Родители, крестьяне средней руки, были людьми очень набожными. В таком духе они стремились воспитать и дочь. Но Импи рано начала читать не только Библию и катехизис, но и светскую литературу. От верующих родителей она унаследовала одну черту, которая всю жизнь выводила ее на дорогу исканий, — она стремилась помогать тем, кто жил в горе и нужде, а таких вокруг себя она видела слишком много. Пожалуй, именно поэтому она решила стать врачом. Но через год была вынуждена прервать учебу. Вскоре встретилась с Арно Халоненом, сыном владельца богатого поместья. Арно тоже оставил университет, и таким образом они оказались товарищами по несчастью. Правда, с той разницей, что у нее не хватило на учебу денег, у него — способностей.

Перед войной госпожа Халонен активно участвовала в деятельности разных благотворительных обществ, но ушла и из них. Она быстро поняла, что богатые дамы занимались благотворительностью от скуки, распускали друг о друге всякие сплетни и тратили на вечеринки с кофе больше, чем удавалось собрать для помощи нуждающимся. Да и в самой этой мелочной благотворительности было что-то унизительное. Госпожа Халонен не могла присутствовать при раздаче милостыни: она заметила, что действительно бескорыстную помощь оказывают друг другу лишь сами бедняки — без всяких обществ, речей и кофе, просто так, по-человечески.

Импи стала интересоваться рабочим движением. Ей казалось, что в нем она обретет цель своей жизни. Здесь люди говорили о том, о чем она сама мечтала, — о великом всеобщем равенстве и братстве и ни слова о насилии. Потом случайно она оказалась среди людей, которые совершенно иначе говорили об этих вещах, и поняла, что есть два рабочих движения. Понемногу Импи начала сознавать, что она ошиблась, что те, кто красиво рассуждают о всеобщем равенстве и братстве, в своих действиях исходили из иных принципов. Но она уже не могла примкнуть и к тем, чью правоту она поняла. Чтобы пойти с этими новыми людьми, бороться за новые идеи, нужно было быть душевно сильной, целеустремленной, а она чувствовала себя усталой, у нее уже не было той одержимости, с которой она отдавалась прежним увлечениям. К тому же что-то в этих новых людях казалось ей непонятным, чуждым, для нее неприемлемым. Она оставалась женой преуспевающего предпринимателя и, хотя держалась в стороне от людей своего круга и их взглядов на жизнь, все же полностью оторваться от них не могла.

Потом Импи нашла занятие, которое ее увлекло: она решила посвятить свою жизнь делу мира и дружбы. Началось это уже в годы войны. Толчком послужила встреча с крохотной синеглазой девочкой, которую она увидела в нетопленом и грязном бараке концлагеря. Госпожа Халонен ужаснулась тому, что увидела в лагере, жизнь пленных потрясла ее. Не хотелось верить, что это ее земляки, финские солдаты, так жестоко, по-зверски обращаются с людьми. И госпожа Халонен приняла решение: во что бы то ни стало спасти девочку.

Она никогда не могла простить мужу, что он запретил ей взять ребенка. Отвезя девочку к Матикайненам, госпожа Халонен почувствовала, что этот ребенок стал ей еще дороже, стал частью ее жизни. Матикайнены отказались от денег на содержание Мирьи, но они принимали их, если речь шла о помощи обществу «Финляндия — СССР». Не был Матикайнен и против того, что Мирья устроилась на работу по рекомендации госпожи Халонен и жила у нее в городе.

Из кабинета Халонена доносился громкий храп, от которого у Импи по спине пробегала дрожь. Ее отношения с мужем были довольно странные. Она никогда не любила Арно, даже когда обвенчалась с ним, но и не сожалела, что вышла за него, хотя впоследствии муж опостылел ей. Импи была из тех женщин, для которых брак дело второстепенное. И никогда она не изменяла мужу, хотя такие разговоры ходили.

Ей казалось, что в мире она любила только одного человека. Да и то это было почти двадцать лет назад. Молодой врач-практикант Калерво Похьянпяя пригласил ее поехать с ним поразвлечься на две недели в Стокгольм. Вернувшись, они не поженились и даже не переписывались. Калерво только поставил ее в известность, что он обручен. Импи ответила тем же, хотя предприняла этот шаг уже после получения телеграммы. Позднее она узнала, что Похьянпяя погиб в годы войны на Карельском перешейке. Иногда вечерами, когда на душе было тоскливо, она думала о Калерво, строя вокруг его имени воздушные замки.

Арно Халонен и боготворил жену, и боялся ее. Боготворил потому, что действительно любил ее, и его привязанность к ней становилась сильнее потому, что он никогда не мог завладеть ее сердцем и видел ее только изредка. Боялся потому, что в известной степени был зависим от нее. После войны Импи принимала участие в раскрытии одного большого тайного склада оружия. Один из главных преступников успел в последний момент сесть на пароход и улизнуть из страны. Он так спешил, что не успел оформить свои финансовые дела... И деньги остались у Арно Халонена. Единственный человек, который мог бы это доказать, была Импи. Она могла бы внести ясность и в кое-какие другие вопросы, связанные со складом оружия и именем ее мужа. Импи не сделала этого, но Халонен знал свою жену: если ей вздумается затеять дело, она пойдет на все.

Вот почему достаточно ей было сказать одно слово, как муж был готов сделать что угодно.

Она знала, что в мире редко встречаются такие сложные натуры, как ее муж. Говорят, что коммерческое дело — холодное и жестокое и пьяницами там становятся одни неудачники. Халонен преуспевал и пил. Опьянев, он говорил на вульгарном, иногда даже неприличном жаргоне. Трезвый, и среди людей своего круга он становился изысканно вежливым. Он был жаден до бесцеремонности, циничен даже по отношению к своим компаньонам, и сердце его не дрогнуло, когда он отобрал землю у своего отца, да притом так умело, что старику даже на смертном одре не пришло в голову, что сын ограбил его. А начав кутить, он мог бросать на ветер целые миллионы. Привязанность его к жене, похожая на привязанность хорошо вышколенной собаки, не мешала ему водиться с другими женщинами. Господин Халонен был ярым врагом коммунизма, но, будучи дальновидным дельцом, он стал активным сторонником дружбы с Советским Союзом и внешне относился к коммунистам» своей страны доброжелательно.

Вечерело. Храп в соседней комнате стал тише. Муж мог проснуться с минуты на минуту. Импи встала, быстро собралась и пошла в гараж.

Мирья боялась, что госпожа Халонен передумает и отложит отъезд на завтра. Она была добросовестной служащей и ни в коем случае не хотела опаздывать на работу. Услышав стук в дверь, Мирья облегченно вздохнула.

Алина уже успела накрыть на стол и стала подавать кофе. Госпожа Халонен торопилась. Дорога проходила под окнами их дома, и ей не хотелось, чтобы муж видел, как она уезжает. Но из вежливости она все-таки села за стол и выпила чашку горячего черного кофе. Потом бодро встала и, помахав рукой, потащила Мирью за собой к выходу. Матти и Алина вышли во двор проводить их.

Проезжая мимо своего дома, госпожа Халонен не оглянулась, а только прибавила газу. Роскошный лимузин с легким шелестом несся по асфальтированному шоссе. Мирья перебирала в памяти события за день. Обычно она приезжала в местечко на несколько часов и только расстраивала родных. И на этот раз она не успела толком поговорить с отцом и матерью. Нийло тоже обиделся: они так мало смогли побыть вместе. Да и у постели больной Лейлы тоже надо было посидеть подольше. Мирья вздохнула: вечно приходится спешить.

Госпожа Халонен вела машину и о чем-то думала. Мирья опять вспомнила Нийло и вдруг решилась:

— А вы случайно не слышали, где нужны квалифицированные конторские работники?

— Конторские служащие бывают всякие. Кого ты имеешь в виду?

— Да я так, вообще... — Мирья не хотела называть имени Нийло. — Ну, например, если человек окончил коммерческое училище.

Госпожа Халонен сбавила ход — спешить им все равно было некуда — и заговорила вкрадчивым назидательным тоном, каким обычно беседовала с Мирьей:

— Видишь ли, в этой отрасли у нас безработицы нет. Конечно, люди меняют место работы, но это волен каждый сам решать. Все ищут места получше...

Немного помолчав, она продолжала:

— Если взять проблему безработицы в целом, то левые газеты сильно преувеличивают. Допустим, число безработных даже соответствует действительности, все равно к этому надо относиться очень осторожно. Ведь все находят какую-то временную работу. Кто у нас сидит без работы? Это или люди без квалификации, или мелкие землевладельцы, которые не заняты на своих участках целый год. Значит, встает проблема повышения квалификации и организации различных работ там, где существует так называемая сезонная безработица... В Финляндии теперь решаются проблемы и посложнее...

Мирье нравилось слушать ласковый и спокойный голос Импи, хотя в нем и сквозили поучающие нотки. Она верила тому, что говорила госпожа Халонен, — ведь Импи желала ей только хорошего. Правда, Мирья не раз задумывалась: почему взгляды госпожи так противоположны взглядам отца. Мирья соглашалась про себя, что левые газеты могут, конечно, освещать факты односторонне. Но одно только оставалось ей непонятным: если среди конторских служащих нет безработицы, почему Нийло не может найти работу.

В квартире госпожи Халонен было как-то особенно легко дышать: комнаты большие, светлые, нет ничего лишнего, все на своем месте. Они приготовили кофе и, как обычно, пили его в просторной гостиной за широким низким столом, за которым уместилась бы большая семья. Приятно было, развалившись в удобном кресле, листать газеты и беседовать.

— Ты целый день провела у Матикайненов? — Импи не хотелось произносить слова «дома».

— Я гуляла немного... Потом забежала к Лейле.

— Это к той, что учится в институте Сирола? В общем- то, она кажется неплохой и веселой девушкой. Ну, и что нового она рассказала тебе?

— О Кирсти. Вы ее не знаете. — Мирья еще не привыкла говорить с Импи на «ты». — После фестиваля Кирсти получила от советского парня-переводчика посылку с пластинками, но не хочет даже написать ему, поблагодарить. Разве это хорошо?

Госпожа вздохнула:

— Да, Мирья, это нехорошо... — Она пыталась поставить стоймя сахарные щипцы на столе. — За пластинки, разумеется, следовало поблагодарить. Но я сейчас подумала о другом... Видишь ли, Советский Союз — великая и могучая страна. В настоящее время ее отношение к Финляндии дружественное. Эту дружбу надо беречь как маленького ребенка, чтобы она развивалась и крепла. Если она нарушится — будут ужасные страдания, тысячи, десятки тысяч сирот... Нет благороднее дела, чем укреплять эту дружбу.

Госпожа встала и взяла со столика журнал «Советский Союз».

— Вот посмотри... Этот журнал издается в Москве на многих языках, в том числе и на финском. Видишь, бумага какая хорошая, а иллюстрации... Это очень дорогое удовольствие — издавать такой журнал на языке маленькой страны... А вот о чем я думаю: что, если каждый гражданин Финляндии будет получать оттуда посылки? Была я как-то в одной семье. Прихожу — все сидят у приемника и слушают Москву... И соседи с ними. Ответили на мое приветствие и предложили стул: сиди, мол, и тоже слушай. И знаешь, Мирья, мне тогда стало страшно — что же будет с нашей маленькой страной?

Мирья сидела, подпирая рукой щеку, и, пожалуй, впервые за многие годы не совсем понимала госпожу Халонен: что же ее страшит? Ведь она так хорошо говорит о необходимости для Финляндии дружить с Советским Союзом. Мирья встала с кресла, подошла к книжной полке, взяла энциклопедию и стала перелистывать ее.

— Что ты ищешь?

— Да вот не знаю даже, в каком году Чайковский родился.

— Он жил до революции. — Импи тоже поднялась. — За пластинки, конечно, следовало поблагодарить... Не пора ли нам, Мирья, спать?

Мирья тщательно изучила объявления в газетах и обзвонила все учреждения, где могла оказаться работа для Нийло. Но безработных служащих в городе было и без него немало. Иногда ее спрашивали: кто звонит?

— Из отделения общества «Финляндия — СССР», — говорила она как можно вежливее, но скоро перестала отвечать так, потому что после этих слов на другом конце нередко вешали трубку.

— Знакомая ищущего работу, — коротко стала говорить она. Иногда ее просили позвонить через несколько дней. Мирья записывала номера и звонила снова, но безуспешно.

Лучше всего, конечно, было бы обратиться к госпоже Халонен, у которой такие обширные связи и авторитет, но Мирье не хотелось этого. Госпожа и так много сделала для нее; кроме того, девушка стеснялась признаться ей, что так обеспокоена судьбой Нийло.

Настал день, когда советские туристы должны были проехать мимо их города. В отделении общества к встрече особо не готовились, поскольку туристы пробудут на их станции каких-нибудь десять минут. Сегодня Мирья позавидовала госпоже и господину Халоненам — они сопровождали двух туристов, приехавших ранее. Халонены уехали с ними в лес, где руководимая Арно акционерная компания вела заготовки. Оттуда они должны были приехать прямо на вокзал.

Мирья решила во что бы то ни стало повидать туристов и вручить им кое-какие подарки. Она купила деревянную статуэтку, изображающую старого финна, куклу в национальной одежде и кожаный бумажник, украшенный финским пейзажем.

День выдался горячий. Мирье поручили продать билеты на советский фильм «Судьба человека», который должен был демонстрироваться в 6 часов.

В полдень приехал Нийло. Он постеснялся зайти к Мирье, и ей пришлось бежать в парк, где они договорились встретиться.

То ли оттого, что сегодня было так много дел, то ли оттого, что так ярко светило солнце, настроение у Мирьи было приподнятое, радостное. Светлые волосы ее развевались, когда она, перебежав улицу, влетела в парк. Именно такой Нийло хранил ее в своей памяти. Он обрадовался, увидев девушку, и по ее радостному лицу решил, что она принесла добрые вести.

— Хорошо, что ты приехал, — Мирья бросилась к нему. — Но мне сейчас ужасно некогда, Нийло, ужасно... Надо идти продавать билеты, вечером — советская картина, а потом надо мчаться на вокзал к туристам. А потом... потом я свободна весь вечер.

— А куда мне сейчас идти? — растерялся Нийло.

— Пойдем со мной продавать билеты, а затем в кино.

— А тебе обязательно нужно смотреть этот фильм? — спросил Нийло. — Продай билеты, и пусть другие наслаждаются. Там ведь одна политика и пропаганда.

— Слушай, давай не будем сейчас препираться, — серьезно сказала Мирья. — Я не могу не идти и хотела бы, чтобы и ты был вместе со мной. Иначе...

— Ну что ж, давай... — смутился Нийло. — Я только думал, что...

— Значит, договорились. А теперь — пошли.

Отделение общества «Финляндия — СССР» помещалось в старом каменном здании. Войдя со двора через низкую дверь, Мирья и Нийло поднялись по крутым ступенькам узкой лестницы на второй этаж. Узкий темный коридор, двери — точно в купированном вагоне. На одной из них вывеска: «Отделение общества «Финляндия — СССР».

Нийло остался в коридоре. В ожидании Мирьи он разглядывал массивные стены здания: «Наверно, дом из самых старых в городе».

Отделение общества помещалось в двух комнатушках. Книги, подшивки газет, советские фотоальбомы, подарки гостей из Советского Союза — все это занимало так много места, что в две комнаты с трудом втиснулось три небольших стола.

Секретарь отделения Танттунен, уже немолодой, сухопарый и седой, продавал билеты. Покупателей было четверо, больше в комнату и не вошло бы.

— Пожалуй, лучше отнести билеты прямо на предприятия, — сказал Танттунен, обращаясь к Мирье. — Вот адреса.

Адреса Мирье были знакомы. Она взяла пачку билетов и вышла.

— Так быстро? — удивился Нийло.

Но Мирья потянула его за рукав.

— Пойдем в город. За мной!

Сначала зашли в городской магистрат. Здесь Мирья была впервые. Оставив Нийло во дворе, она поднялась по широкой лестнице мимо важного швейцара. Побродив по гулким просторным коридорам, Мирья нашла нужную комнату. Высокая худощавая госпожа в роговых очках уставилась на вошедшую девушку.

— Что ж, попытаюсь продать, — сухо ответила госпожа, — раз ваши так просят. Конечно, десять билетов много, самое большее — пять. Надеюсь, вы понимаете, что люди не очень охотно идут на такие фильмы, разве только из любопытства.

Вся робость слетела с Мирьи, и она решительно заявила:

— Дело ваше. Мы только не хотели оставлять магистрат без билетов. Значит, пять?

Госпожа заулыбалась.

— А вы, оказывается, не из робких... Давайте пятнадцать.

Мирья лукаво улыбнулась. Госпожа пояснила:

— У нас в магистрате больше пяти в самом деле не возьмут, но у меня есть знакомые...

Затем Мирья и Нийло поехали на вокзал. Среди живописного соснового бора поднимались окруженные строительными лесами стены нового здания, которые собирали из блоков при помощи крана. Наверху воздвигали стены, а внизу уже отделывали помещения изнутри.

По зданию гулял холодный влажный ветер. Лавируя между кучами кирпича и глины, Мирья и Нийло выбрались на светлую площадку. Здесь Мирья чуть было не сбила с ног светловолосого мужчину, в котором она узнала жильца того дома, где они жили с госпожой Халонен. По утрам, ровно в восемь, в любую погоду — и в дождь, и в зной — этот господин прогуливался по двору с огромной, свирепой на вид овчаркой. Мирья привыкла видеть его всегда в изящном костюме, важным и неторопливым. Сейчас на нем был чистый комбинезон.

— Каким ветром вас сюда занесло? — мужчина изучающе оглядел ее.

— Я продаю билеты на советский фильм «Судьба человека». Может быть, желаете?

— Нет, избавьте. Я сам знаю, на какой фильм мне идти, и не имею обыкновения покупать билеты с рук — на то есть касса.

Он повернулся с важным видом и пошел. Мирья показала ему вслед язык. Нийло рассмеялся: такого он не ожидал от нее.

На втором этаже в большой светлой комнате настилали пол. Мирья уже на пороге поздоровалась с рабочими и, стараясь не мешать, прошла к широкоплечему высокому мужчине, подгонявшему доски. Видимо, что-то было не так, потому что он снял доску и стал подбирать другую.

— А, Мирья! — произнес он вместо приветствия.

Рабочие не прервали своих дел, только приветливо заулыбались.

— Это и есть дочурка Матикайнена? — спросил незнакомый Мирье рабочий с рябым от оспы лицом.

— Она самая.

— Когда-то мы сидели в одной тюрьме. С Матикайненом, конечно. Ну, как он поживает?

— Хорошо. — Мирья с любопытством рассматривала рябого рабочего. Отец много рассказывал о тех, с кем он сидел в тюрьме. И Мирья знала их всех по фамилиям. Интересно, кто же этот рабочий? Мирья видела только старого коммуниста Нуутинена, который часто заходил к отцу.

— Ишь какой красавицей стала! Молодец! — говорил рабочий, нажимая на рубанок.

— Ну, что хорошего скажешь, Мирья? — спросил широкоплечий рабочий.

— Вот принесла билеты в кино. Начало в шесть... «Судьба человека».

— Это по рассказу Шолохова, что ли?

— Да, по Шолохову.

— Ну тогда пойдем. Сколько билетов принесла?

— Берите хоть тридцать.

— Мы пойдем туда все. Оставь штук семьдесят.

Мирья растерялась.

— Как же быть? Надо же и другим...

— Не один день будут фильм крутить. Ты не жадничай, слышишь?

Мирья оставила семьдесят билетов и решила сразу же позвонить Танттунену.

К четырем часам билеты были проданы. Только теперь она почувствовала усталость. С Нийло пот бежал ручьями.

Мирья на минутку забежала в отделение общества и быстро вернулась.

— Билетов больше нет, — огорченно сообщила она Нийло. — Но для тебя удалось достать. А я пройду так.

На улице она сказала тоном, не терпящим возражений:

— Мы проголодались и зайдем в ресторан. И не смей спорить со мной — платить буду я. Ты сегодня мой гость.

Зал, арендованный обществом «Финляндия — СССР» на этот вечер, вмещал человек двести. У входа собралось немало желающих попасть в кино. Поставили дополнительный ряд стульев, но все равно всех вместить не удалось.

Нийло был удивлен. Ему не раз твердили, что на советские фильмы никто не ходит, что это сплошная пропаганда. Поведение господина, которому Мирья показала язык, выглядело естественным, но рабочих, потребовавших такое количество билетов, он уж не понимал. Ведь на другие фильмы билетов сколько угодно. И что их так тянет на советский фильм? Ну конечно же там будет праздничная демонстрация, лозунги, станки в цветах, главный герой держит речь перед большой аудиторией и, наконец, свадьба опять демонстрация. Такое представление о советских фильмах сложилось у него по рассказам других.

Свет погас. Но на экране был не парад и не праздничная демонстрация. Ранняя весна, голая равнина, два человека в ватниках и маленький мальчик. В зале стало тихо. Слышится только степенный разговор двух мужчин на непонятном языке и приглушенное стрекотание киноаппарата. За разговором можно было следить по финским титрам. Один из русских, человек с лицом, изборожденным глубокими морщинами и с усталыми глазами, в которых оставили свой след пережитые им страдания, рассказывал о своей судьбе.

В зале более двухсот человек, более двухсот людских судеб. У одних за плечами долгий и сложный жизненный путь, другие только в самом его начале, когда еще не считают километровых столбов и ноги не сбиты в кровь. Есть тут и люди, которые в бурном восемнадцатом году сражались с оружием в руках, а потом прошли через тюрьмы и лагеря. Они знали и победы, и поражения, знали, что такое работать в поте лица и что такое быть без работы. Были и такие, кто видел эти же события, развертывающиеся на экране в другом свете. На войну каждый из сидевших в зале уходил по-своему: большинство — неохотно, по принуждению, но находились и такие, кто надеялся поживиться на войне. А общим было кровавое отступление желание поскорее покончить с войной. Кое-кто знал о минувшей войне только то, что читал и слышал о ней. Разные люди и разные книги рассказывали по-разному.

Сейчас двести человек объединяло одно стремление — узнать, какой была война для той стороны и что это за народ, которого не могла сломить никакая сила. Многие из зрителей восхищались этим народом, сочувствовали ему. Некоторые пришли на фильм из любопытства, а были и такие, в которых могущество этого народа побуждало страх.

Затаив дыхание, Мирья жадно следила за тем, что происходило на экране. Это — ее народ! Народ, который вынес такие страдания, вот такими жертвами отстоял свою свободу и теперь занят мирным трудом. Она видела его только на экране, читала о нем только в газетах, слушала о нем только по радио. Когда Андрей Соколов сказал чужому ребенку, что он — его отец, и мальчик вне себя от радости бросился на шею этому обросшему бородой человеку в телогрейке, Мирья не могла сдержать слез.

Сирота, у которого война отняла отца и мать... Судьба мальчика так похожа на ее судьбу. Ведь и ей было в годы войны столько же. Разница только в том, что между ней и родиной навсегда пролегла граница и что приемный отец ее — гражданин другого государства. Но Мирье он так же дорог, как Андрей Соколов этому мальчику.

Нийло громко засопел и полез за платком, Мирья уголком глаза взглянула на него: юноша был растроган, хотя и не хотел показывать этого. В конце фильма он наклонился к ней и с деланным спокойствием спросил:

— Этот Соколов безработный, что ли? Почему он скитается?

— Как так безработный? — удивилась Мирья. — Разве ты не видел, как много у них разрушено и сколько надо строить. Он только без дома и без семьи...

Зажегся свет. Люди остались на местах, словно ожидая продолжения, потом стали не спеша вставать и продвигаться к выходу.

Картина взволновала Мирью, но она не забыла и о другом — до прихода поезда оставалось всего пять минут. До вокзала она доберется в лучшем случае за десять минут.

Нийло думал о своем:

— Да, немало досталось и этому народу.

Выбравшись на улицу, Мирья беспомощно развела руками: такси, как назло, не оказалось поблизости. Тогда она, не тратя времени, побежала на вокзал. Нийло с трудом поспевал за ней.

Они пробежали несколько кварталов. Перед самым вокзалом позади вдруг засигналила машина. Лимузин госпожи Халонен притормозил у тротуара. Мирья обрадовалась, привычно рванула заднюю дверцу и, вскочив в машину, чуть было не села на колени полной женщины. Рядом с женщиной сидел незнакомый черноволосый мужчина. Мирья сразу же сообразила, что это и были советские туристы, первые советские люди, которых ей довелось увидеть.

Дверца захлопнулась, и машина поехала. Госпожа Халонен по-фински сказала гостье:

— Это — сотрудница общества Мирья Матикайнен.

— Рада познакомиться, — ответила женщина тоже по-фински и подвинулась, освобождая место. — Я Айно Андреевна Лампиева. А это Павел Иванович.

Мирья буквально пожирала гостей глазами. У женщины были темно-каштановые пышные волосы и круглое лицо, которому очень шла сердечная улыбка. Потом Мирья спохватилась: «А Нийло? Ну ничего. До вокзала рукой подать. Дойдет».

— Останьтесь с нами хотя бы на сутки, — умоляюще попросила Мирья.

Айно Андреевна показала на часы. До поезда оставались минуты. Другие советские туристы ждут их на перроне. Говоря это, Айно пристально глядела на Мирью.

— Что вы так... смотрите на меня? — растерялась Мирья.

— Ваше лицо мне удивительно знакомо, — ответила Айно.

— Вряд ли вы когда-нибудь встречались, уж поверьте мне, — усмехнулась Импи Халонен. — Вот и приехали.