Границу между государствами весна не признавала. Она одинаково растопляла снега и ломала льды по обе ее стороны — и на берегу Ботнического залива, и на берегу Белого моря. Лед на Туулиёки вздулся и стал синим, река начала высвобождаться из-под ставших для нее тесными покровов. На улицах поселка Туулилахти было уже совсем сухо. Песчаная почва быстро всосала в себя растаявший снег. На стенах новых домов и на бревнах, лежавших в штабелях под лучами солнца, выступили капельки смолы — прозрачные, желтоватые, чистые, но на руках и на одежде строителей от них оставались грязные пятна.

Потом, словно стыдясь своей наготы, принялись наряжаться в зеленую одежду березки.

У Елены Петровны и Воронова в столовой были постоянные места за одним столиком. Все привыкли к этому и старались не занимать их стол. Правда, в столовой всегда было свободно: семейные питались дома, а молодожены, которых в Туулилахти становилось все больше, брали обеды на дом.

Прорабу и начальнику некому было готовить. Они ходили в столовую три раза в день. Елена Петровна всегда точно в определенные часы, а Воронов — когда успевал. Так что им редко приходилось обедать вместе. Правда, иногда они специально договаривались встретиться в столовой: здесь было очень удобно решать и производственные вопросы, никто не врывался, не прерывал, и можно было не спеша, спокойно поговорить.

Вот и сегодня они обедали вместе. Елена Петровна собиралась, как только примут заказ, посоветоваться, как лучше настлать разделочную эстакаду и весь нижний склад. Сорокамиллиметровые доски — слишком шаткое основание. Потом, чего доброго, придется настилать заново. А четыре тысячи квадратных метров — это не шутка.

Подошла официантка.

— Мне «мясо по-домашнему», — решила Елена Петровна.

Воронов усмехнулся:

— И мне тоже хочется по-домашнему.

Это отбило у Елены Петровны охоту говорить о нижнем складе. Они молча ели «мясо по-домашнему». Потом, когда принесли блины со сметаной, Воронов как бы между прочим обронил:

— Дома я любил блины чуть подрумяненные. В столовой так не умеют готовить.

Елена Петровна кивнула:

— Их надо печь на маленькой сковородке на углях.

Вместе они вышли из столовой. Переходя через реку по понтонному мосту, Елена Петровна спросила:

— Вы говорили о новом инженере по монтажу машин. Скоро ли он прибудет?

— Обещали скоро. Прямо из института.

— Молодым дорога! — Елена Петровна улыбнулась и вздохнула.

Воронов спросил с участием:

— А как у тебя с учебой? Трудно?

— Конечно, в таком возрасте. Скоро опять сессия.

— Если нужно будет и, если смогу, охотно помогу.

Елена Петровна не могла сдержать улыбки, когда Воронов, положив руку на сердце, добавил:

— Но ты такая гордая, что, конечно, не попросишь помощи.

Так они говорили всегда — говоря о служебных делах на «вы», а в остальном — на «ты».

Воронов протянул ей руку, помогая взбираться по крутой тропинке. Было очень скользко. Без помощи Воронова она, пожалуй, не устояла бы на ногах.

И вдруг...

Вдруг раздался оглушительный взрыв: взметнулось пламя, полетела земля, камни...

Они ничком бросились на землю. Им обоим показалось, что они перенеслись назад, в страшные годы войны. Елена Петровна, словно наяву, услышала испуганный голос своей дочурки: «Ма-а-ма!», а Воронову почудилось, что он снова где-то в Восточной Пруссии. Они прижались к земле, ожидая следующего взрыва. Воронов лежал лицом к земле, и ему вспомнилась одна картина. Где же это было? Ах да, в Германии, уже после войны. Немецкие женщины и дети устроили воскресник по очистке школы от мусора и хлама, оставшихся от какого-то немецкого подразделения. И вдруг раздался взрыв. Тогда тоже в первые секунды после взрыва царила зловещая, тугая тишина. Люди ждали следующего взрыва. Но его не последовало. А раздались отчетливо резкие после такой тишины крики и плач: плакали раненые дети и женщины. Вернее, это был даже не плач, а что-то более страшное, душераздирающее, это была боль, помноженная на ужас. Это было страшнее, чем взрыв. Люди, недавно освободившиеся от кошмаров войны, теперь снова увидели ее зловещий оскал. Это взорвалась мина, подложенная немцами в свою же школу. Она предназначалась, конечно, для противника, но погибли свои же, немцы. А ведь что-то подобное получилось у них со всей затеянной фашистами войной.

Это сравнение пришло Воронову в голову, конечно, не в это мгновение, когда он лежал, припав к земле, и в глазах быстро мелькали какие-то искры. Он задумался над этим после, уже вечером, когда лег спать и никак не мог заснуть: как только он закрывал глаза, опять видел взрыв.

Мягко шлепнулись последние куски земли, и настала тишина. Она казалась бесконечно долгой. Потом они услышали встревоженные крики. Елена Петровна и Воронов вскочили на ноги и ринулись к стройке, где еще расходился синий дым. Сбегались люди, что-то спрашивали друг у друга и размахивали руками.

Первое, что они увидели, было окровавленное лицо экскаваторщика Николая Никулина. Из-под ковша машины поднимался дым, торчали стальные зубья, обезображенные и беспомощные. Передняя часть машины была расплющена. Никулин ощупывал лицо и удивленно рассматривал окровавленные руки. Воронов крикнул:

— Николай, видишь меня?

— Конечно, вижу — пробормотал парень.

— Ну глаза, значит, целы, — Воронов немного успокоился.

Все недоумевали: откуда взрыв? Наконец Вася Долговязый пояснил:

— Это все она... война.

Оказалось, экскаватор подорвался на противотанковой мине. Никто не мог объяснить, почему она не взорвалась раньше, хотя здесь проходили автомашины, тракторы, ее не заметили и минеры, прочесывавшие в свое время эти места. Потом, тоже давно, здесь рыли котлованы строители. И сколько же лет мина может оставаться опасной?

Воронов продолжил мысль Васи Долговязого:

— Да, мы уже стареем, дети уже выросли, внуки появляются, а война все еще напоминает о себе.

Из строящегося здания вышел Петриков, весь в глине, в волосах песок и стружки, глаза испуганные и злые. Среди сбежавшихся на место происшествия была и его жена Ирья. Она бросилась к мужу, стала судорожно ощупывать его, но быстро успокоилась, не увидев на нем крови. А он, не замечая жены, уставился округлившимися глазами на начальника и заговорил отрывисто, дрожа от гнева:

— Техника безопасности... 3-забота о людях... Говорить вы м-мастера, любо слушать! А все это — фальшь, обман... Вам главное план, а не люди! Н-не могли р-разминировать. П-п-пусть, мол, п-п-подрываются. Нет, это так вам не п-пройдет!

Ирья поддакивала мужу, злобно поглядывая на Воронова:

— Да не у всех же дети, есть люди поумнее других...

Елена Петровна успокаивала их:

— Николай Карлович, Ирья, что же вы... Ничего же не случилось...

— Не случилось — и говорить не стоит, да? — Ирья набросилась на нее. — А когда у человека голову оторвет, тогда говорить будет поздно. Тебе легче, Елена Петровна, твое дело ходить да командовать. Ты была далеко, когда тут людей калечило...

Вася Долговязый прервал ее:

— Болтай, да знай меру. При чем тут Елена Петровна или другие?

Ирья, по-видимому, сама спохватилась, что наговорила лишку, и сказала примирительно Елене Петровне:

— Я — вообще... Когда людей калечат, понимаешь... И так немало калек!

Воронов не обиделся ни на Ирью, ни на ее мужа. Ведь не все могут взвешивать свои слова, когда рвутся мины. Он словно оправдывался:

— Кто же знал. Вот Микола Петрович старый подрывник. Надо будет нам еще раз пощупать, что и где.

Микола Петрович Степаненко стоял на дне воронки, руками разрыхлял землю и со знанием дела промолвил:

— А здоровая была штуковина, ничего не скажешь! Миноискатель надо достать, Михаил Матвеевич. А то без него, пожалуй, можно и к праотцам отправиться, вне очереди.

Петриков тоже переменил тон:

— Да тут нужны специалисты, Михаил Матвеевич.

— Вообще-то да, — согласился Воронов, — но я тоже в войну с ними дело имел, с минами то есть. Сапер как- никак. А вы идите помойтесь. Да, пожалуй, и переоденьтесь.

Воронов даже не заметил, когда появилась Айно Андреевна со своей врачебной сумкой.

Она вымыла и забинтовала лицо Николая. Его жена Анни стояла рядом и беспомощно всхлипывала. Рабочие толпились у разбитого экскаватора, обсуждая случившееся.

Айно Андреевна привела Николая в больницу, где снова промыла раны, перевязала их и наложила швы. Она хотела было оставить Николая в больнице, но Николай и его жена запротестовали, и она проводила их домой.

Больше, чем с раненым, врачу пришлось повозиться с его матерью: увидев сына, всего перебинтованного, с кровью, выступившей на повязках, Ивановна истошно закричала и бессильно упала на стул.

Сев на край кровати, Николай попросил зеркало, с минуту всматривался в него и потом, смеясь, спросил:

— Анни, ты узнаёшь меня?

Белокурая, слегка скуластая Анни казалась совсем девчонкой, хотя была замужем уже три года. Она вытерла слезы, посмотрела на мужа и заулыбалась:

— Да голос-то вроде твой...

Ивановна, наконец пришедшая в себя, начала ругать их:

— Нашли над чем смеяться!

Но Николай продолжал свое:

— Не прогуляться ли нам по поселку? Наверняка все разбегутся.

Это он сказал по-русски. Отчим, Микола Петрович, еще плохо понимал по-карельски. И поэтому в семье при нем больше говорили по-русски.

Микола Петрович Степаненко до войны работал мастером на каком-то заводике у себя на Украине. У него был свой дом, семья — двенадцать человек, садик и много цветов. А потом началась война, и за один день он потерял все — семью, дом и свой завод. В тот день Степаненко еще не был ни в армии, ни в партизанах, он собирался отправить семью подальше в тыл, а сам хотел устроиться мастером где-нибудь в прифронтовой полосе. Посадил жену и детишек на грузовик. Но не успела машина выехать за село, как налетели немецкие самолеты. И не стало ни машины, ни сидевших в ней людей. Так человек в одну секунду остался одиноким. После этого Степаненко не пошел на завод, а остался на территории, занятой врагом. За один день он научился уничтожать и убивать. Без чьего-либо приказа, без всяких связей, в одиночку, он стал подкарауливать отдельные немецкие машины, мотоциклистов и отправлять их на тот свет. Позднее встретил партизан и вступил в отряд. Так он и провоевал всю войну — сперва на Украине, потом в Карелии.

Когда кончилась война, Микола Петрович не мог вернуться на родину, где каждый тополь, каждый куст напоминал ему о потерянном и невозвратном. Он решил дожить остаток лет в чужих краях. Степаненко завербовался в Туулилахти, где после войны открылся сплавной участок и началось строительство поселка. Здесь пригодилась и полученная им на войне профессия — на сплавном рейде нужен был подрывник.

Новые места недолго были чужими. Скоро он привык и к Туулилахти, и его людям. И он решил навечно связать судьбу с Оути Ивановной. Поколебавшись, она согласилась, хотя ей было не очень-то удобно: как-никак, а она уже в годах, да и сын взрослый. Другой сын погиб на войне, а мужа убили местные кулаки, когда дети были еще совсем маленькие. Так из осколков разрушенных войной семей сложилась эта семья.

И жизнь пошла своим чередом. Степаненко и Оути Ивановна были на пенсии. Сын и невестка зарабатывали прилично. Была у них корова, небольшой огород и своя лодка, на которой выезжали в заводи Туулиёки и брали рыбу, как из своей кладовой.

На столе зашумел самовар. Оути Ивановна принесла рыбники и калитки. Микола Петрович провожал взглядом каждый шаг жены и сидел, ожидая еще чего-то. Когда сели за стол и Николаю подали еду на стул около постели, на лице Миколы Петровича появилось разочарование. Он даже пару раз кашлянул, чтобы напомнить, что ему чего-то не хватает. Но хозяйка и так помнила, только не спешила.

Степаненко кашлянул еще.

— Малтан, малтан, — усмехнулась Оути Ивановна, спокойно продолжая свои дела, — понимаю.

Она нарезала хлеб, положила масло на тарелку и разровняла его, не спеша стала разливать чай. Первый стакан снесла сыну, второй налила невестке, потом Миколе Петровичу. Но тот не притронулся к стакану, сидел и ждал...

Наконец Оути Ивановна вздохнула — не столько огорченно, сколько просто по привычке, и достала из кармана передника ключ на длинной и толстой ленточке. Микола Петрович заулыбался. Оути Ивановна открыла старомодный, окованный железом сундук. В их доме даже на входной двери не было замка: только на этом сундуке висел маленький блестящий замочек, но хранились в нем не ценные вещи и не деньги, а просто бутылка водки, из которой Оути Ивановна и теперь налила Степаненко ровно полстакана — как всегда, не больше и не меньше.

— На, — буркнула она, словно тот клянчил у нее водку целый день. Бутылка вернулась на дно сундука, замок щелкнул, и ключ исчез в кармане передника Оути Ивановны.

Микола Петрович кашлянул, выпил водку и понюхал кусок черного хлеба, тоже больше по старой привычке.

После войны Степаненко пристрастился к спиртному — от одиночества, с горя. Перебравшись к Оути Ивановне, он совсем бросил пить. Оути Ивановне казалось, что это слишком тяжело для него, и, когда Микола Петрович принес ей свою первую пенсию, она, к его изумлению, поставила перед ним полстакана водки и сказала коротко:

— Пей, хочется ведь...

И Микола Петрович пил, когда давали, а не давали — не пил:

— Нет так нет. Мне и не хочется.

И пил он только дома.

Поднявшись из-за стола, он закурил и подсел к Николаю, которого Анни кормила словно ребенка.

— Больше не хочу, — сказал Николай.

— Больно? — спросила Анни, осторожно дотронувшись до бинтов.

— Нет, нисколько.

— Ну, спи тогда. Мне пора на работу.

Оути Ивановна тоже вышла во двор, и мужчины остались одни.

— Ты не горюй, — начал Микола Петрович. — На войне бывает и смешнее.

Ничего смешного в сегодняшнем случае не было, но Николай не возражал, а Микола Петрович, усевшись на край кровати, продолжал:

— Это было, кажись, в конце июля сорок четвертого. Я тогда воевал уже в Карелии. Наша армия перешла в наступление на Масельском участке, и мы, партизаны, тоже давали белофиннам «прикурить». И вот как-то мы уже вторую неделю бродили по лесам, и дрались и, в общем, делали все то, что положено было делать. Харчи уже вышли, да и патроны были на исходе. Патронами нас обычно снабжали финны, но делали они это, конечно, неохотно. Ты меня слушаешь, Николай? Ну добре. Отправился я как- то вроде бы в разведку, поглядеть, как там дорога, свободна или нет. Дело было ночью. Чуть-чуть темнело. Ну, знаешь — летом. И вдруг откуда ни возьмись передо мной вырос финский солдат, такой старый, сгорбленный, намного старше меня. И получилось так, что мы оказались в пяти шагах друг от друга. Оба трохи опешили. А потом спохватились: кто кого опередит?.. У старика была винтовка за спиной, а у меня в руке револьвер. А это, знаешь ли, не одно и то же в таких случаях. До старика это, кажется, сперва не дошло. И мне пришлось разок пальнуть в воздух. Тогда и он смекнул, что к чему: поднял руки, повернулся спиной и бросил винтовку. Я вынул затвор, забрал патроны в карман и решил: нехай тащит свое ружье. С револьвером-то удобнее вести пленного, чем с его винтовкой. И вот пошли мы. А до наших было километра три с гаком...

— Так далеко в разведку в одиночку не ходят, — прервал Николай.

— Ты думаешь? — Микола Петрович обрадовался, что Николай слушает внимательно. — Не знаю, чему вас учили в армии в мирное время, а на войне, брат, всякое бывает, особливо если ты в партизанах.

— Конечно, — согласился Николай. — А был ли толк от него?

— Подожди, подожди. Все получилось совсем не так, как я думал. Он в самом деле казался старым и немощным. Веду я его и думаю: каких только стариков на войну не позабирали! Я говорю это потому, что «не цени собаку по шерсти». Старик плетется, едва ноги переставляет, так что приходилось мне его в спину подталкивать. Но потом этот бис как-то сумел повернуться и так хватил меня под дых, что только звезды из глаз посыпались. Револьвер выпал у меня из рук и сразу же оказался у старика. А я-то свой револьвер знал. Это была такая чувствительная штука, что стоило трохи нажать, как пальнет. А ему, револьверу-то, все равно, в чьей руке быть и в кого стрелять... Ну, ничего не оставалось другого, как теперь уже мне поднять руки. А старик-то был, видать, шутник. Сунул он мне свою пустую винтовку и лопочет по-своему, что, дескать, твой черед тащить.

Пошли мы туда, куда старик повел. Он идет, покрякивает да револьвером мне показывает, куда путь держать. Моим-то револьвером! И до чего мне обидно стало. Всю войну провоевал, а тут, когда победа на носу, — в плен идти! Решил: нехай застрелит, а до конца не пойду. А сам себе иду. На войне, брат, дырку в голову всегда успеешь получить, если ничего путного не придумаешь... Сначала нужно постараться, чтобы она была мало-мальски цела. Голова то есть.

И вот пришли мы к болоту, дюже топкому. Через него проложены тоненькие гнилые жердочки. Тут я и оступился. И сразу провалился по самую грудь в жижу, а ногами до дна не достаю. Аж стало мне трошки жалко, что такую грязную смерть себе выбрал. Такого чумазого ведь не то, что в рай, а и в ад не пустят. Успел все же ухватиться за жердь. А тот, вражина, сверху глядит, что со мной будет. Я барахтаюсь — ни туда ни сюда. Наконец старик протянул мне руку. И тут он дал промашку — как-никак мы ведь были на войне. Я дернул так, что старик свалился в болото. Тогда-то мы и схватились по-настоящему.

Если тебе, Николай, не доводилось бороться в трясине, то не берись, — разве только нужда заставит... Лучше борись на ковре или на траве. А нас нужда заставила, и мы боролись в болоте. Перед тем стариком, хотя он и был врагом, я готов снять шапку. В нем была сила и упорство настоящего лесоруба. Да и я был тогда помоложе. Не знаю, что бы со мною стало, если бы не револьвер. Ему, видишь, приходилось беспокоиться о револьвере, у меня же обе руки были свободны. А револьвер, слушай, Николай, был тогда дороже, чем ты думаешь. От него все зависело. А тот отказался от него. Видно, решил, что жизнь дороже. Это все и изменило. Каким-то чудом я оказался на жердочке с револьвером в руке. Трохи передохнул, пока мой сосед выбирался из болота. В свалке винтовка упала в трясину и патроны тоже посыпались из кармана. Я бросил затвор туда же. Нехай черти болотные стрелять учатся.

— И все началось сначала! — рассмеялся из-под бинтов Николай.

— Конечно. Револьвер-то у меня, а это такая штука, что не захочешь, а пойдешь. А выглядели мы куда как здорово! Оба с головы до пят в грязи.

— Ну и как, добрались до места или опять поменялись ролями? — Рассказ, видимо, заинтересовал Николая.

— Ни то и ни другое. Это-то и есть самое смешное. — Микола Петрович дотронулся до плеча Николая. — Слушай, что получилось. Пришли мы к реке. И когда были уже на середине моста, этот бис возьми и сигани в воду. Я нацелил револьвер и нажал собачку. Только щелкнуло, а выстрела не получилось. Подумал, что, видно, грязь попала, раз не стреляет. Снова взвел курок, нажал — опять то же. А старик мой тем временем выбрался на берег и утек в лес. Стал я разглядывать револьвер: что за оказия с ним приключилась? Угадай-ка, что с ним было? В нем не было ни одного патрона. Ты слышишь, Николай? Ни единого патрона. В моей руке была железяка весом в четыреста граммов, от которой никому ни жарко, ни холодно. А два человека разных держав, уже кое-что повидавших на веку, глядели на эту железяку как на какого-то идола! Вот я и говорю, что на войне случаются и совсем уж нелепые истории. — Немного помолчав, Степаненко добавил: — Нелепые, как и сама война.

Степаненко постучал мундштуком по папиросной коробке, задумчиво глядя на темнеющие окна. Откуда-то доносилось мычание коров. Вероятно, стадо возвращалось домой. По улице протарахтел грузовик. Старый соседский пес выскочил со двора и с лаем понесся за машиной.

Словно продолжая какую-то невысказанную мысль, Степаненко промолвил:

— А у тебя, Николай, все впереди. И дай бог, чтобы тебе не пришлось исходить тех дорог, что прошли мы. Военных дорог то есть. Ну как, сильно болит? Нет? Ну тогда спи. А я пойду прогуляюсь.

Степаненко шел по поселку, сам не зная куда. Вечером можно было завернуть к кому-нибудь из знакомых, поболтать часок-другой, а сейчас все были на работе. Прошли две хозяйки с продуктовыми сумками в руках. По другой стороне улицы знакомый паренек тащил тяжелый ящик инструментами, то и дело останавливаясь, чтобы сменить руку. Мимо прошла почтальонша. Мимоходом она сообщила Степаненко, что уже занесла газеты ему домой, и спросила:

— Как Николай чувствует себя?

— Уснул. Ничего страшного с ним не случилось.

Раньше по привычке спрашивали о здоровье Миколы Петровича, теперь — Николая. Вот и вся разница.

Можно было бы заглянуть в клуб, но и там в это время никого нет. Невестка Анни, заведовавшая клубом, приклеивала на доску объявлений какую-то афишу. «Всегда она что-то приклеивает. Наверно, опять занятие кружка». Степаненко, как и многие в поселке, сперва посещал кружки технической учебы. Кружков было много: штукатурного и малярного дела, монтажников и электриков, не говоря уже о драмкружке. Но скоро старик почувствовал себя вроде бы лишним: учиться в его возрасте было ни к чему, а учить других он не мог. Однажды он попытался выступить на занятии кружка монтажников. Его вежливо выслушали, а потом руководитель, молодой инженер, сказал: «А теперь, товарищи, продолжим занятия». И начал чертить на доске какие-то кривые многоугольники и делать сложные расчеты, в которых было больше букв, чем цифр. Старик ничего не мог в них понять, тихонько пробрался к двери и удалился.

«А мины-то всё еще грохают», — думал Степаненко, шагая по поселку. И тут его словно осенило. Он круто повернулся и уверенной походкой человека, имеющего перед собой ясную цель, направился на стройку.

Экскаватор Николая стоял на том же месте, где и подорвался. Широкие блестящие зубья ковша беспомощно висели. Казалось, какое-то чудовище, рассвирепев, ударило этого стального работягу по скуле так, что челюсть отвисла. Стрела слетела с оси и держалась только на тросе. Кабина была помята, стекла выбиты, но сердце машины — мотор казался исправным, хотя и сдвинулся чуть-чуть с места.

Степаненко долго осматривал покалеченную машину, о чем-то раздумывал. Подошли Вася Долговязый и Елена Петровна.

— Что, Микола Петрович? Не думаешь ли починить машину? — спросил Вася Долговязый.

— Найдутся здесь мастера и поученее меня, — уклончиво ответил старик.

— Да, найдутся, — иронически согласился Вася Долговязый. — И в лени их не обвинишь. Они могут ночи напролет просидеть над чертежами и расчетами, а кончат тем, что погрузят машину на платформу и отправят на ремонт в Петрозаводск, а то и до самой Москвы.

Павел Кюллиев остановил бульдозер и тоже подошел к ним. Вася Долговязый пошутил:

— Слушай, молодой человек, вот тебе случай показать, чему вас там в кружках учат. Попробуй почини.

Павел отличался болезненной обидчивостью. Он страдальчески поморщился, но все-таки начал с подчеркнутым безразличием осматривать экскаватор. Всех удивил Степаненко.

— А почему бы и не попробовать? — вызывающе сказал он. — Помощники, как я понимаю, найдутся.

Павел вопросительно взглянул на старика, потом воскликнул:

— Это идея!

Вася Долговязый подлил масла в огонь:

— В газетах о вас напишут, а на собраниях будут избирать в президиум...

— Кто о чем мечтает, тот о том и говорит, — огрызнулся Павел.

Подошедший к ним Петриков прямо-таки возмутился.

— Не понимаем мы, товарищ бригадир, нашу молодежь. Когда она горит желанием сделать что-нибудь хорошее, проявить энтузиазм, мы хмыкаем, посмеиваемся. А когда у нее что-то не получается, мы словно радуемся: в наше время, мол, было иначе, не та пошла молодежь... Слушай, Павел, действуй! Собери друзей своих. Ей-богу, вы сумеете показать нам, скептикам, на что мы способны. Давай...

— Сумеют они... — протянул презрительно Вася Долговязый.

— Не сумеем, так что ж, — Степаненко обрадовался поддержке. — Во всяком случае, вреда не нанесем больше, чем мина.

Никогда еще ни один кружок техучебы не собирался в Туулилахти так быстро. Услышав, что Степаненко задумал починить экскаватор, и монтажники и электросварщики бросились из столовой к разбитой машине, на ходу дожевывая кусок. Желающих принять участие в ремонте сбежалось столько, что Степаненко заявил:

— Вот что: если вы тут все будете толпиться, никакого толку не выйдет. Пусть останется несколько человек. Остальные марш по домам.

Экскаватор перевезли через реку во двор мастерских. Ребята окружили его со всех сторон. Наперебой вносили предложения, спорили, дополняли и поправляли друг друга, потом достали бумаги и стали что-то чертить и высчитывать. Степаненко слушал и улыбался. Он вспомнил, как посещал технический кружок, и подумал: «Тут на кривых и буковках не выедешь!» Вслух же сказал:

— Не знаю, что там говорится в ваших математиках, а, по-моему, надо сделать вот что...

И он начал показывать, где выпрямить, что сварить, что просто закрепить, какие части изготовить самим. И говорил так, что ребятам оставалось только слушать и соглашаться.

Несколько вечеров подряд со двора мастерских доносился звон металла и шипение электросварки.

Степаненко, казалось, помолодел. Один из парней даже спросил:

— А сколько же тебе лет-то, Микола Петрович?

Старик выпрямился, подумал и дал исчерпывающий ответ:

— Я перегнал все спутники. Работники райсобеса подсчитали, что я совершил вокруг Солнца целых шестьдесят три оборота.

Одни засмеялись, другие не сразу поняли, что сказал упрямый старик.

Наступил момент, когда можно было испытать машину. Второй экскаваторщик, напарник Николая, взобрался в кабину. Мотор затрещал, зафыркал. Экскаваторщик включил лебедку и направил ковш к земле. По мере того, как возрастала нагрузка, треск в моторе усиливался. Неожиданно машина дернулась, послышался страшный грохот, что-то заскрипело, заскрежетало. Потом разом все смолкло. Водитель нажимал на стартер, но мотор не заводился.

— Ясно, — сказал он, вылезая из кабины. — Переломился коленчатый вал.

Степаненко полез под машину. Он быстро понял, что при установке мотора была допущена ошибка — двигатель дал вибрацию, и коленчатый вал, конечно, не выдержал. Он вылез из-под машины, сел на землю, упершись подбородком в колени. Все вокруг стояли притихшие и расстроенные.

Нет, Степаненко не жалел, что взялся за дело, с которым не справился. Он думал о другом: в молодости с ним такого не случилось бы, в молодости все было иначе. Он поднялся и стал собирать инструменты. И не просто собирать. Он тщательно вычистил каждый гаечный ключ, каждую деталь. Так солдат, демобилизуясь, сдает свое оружие на склад. Но солдат делает это бодро, с радостью. А Степаненко словно навсегда прощался с чем-то для него дорогим, святым. Домой он шел сгорбленный, опустив голову, с трудом волоча ноги. Проходя мимо стройки, он заметил незнакомых ему людей с красными флажками в руках. Он понял, что эти молодые парни приехали искать мины. Конечно, никто из них не бывал на фронте. «А небось считают себя незаменимыми специалистами. А вот попробовали бы искать и. разряжать мины под огнем противника», — с горечью подумал Степаненко: ему, старому минеру, было как-то очень обидно, что этим парням не пришло в голову хотя бы ради приличия спросить, нет ли в поселке людей, имеющих опыт по части разминирования.

Спустя полчаса Степаненко вернулся в мастерскую. Войдя в конторку, отгороженную от мастерской дощатой перегородкой, он поставил на стол свой железный сундучок.

— Что это? — старший механик, молодой парень с белесыми ресницами, вскинул на старика удивленные глаза.

Степаненко старался казаться равнодушным.

— Кое-какие инструменты. Трофейные. Может, сгодятся.

Старший механик открыл сундук. Чего там только не было — гаечные ключи всевозможных размеров и типов, штангенциркули, долота, сверла по металлу...

— Зачем это? — парень еще не понимал, в чем дело.

— Да я же говорю: сгодятся вам, может быть. Мне они ни к чему.

Старший механик, начавший догадываться, в чем дело, бросил взгляд на ящик. В нем были самые обычные инструменты, которые есть в каждой мастерской и почти у каждого механика. Но понимая, с чем старик расстается, механик сказал вслух с деланным восторгом:

— Вот это здорово! Очень, очень большое спасибо, Микола Петрович. А когда тебе понадобится что-нибудь, зайди, возьми.

— Нет, мне уже, кажется, ничего не нужно. Ну, всего...

Не оборачиваясь, старик вышел. «Жалеет!» Старику стало обидно.

По пути к нему присоединился Воронов, идущий к конторе. Он уже знал о неудаче старика. В день взрыва он договорился об отправке исковерканного экскаватора в капитальный ремонт и в ожидании разрешил Степаненко с молодежью испытать свои способности, впрочем, совершенно не веря в успех. Теперь, при виде сгорбленного, словно убитого большим горем старика, ему стало так жаль его, что он начал искать слова утешения. Но что он мог сказать, чтобы не обидеть старого механика и минера? Старик сам прервал молчание:

— Вот так и получается, Михаил Матвеевич: стал я теперь вроде вредителя.

Воронов даже остановился от изумления:

— Ты что, в своем ли уме, Микола Петрович? Зачем ты такое? Мы же...

Степаненко сам понял, что сказал не то.

— Видишь ли, и подлецы, как я понимаю, есть двух сортов: одни сознательно делают подлость, а другие потому, что не умеют делать добро.

Воронов, задумавшись, промолвил:

— Микола Петрович, мы с тобой делали добро и, если нужно будет, горы еще своротим.

— Ну, ты-то молодой еще! — только и ответил Степаненко.

Дома Степаненко был немало удивлен: откуда столько цветов! Николай объяснил:

— Школьники принесли. Нашли, видишь, новоиспеченного фронтового героя.

Анни не вытерпела:

— Ребята от всего сердца, а ты... Меня так тронуло, что чуть было не прослезилась. Только вот вожатая говорила слишком уж приторно.

— А стишок-то был ничего. Только, конечно, не стоило его мне посвящать, — согласился Николай. — Интересно, кто автор.

— Да кто-нибудь из литературного кружка. Может быть, даже Павел Кюллиев.

— У меня сегодня тоже вроде знаменательный день, — подавленным голосом сказал Степаненко. — Сдал дела. Вторично и навсегда. Только без стихов и без цветов.

Степаненко лег на диван. Ему стало грустно, одиноко. Сердце сжималось от неясной боли. Он стал прислушиваться к биению сердца. Неужели тоже сдает? А так хотелось бы жить. О жизни, о сердце, о смерти он никогда раньше не думал. Сегодня — впервые.

Воронов сказал правду. В Туулилахти наконец прислали инженера для монтажа станков. Это была еще совсем молодая девушка. Первые ночи она провела в доме приезжих, а потом ей дали комнату в новом деревянном доме. В поселке о приезжей отзывались неодобрительно: «Девушка, а ходит в брюках, да в таких узеньких, совсем в обтяжку. Губы красит, и волосы что конский хвост болтаются...»

Познакомившись с Еленой Петровной, она спросила, где можно помыться с дороги, а узнав, что в бане нет ванных и даже душа, пришла в ужас.

— Грязь-то отмоется, — успокоила Елена Петровна. — Забирайтесь на полок, захватите с собой веник и поддайте пару по-настоящему.

Девушка брезгливо поморщилась.

Воронов посмеивался над теми, кто осуждал девушку за стремление модно одеваться: «То ли еще будет, когда Туулилахти станет настоящим городом». Стиляг он видел только во время командировок в больших городах, реже в Петрозаводске. Его возмущали не только стиляги, но и те, кто писал о них повести, романы, ставил кинофильмы, заслоняя этими псевдогероями настоящих героев нашего времени. Михаилу Матвеевичу не нравилось многое в поведении известной части молодежи, увлекавшейся модной зарубежной музыкой, танцами и трюкачеством в искусстве. Воронов считал, что молодежь должна творчески развивать добрые традиции классики и советского реалистического искусства и музыки. Только эти традиции могут уберечь в человеке чувство прекрасного. Иногда молодежь и спотыкается, и ошибается, иногда может наломать дров, принять за прекрасное и новое то, что является отнюдь не новым и далеко не прекрасным. Тогда нужно подсказать ей, дать совет дружески, убедительно, и она поймет. С теми же, кто упорствует в своих заблуждениях, ничего не поделаешь — приходится, в интересах самой же молодежи, говорить резко, но всегда справедливо, как подобает отцу воспитывать своих детей. Их надо понимать, иногда и защищать. В защиту одной девушки Воронов написал даже письмо в республиканскую газету. Какая-то девушка, выпускница десятого класса, прислала в редакцию наивное письмо о том, что у нас напрасно называют образцами социалистического города поселки, состоящие из деревянных домиков, вокруг которых лес сначала вырубают подчистую, а после начинают сажать деревья, озеленять. И началась проработка девушки. В течение многих недель в газете печатались адресованные ей открытые письма. И никто серьезно не задумался и не понял того, что девушка критиковала отнюдь не призывы ехать на новостройки, а выступала против ненужной шумихи, против декларативных штампованных, стертых, как старая монета, фраз. Воронов тоже написал ответ, открытое письмо девушке — теплое, отеческое, с оттенком дружеского юмора. Его обращение к девушке заканчивалось приглашением приехать в Туулилахти. В том же письме он с острым сарказмом говорил о тех корреспондентах, которые обрушились на письмо девушки с грубыми, оскорбительными обвинениями, еще более шаблонными и стандартными, чем те слова и фразы, против которых выступила девушка.

Письмо Воронова не опубликовали, и девушка не приехала.

Нина, новый инженер, понравилась Воронову своей бойкостью, непринужденностью и даже остроумием, когда они встретились впервые в клубе и еще не говорили о служебных делах. Оказалось, ее отец погиб на фронте, а мать работала инженером на заводе. Ей очень хотелось, чтобы дочь тоже стала инженером. Воронов посоветовал девушке устроиться и сжиться с обстановкой, походить по стройке, а денька через два или три приступить к работе. И вот она приступила. Уже в качестве штатного инженера по монтажу машин она вошла к Воронову в кабинет и, робкая, застенчивая, даже чуть заикаясь, попросила материал для составления сметы монтажных работ. Воронов не любил застенчивых людей, робость его раздражала. Он окинул ее с ног до головы таким взглядом, что девушка заерзала на месте, не зная, куда деть руки.

— Так что вам? — Воронов спросил сухо, хотя девушка уже изложила свою просьбу.

— Так ведь... Для сметы нужны расчеты, цифры, всякое такое...

— Всякое такое, говорите? А я думал, вам нужны более точные данные.

— Да ведь...

— Вот что, Нина...

— Нина Венедиктовна. Но я хотела бы, чтобы вы называли меня просто Ниной.

— Может быть, я бы тоже хотел, чтобы меня называли Мишей. А я тут начальник, и придется быть Михаилом Матвеевичем. Вы инженер. Вот что, Нина Венедиктовна, видимо, мне самому придется пока заняться вашей сметой.

— Так я же...

— Я составлю сам. Еще вопросы есть?

Больше вопросов у девушки не было. Она вышла.

Направляясь утром на работу, Елена Петровна решила зайти за новым инженером. Нина уже оделась и позавтракала. Постель была не заправлена, на столе стояла грязная посуда.

— Подождите минуточку, Елена Петровна, — защебетала девушка. — Я сейчас.

Но она схватилась не за посуду, а за губную помаду и зеркало. Смешно вытягивая губы, она старательно красила их. Елене Петровне стало неприятно. Сама она никогда не признавала губной помады.

— Ну, я готова. Пошли. — И Нина направилась к двери.

— А посуду так оставите? — удивленно спросила Елена Петровна.

— Водопровода же нет. Из столовой обещали прийти за посудой. Ключ я оставлю над дверью, — ответила девушка. — Если бы хоть газ был! Завхоз показал, где дрова, и топор принес. Я побоялась к нему даже притронуться, — девушка махнула рукой в сторону плиты, где стоял до блеска отточенный топор, действительно казавшийся слишком большим для хрупких девичьих рук.

Нина открыла дверь, выпуская гостью первой.

— А кровать вам тоже работники столовой заправляют?

— Ах, да! — Девушка вернулась и расправила одеяло. — Покрывала у меня еще нет. Мама обещала послать...

— Далековато маме придется ехать, чтобы вам и пол подмести, — спокойно, но холодно вставила Елена Петровна.

Девушка послушно взяла веник и стала сметать сор к плите. Делала она это так неумело, что Елена Петровна не вытерпела и, выхватив веник, обрызгала пол водой.

По дороге на стройку Нина робко сказала:

— Я не знаю, как сказать рабочим... Там один фундамент не совсем на месте. Станок окажется на краю его, и фундамент не выдержит. Кроме того, и перекос у них получился. Даже простым глазом видно.

— Что ж тут... Скажите — и всё...

Елена Петровна пошла к своим плотникам, но ей не давала покоя мысль о том, сумеет ли девушка заставить каменщиков разобрать забетонированный фундамент и сложить его снова. Это ведь не маленькая переделка. И она пошла в цех.

Нина стояла у окна и, отвернувшись от рабочих, плакала. Завидев прораба, она стала вытирать слезы платочком, но ее узкие плечи не переставали вздрагивать.

— Что случилось?

Петриков ответил ей потоком ругательств:

— Перкеле, не первый раз я кладу фундамент, и никто никогда не придирался. И теперь не позволю командовать какой-то накрашенной кукле.

Девушка не понимала по-фински, но, видимо, по голосу догадалась, что о ней говорят что-то очень обидное. Она заплакала навзрыд и убежала.

Елена Петровна поразилась тому, что Петриков, всегда такой уравновешенный, был так возбужден. Она не повысила голоса, наоборот, сказала очень тихо, цедя сквозь зубы:

— Если вы скажете еще хоть слово, то вылетите сию же минуту через окно.

Увидев, как она приближается к нему, коренастая, полная решимости, Петриков понял, что такая женщина, чего доброго, и впрямь вышвырнет его в окно, и хотел убраться восвояси. Но не успел он прошмыгнуть к двери, как сильная рука прораба схватила его за шиворот и повернула лицом к себе.

— А, да ты еще к тому же и пьян! Слушай, ты... Мне очень хотелось бы сейчас поправить твою голову, но я только что мыла руки. А ну, убирайся сейчас же, и чтоб духу твоего здесь сегодня не было!..

Успокоившись, Елена Петровна разыскала Нину. Девушка сидела в одной из комнат, сжавшись в комок, на каком- то ящике и плакала. «Так она же еще совсем ребенок. А мама далеко и помочь ничем не может... Разве только вышлет покрывало...» В душе Елены Петровны проснулась нежность. Осторожно, как к спящему, подошла она к девушке и погладила ее по голове.

— Ну, хватит, не надо... — сказала она ласково и прерывисто. — Не все у нас такие... Завтра же устроим товарищеский суд, я уж об этом позабочусь. Здесь хорошо, увидишь... Здесь люди неплохие... А если утром я тебя и пожурила, так ничего плохого... Ты еще научишься жить самостоятельно. Надо научиться, Нина. Ну, хватит реветь...

Девушка прижалась головой к ее коленям. И вдруг Елену Петровну неожиданно осенило... И это была не минутная вспышка, не опрометчивый шаг. Это было твердое решение.

— Вот что, Нина. Сегодня ты переедешь ко мне. Да и мне скучно одной. Я одна, совсем одна на этом свете, никогошеньки у меня нет... — Чуть слышно вздохнув, она задумчиво добавила: — Когда-то у меня была дочь, маленькая. Она погибла при бомбежке... Мужа я потеряла тоже в войну... Ну ладно, хватит тебе плакать-то. Ты уж не маленькая, ты уж инженер...

В тот же вечер они перенесли пожитки Нины к Елене Петровне. Это событие можно было бы и отметить. Елена Петровна задумалась: кого пригласить? Конечно же Айно Андреевну, потом — Воронова. Как же иначе? Хорошие люди Оути Ивановна и Степаненко... Елена Петровна взяла бумагу и набросала список гостей. Получилось попарно: Степаненко с женой, Николай с женой. И вдруг... Воронов и Айно Андреевна. Ну и что? Ничего особенного. И все же у Елены Петровны сразу пропала охота приглашать гостей. Она рассердилась на себя. Скомкала бумагу и бросила в печку.

— Знаешь, Ниночка, — сказала она. — Зачем нам гости? Давай отпразднуем вдвоем, только вдвоем.

Нине это понравилось. У нее в поселке еще не было ни друзей, ни знакомых. Из всего списка она знала только Воронова, и то с такой стороны, что у нее не было ни малейшего желания сидеть с ним за одним столом.

Они вместе пошли в магазин. Дул порывистый ветер, на улице клубилась пыль. Поглядывая на поднимавшиеся из-за песчаных холмов темно-свинцовые тучи, люди ускоряли шаги, чтобы вовремя попасть в укрытие. Сделав покупки, Елена Петровна и Нина тоже поспешили домой. Первые тяжелые капли, подобно выстрелам из малокалиберной винтовки, защелкали по пыльному тротуару, поднимая фонтанчики пыли, а потом хлынул дождь. Нина побежала вперед, а Елена Петровна, задыхаясь, отставала от нее с каждым шагом.

— Елена Петровна, сюда! — услышала она вдруг из открытого окна одного домика голос Ирьи Петриковой.

— Возьми сумку! — Елена Петровна окликнула Нину. — Я скоро приду. Поставь чайник.

Нина вернулась к ней и, захватив сумку, вихрем понеслась домой. Елена Петровна, мокрая и растрепанная, взбежала на крыльцо домика, в одной из комнат которого ютилась семья Петриковых. Две узкие железные кровати стояли вплотную рядом, отдаленно напоминая гарнитур спальни. Для детей было сооружено в противоположном углу что-то среднее между нарами и кроватью. Стол, несколько табуреток, шкаф с ситцевой занавеской вместо двери, маленькая этажерка для книг — вот и вся мебель.

— Заходи, не суди, у нас ведь не то, что у тебя. — Ирья по-деревенски обмахнула передником табуретку. — Люди живут как люди, а мы... Конца не видать этим мученьям.

— Что ты жалуешься, Ирья? — Елена Петровна даже не знала, что сказать. — Все уладится со временем. А где же он, твой-то?

— Пропади он пропадом! — Голос Ирьи стал вздрагивать от еле сдерживаемых рыданий. — Как начнет — кончить не может. Вот ты выгнала его с работы, а ему и это повод выпить. Пошел с какими-то дружками, налакаются опять что свиньи.

— Ас кем же он это?.. У нас тут вроде и пьяни-то нет.

— Нет, говоришь? Все у вас хорошие, пока не споткнутся. А упал человек, топчи его глубже в грязь. Так всюду. Когда мой был человеком, все кланялись: Николай Карлович да Николай Карлович! А теперь его даже по имени не зовут...

Для Елены Петровны, прожившей лучшие годы в одиночестве, была непостижима психология жены, которая поносит своего мужа последними словами и тут же, следующей фразой, начинает защищать его и оправдывать. Из путаных жалоб Ирьи она поняла только одно: ее бывшей сопернице живется не сладко, и, озлобленная неудачной жизнью, она не дает отчета своим словам.

— У каждого есть свое имя... А пить Николаю Карловичу все же не следует, тем более появляться на работу в нетрезвом виде.

— За это по головке нигде не гладят, — заметила Елена Петровна.

— Что, и отсюда выгонят? Гроши получает, и то уже много, да?

— Да не в этом дело, а в трудовой дисциплине, общественном порядке.

— Слова, слова. Он тоже мастер поговорить, не хуже некоторых.

Елена Петровна встала, тем более что ливень уже прошел.

— Зачем ты на меня злишься, Ирья? Разве я хочу тебе плохого? — Вдруг она предложила: — Знаешь, пойдем ко мне. У нас с Ниной вроде праздника.

— С какой это еще Ниной и что за праздник?

— Взяла я к себе на квартиру молоденькую девушку. Инженер из Москвы.

— Куда мне... с инженерами! — протянула Ирья, но все же стала приводить себя в порядок. — Одеть другое платье, что ли?

Быстро переодевшись и оставив для детей на столе хлеб и сахар, она вышла вслед за Еленой Петровной. На улице Ирья крикнула чумазому белоголовому мальчугану в изодранных штанишках:

— Витя, чай в духовке. Придут остальные, пейте. Я скоро вернусь.

На следующий день в обеденный перерыв Нина затопила плиту, а Елена Петровна, убедившись, что все идет как надо, взяла кастрюли и отправилась за обедом. В столовой немало удивились этому. Сам повар высунулся в окошко и пожалел, что его не предупредили, — уж ради такого случая бы приготовил что-нибудь особенное.

— Хотя бы блины по-домашнему, — сказала Елена Петровна громко, заметив, что Воронов сидит один за их бывшим общим столиком.

Все-таки как приятно обедать дома, в уютной обстановке, а потом немного понежиться на диване! Елена Петровна чувствовала себя почти счастливой. По пути на работу она зашла в контору, чтобы оставить там наряды. Из конторы они вышли вместе с Вороновым. Ей хотелось по-дружески поделиться с Михаилом Матвеевичем своей радостью. Может быть, он даже догадается поздравить ее.

Оказалось, Воронов уже обо всем знал. Неожиданно он бросил:

— Нянькой захотелось стать? Чего доброго, скоро попросите перевести вас на работу в детские ясли...

Елену Петровну будто холодной водой облили. Она растерялась, но, быстро овладев собой, сказала спокойно:

— То, что я взяла девушку к себе, это не ваше дело, товарищ начальник. А то, что вы хотите делать все за нее, касается меня потому, что это идет во вред делу. Почему вы не доверяете ей составление сметы? Почему вы думаете, что только у одного у вас голова на плечах и только вы один-единственный строитель коммунизма?

Воронов ответил сдержанно:

— Я спокоен только за то, что делаю сам.

— «Сам, сам»... — презрительно повторила Елена Петровна. — Что же это получается, Михаил Матвеевич? Сколько раз вас за это били на партийных собраниях! Вы признаёте свою ошибку и тут же повторяете ее. Не лицемерие ли это?

— Вот что, Елена Петровна... — Воронов с трудом взял себя в руки. — Как вы считаете... не пересмотреть ли нам расценки земляных работ под мостом? Там ведь песчаный грунт, а не каменистый?

— Спасибо и на том, что вы хотя для виду интересуетесь мнением других, — ответила Елена Петровна, а подумав, добавила: — И представьте, я с вами согласна.

Потом Воронов спросил мимоходом:

— Как с материалом для товарищеского суда о Петрикове? Уже оформили? Он, кажется, уже второй раз пришел на работу в пьяном виде.

Елена Петровна вдруг покраснела и с несвойственной ей нерешительностью замялась:

— Тут, видите ли, дело сложное... Как бы вам объяснить.

— А что тут сложного?

— Видите ли, у них трое детей. Я их давно знаю и... Вернее, знаю его жену. Почти из одной деревни...

— Ну и что?

— Я думаю... Нельзя сразу. Потом, у него сложная биография...

Воронов был совсем озадачен:

— У вас действительно получается что-то очень сложно. Петриков пьянствует в рабочее время, а вы его защищаете, не хотите, чтобы он отчитался перед товарищами. И мотивировка какая-то странная: почти из одной деревни, сложная биография. Скажите, с какой биографией можно пить, а с какой нельзя? Не узнаю я вас, Елена Петровна.

Елена Петровна вдруг вспылила:

— Очень плохо, что у вас всегда все так просто. Люди для вас как пешки. Передвинули одну — ферзь, другую фигуру преднамеренно даете на съедение. У вас все рассчитано — остается только выиграть или проиграть. А у людей-то, представьте себе, у каждого характер свой, судьба своя, психология...

— К черту такую психологию, если вы будете у меня покровительствовать пьяницам! А я-то думал предложить вам выступить на суде общественным обвинителем. Ошибся, значит. Вы, оказывается, можете быть только адвокатом у нарушителей трудовой дисциплины, да и адвокат из вас тоже неважный. Ну, мне пора.

Из этой стычки, начавшейся при очень выгодных позициях для Елены Петровны, Воронов вышел в конечном счете победителем, а она почувствовала себя отвратительно.

Айно Андреевна была в поселке единственной женщиной, к которой Елена Петровна заходила в гости. Странной казалась дружба этих двух очень уж разных по характеру женщин. И дружили они странно: придет Елена Петровна, сидит и молчит, а Айно Андреевна тоже молча занимается своими делами. Она могла, забыв о присутствии гостьи, углубиться в свои книги или даже вздремнуть. Но стоило Елене Петровне уйти, как Айно Андреевна чувствовала, что кого-то не хватает. Маленькая Валя тоже любила молчаливую тетю Елену, тащила к ней свои новые игрушки, задавала всевозможные вопросы. А тетя Елена молча любовалась ребенком и только улыбалась. Иногда осторожно гладила девочку по головке.

Теперь Елена Петровна стала домоседкой. Правда, и раньше ей случалось жить с кем-нибудь в одной комнате, но тогда они просто были соседи по комнате — и только. Никто из ее подруг по комнате не плакал при ней как ребенок, сжавшись в маленький, беспомощный комок. В Елене Петровне снова проснулась материнская потребность кого- то ласкать, о ком-то заботиться.

Нет, никаких особых нежностей по отношению к Нине она не проявляла, если не считать случая на стройке. Елена Петровна не хотела даже вспоминать об этом. Наоборот, она то и дело ворчала на девушку, называла ее белоручкой, но за всем этим Нина ощущала большое и доброе сердце. Елена Петровна заботилась о питании и о стирке, следила, чтобы в гардеробе Нины имелось все, что положено иметь девушке в ее годы. В день получки они вместе шли в магазин и покупали Нине обновки. Нина, в свою очередь, старалась отблагодарить Елену Петровну чем могла.

И к Айно Андреевне они стали ходить вместе. Вскоре подружились все трое, вернее, четверо, потому что разве можно было не считать Валечку? Однажды, придя к Айно Андреевне, Елена Петровна услышала новость.

— Знаешь, я еду за границу, — выпалила Айно, как только ее подруга вошла в комнату.

Та приняла это за шутку и ответила тем же:

— Что, Эйзенхауэр приглашает?

— Я тебе серьезно говорю. Еду в Финляндию. Профсоюз предлагает туристскую путевку.

— А-а! — протянула равнодушно Елена Петровна. Такую путевку предлагали и ей, она чуть было не согласилась, потом передумала: впереди — сессия заочников, и к тому же — что ей там делать? Слишком тяжелы были воспоминания, связанные с этой страной. Подруге же она сказала: — Что ж, поезжай, ты помоложе, тебе интересно посмотреть на мир.

— Я тоже так думаю. Только не знаю, как быть с Валей...

— Я бы взяла ее, да вот... мне, кажется, предстоит тоже поехать в Петрозаводск. Оставишь Оути Ивановне. Ничего страшного не случится. Днем ведь она будет в детсадике.

— Так и Михаил Матвеевич советовал.

— Ну, тогда вопрос решен. Уж раз сам начальник сказал...

Айно Андреевна покраснела, уловив язвительную нотку в словах подруги.

А потом случилось так, что из Туулилахти выехали все трое: Елена Петровна — ее поедали в Петрозаводск на конференцию сторонников мира, Воронов — в совнархоз по делам строительства, Айно Андреевна — в Ленинград, а оттуда — в Финляндию.