Ими плыли такие же облака, как и над поселком Туулилахти, — легкие барашки, пушимые чистые, похожие на кудель, которую хотелось привязать к прялке и мягкой нитью накручивать на веретено, и огромные, крутобокие, сверкающие на солнце горы с белыми причудливыми замками, какие бывают только на картинках в детских сказках.

Стройная девушка в белоснежной блузке и ярко-синих узких брючках, склонившись через перила, задумчиво смотрела под мост. Вода тихо покачивалась, и лицо девушки смешно сплющивалось и опять вытягивалось, словно чья-то невидимая рука время от времени давила на голову. Рядом покачивалась подпоясанная широким ремнем спина в клетчатой рубашке — от воротника рубашки то отходил, то опять опускался на место упрямый затылок. Потом затылок исчез, появилось лицо юноши, такое же загорелое, как и у девушки.

— Мирья, что ты там высматриваешь? — спросил юноша, облокотившись на перила рядом с девушкой.

— Облака. Плывут себе... Куда захочется, туда и идут. Совсем как Лейла.

— Что за Лейла?

— Нийло! — с упреком сказала девушка. — Ну и память у тебя! В прошлую субботу я вас знакомила, а теперь спрашиваешь, что за Лейла. Помнишь, девушка декламировала на нашем вечере стихотворение Синерво «Я славлю советского человека»?

— Такая маленькая, бойкая?

— Хорошо, что хоть это запомнил. Она действительно маленькая и бойкая. Даже ее мать говорит, что Лейла никогда не будет взрослой, так и останется ребенком.

— А почему облака как Лейла?

— Идет куда ей вздумается. Захотела поехать в Москву на фестиваль — поехала. Или в Раума. Вздумалось ей побывать на концерте советских артистов — поехала. И меня подбивала с собой.

— Да, ты уже рассказывала.

По выражению глаз парня, по всему его нетерпеливому виду было заметно, что Нийло хочется сказать что-то другое. А Мирья продолжала свое:

— Послушай, я еще не все рассказала. Вечер в Раума действительно невозможно забыть. Представь, даже Лейла целый вечер слушала молча. Подперла щеку рукой и слушала. Это на нее не похоже.

Мирья снова поглядела на воду, помолчала. Потом вздохнула:

— Если бы я тоже смогла совершить такую поездку!

— В Раума?

— Да нет же, в Москву.

— Такие поездки нам не по карману.

— Лейла говорит, что в Советском Союзе не нужно денег, чтобы учиться. Хочешь — иди в университет, хочешь — можно и дальше. И как Лейла вспоминает свою поездку! Говорит, что, когда они стояли на перроне в Вайниккале и советский поезд пошел обратно, у них слезы навертывались на глазах.

— Мне кажется, Мирья, что тебе эта страна особенно дорога.

Девушка кивнула в ответ. Помолчав, она сказала:

— А что тут удивительного?.. Мне кажется, что у моей матери, у матери там в Карелии... были большие голубые глаза и красивые золотистые волосы...

— Такие, как у тебя? — юноша осторожно прикоснулся к Мирье.

Девушка тряхнула головой, и он убрал руку.

— Не знаю, помню я это или мне только кажется... Мой отец был высокий, темноволосый. А еще смутно помню песчаный берег и камыш. Или, может, мне только кажется? Папа говорит, что там места такие же, как и здесь.

— Твой отец — Матикайнен. И очень хорошо, что ты его называешь просто папой.

— А как же? — девушка недоуменно взглянула на юношу.

— И твоя родина, Мирья, — наша маленькая Суоми. Вот эти острова и этот Скалистый мыс. Нет, вернее, Алинанниеми. Это красивое название. И ничего нам больше не нужно, кроме своей Финляндии.

— Нийло! — Мирья звонко засмеялась и потрепала парня за волосы. — Неужели и ты уже стал ударяться в политику.

— Какая же это политика? Политика — это то, о чем говорят на собраниях, в кафе, на работе, даже дома. Куда ни сунешься, всюду она. Как назойливое комарье перед дождем. Слава богу, хоть у нас в Рабочем институте можно от нее отдохнуть.

— Отец говорит, что это название само по себе уже политика.

Мало ли, что он говорит. Он коммунист, считает, что псе люди делятся а классы, и мы с тобой тоже. И классы должны бороться друг с другом.

— Нийло, если скажешь об отце еще хоть слово в таком то, я уйду.

— Всё, больше не буду. Ничего плохого я не имел в виду. Погляди, пароход. Может, как-нибудь прокатимся на нем вокруг Алинанниеми. О, если бы я смог когда-нибудь иметь такой мыс! Я назвал бы его мысом Мирьи!

— Нийло, может, поедем? — предложила Мирья.

Они взяли велосипеды, прислоненные к перилам моста, но не сели на них, а пошли рядом, поддерживая машины за руль.

От моста узкая дорога сворачивала направо, к берегу Хаапавеси. Ее отделяла от озера лишь узенькая полоска истого песка. Мирья и Нийло положили велосипеды на песок. Мирья разулась и босиком пошла к воде. Мягкий песок щекотал подошвы. Нийло остался около велосипедов, любуясь девушкой: «Как в ней все изящно!» Заметив на себе взгляд парня, Мирья обернулась и улыбнулась. Нийло смутился и перевел взгляд на спокойную гладь озера.

— Я буду купаться. А ты? — спросила Мирья.

— Купайся. Я подожду.

Нийло отвернулся, чтобы девушка могла раздеться.

— Ой, как здесь хорошо. Иди купаться! — крикнула Мирья.

— Не хочу. В другой раз.

Но когда Мирья поплыла к мосту, Нийло не выдержал, сбросил одежду и кинулся в воду. Мирья услышала всплеск и оглянулась. Наконец юноша вынырнул далеко от берега и сильными гребками поплыл к ней. Потом он вдруг опять пропал, и Мирья вскрикнула: Нийло скользил как рыба, приближаясь к ней под водой.

— Как хорошо ты плаваешь! — сказала девушка, когда Нийло вынырнул рядом с ней.

— Где там хорошо! В прошлое воскресенье на соревнованиях опять оказался в хвосте.

Они поплыли рядом, как пара уток. Отплыв далеко от берега, стали с криком и смехом плескаться и брызгаться водой.

Старик, ехавший на дрожках вдоль берега, остановил лошадь: ему показалось, что кто-то тонет. Потом морщинистое лицо расплылось в улыбке, и он стал набивать трубку, наверно припоминая что-то из далекой молодости.

— Тпру, тпру, Майя, постой, — буркнул он лошади.

Но слепни не давали покоя, и она потащила дрожки к мосту. А старик, улыбаясь, все глядел на озеро, пока оно не исчезло за лесом.

Наплававшись, Мирья и Нийло выскочили из воды и, схватив одежду, побежали в разные стороны в лес одеваться. А потом, освеженные, весело зашагали по узкому проселку. Нийло даже захотелось петь, и он стал тихо напевать старую песню на свой лад:

— Неужели?! — Мирья засмеялась звонким, заливчатым смехом, схватила юношу за волосы и потрясла его.

— Сколько раз тебе нужно говорить об этом? — Нийло тоже рассмеялся. — Если не хочешь слушать, когда я говорю, то поверь хоть песне.

Мирья вдруг задумалась.

— Что с тобой, Мирья?

Девушка долго молчала.

— Нийло, что бы ты сказал, если бы я была не с Алинанниеми? Если бы Алинанниеми опять стало чьим-то Каллиониеми и у нас ничего не осталось?

Юноша нахмурился. Он шел, что-то обдумывая, потом заговорил:

— Я уже слышал об этом. Но, конечно, не поверил.

— А если это все-таки правда?

— Ну и что? С моей стороны все осталось бы по-прежнему. Может, тогда бы ты поторопилась с ответом.

— Почему?

— Ну и почемучка же ты: почему да почему. Слушай, Мирья, давно хочу спросить... да все не решаюсь.

— Это уж что-то загадочное. Ну так знай: если спросишь, есть ли у меня другой, не скажу — сам догадайся.

— Знаю, что нет. И не об этом речь. Есть кое-что посерьезнее.

— Кое-что посерьезнее спрашивают только перед венцом.

— Послушай, Мирья. А ты никогда не думала над тем, живешь в вашем доме уже семнадцать лет? Официально ты дочь Матикайнена. Теперь уже совершеннолетняя. Других наследников у них нет...

Голубые глаза девушки стали еще больше вытянулись: казалось, она хотела свистеть умела. Потом на глаза навернулись слезы, и она опустила голову.

— Пойми меня правильно, — начал ее успокаивать Нийло. — Конечно, ты многим, очень многим им обязана... Я просто хотел спросить... Ведь не оставят же они тебя бесприданницей, если захочешь создать свою семью. Может, Матикайнен об этом уже подумал. Он честный человек. Вот что я хотел узнать.

Голос Мирьи дрогнул, когда она ответила:

— Я никогда не думала об этом. Мне не нужно было ничего выпрашивать, мне давали все, что было нужно и что ни в состоянии были дать. Даже больше. Отцу и матери лишилось нелегко, и сейчас им труднее, чем ты думаешь. Но мне ни в чем не отказывали. Давай не будем больше спорить об этом, хорошо?

— Ну как хочешь. Только не сердись, Мирья. У меня на душе становится так тревожно, когда думаю о нас. Я всего-навсего мелкий служащий акционерного общества. Получая в месяц каких-нибудь тридцать тони[2] трудно иметь сбережения, а у меня они все-таки есть. Немного, но есть. Отец дал мне все, что в его силах, и мы с тобой не можем рассчитывать на большее. Если бы я был на государственной службе, все обстояло бы проще. Служба в акционерном обществе — дело ненадежное. Приходится копить на всякий случай.

Они поднялись на небольшой холм. Направо раскинулось Хаапавеси со своими бесчисленными островками и проливами. За проливом виднелась колокольня. По озеру скользила лодка под парусом. Мирье захотелось предложить Нийло поехать в воскресенье куда-нибудь на лодке, а Нийло продолжал свое.

— Надо думать о своей земле и собственном доме. Иначе дом не дом. Те, кто арендуют жилье, подобны цыганам, которых можно в любой момент выбросить на улицу. А в кооперативных домах живут как на ярмарке. Нужно иметь свой собственный дом, пусть небольшой. Не так ли, Мирья?

— Конечно, это неплохо... — согласилась девушка.

— Ты только не смейся. Я иногда представляю, как ты стоишь у калитки нашего домика и ждешь меня с работы. Разве плохо?

— Обязательно у калитки? А если молоко на плите сбежит? — К Мирье вернулось хорошее настроение.

— Пусть сбежит! — Нийло обрадовался перемене на» строения у девушки, прислонил велосипед к дереву и схватил Мирью на руки. — А я возьму тебя вот так и внесу в дом.

Велосипед Мирьи упал на дорогу. Она вскрикнула и вцепилась в волосы юноши. Губы их встретились, секунды две длилась тишина. Мирья вырвалась из объятий Нийло и отвернулась. Юноша поднял велосипед с земли и повертел его руль. Потом тихо спросил:

— Мирья, ты не сердишься?

Девушка взяла из его рук велосипед и потребовала:

— Обещай больше никогда не делать этого.

— Обещаю, если не будешь сердиться.

Такое обещание он давал и раньше, но каждый раз на этом самом месте нарушал его. Дальше провожать себя Мирья не разрешала. Они постояли молча, потом девушка поставила ногу на педаль велосипеда:

— Мне пора. Надо доить коров, и папа, наверно, уже вернулся...

— Неужели ты уже уходишь? — пробормотал юноша.

— Иди, Нийло, иди.

Мирья нажала на педали и исчезла за скалой. Растерянный юноша остался стоять на месте. Сегодня прощание вышло холоднее, чем когда-либо раньше.

Мирья сама чувствовала это. Сегодня Нийло показался ей чужим. Правда, и раньше Нийло был Нийло, дом оставался домом: их отделяла высокая скала.

Прошло три месяца с того дня, когда Нийло первый раз проводил ее до этой скалы. Все началось с прощального вечера в Рабочем институте. Мирья попала туда совершенно случайно, но вечер начался так интересно и непринужденно, что все — и знакомые и незнакомые — сразу стали друг с другом на «ты» и закружились в веселом хороводе. Потом играли в зайцев и разные игры, словно дети, хором пели песни.

В девять вечера собрались во дворе на спуск государственного флага. Это был торжественный момент. Песня сама вырвалась из груди:

Мирья пела так вдохновенно, что даже вздрогнула при словах:

Родину! Она вдруг вспомнила, что у нее есть и вторая родина. Правда, о второй своей родине, о Советском Союзе, она знала лишь то, что ей рассказал отец, гражданин Финляндии. Отец был там всего один раз. Да и то его увезли туда под конвоем и так же привезли обратно. Он успел увидеть только илистые берега Хижозера на Масельском направлении. Советских людей отец сам знал только по ураганному огню, который они обрушивали на врагов из автоматов и наводивших страх «катюш» — гектарных пушек, как их называли финские солдаты.

Теперь отец знал об этой стране намного больше и часто рассказывал жене и дочери, что там делается. Они часто слушали радиопередачи из Москвы и Таллина, иногда из Петрозаводска. Слушая передачи из Петрозаводска, Мирья подолгу сидела, подперев щеку рукой, и мысли ее уходили далеко. Алина и Матти переглядывались. Алине хотелось выключить радио, но Матти делал ей знак рукой: пусть слушает.

В раннем детстве Мирья даже не подозревала, что у нее может быть какая-то другая родина. У нее были отец и мать, как и у всех детей. Но однажды, играя с детьми с окрестных хуторов, она поссорилась с дочкой Хеврюля, и та вдруг, отбежав на безопасное расстояние, крикнула Мирье:

— А ты не финка, вот! — и показала язык.

— Как так не финка? — Мирья ничего не понимала.

— Ты из страны рюсся, вот!

Дети притихли. У Мирьи от обиды слезы навернулись на глаза. Она знала, что рюсся — это что-то очень оскорбительное, а Советский Союз — это большая страна, которая всех побеждает на войне. Но при чем тут она, Мирья?

Глотая слезы, она побежала домой и рассказала матери, как ее оскорбили. И удивительное дело — мать ничего не опровергла, а только вся сжалась в комок, погрустнела. Отец тоже был дома. Он взял Мирью на колени и сказал:

— Ты уже большая, Мирья, и должна узнать правду, ты из Советского Союза...

Алина поспешила добавить:

— Это еще ничего особенного не значит. У тебя отец и мать, как и у всех других. Мало ли кто где родился!

Ну да, конечно, у нее мать и отец, как и у других, даже лучше. Мирья вытерла кулачком слезы, еще несколько раз всхлипнула, но играть в тот вечер так и не вышла. Оставалось загадкой, когда же ее мать Алина успела побывать в Советском Союзе. Прошло время, прежде чем Мирья узнала всю правду и еще много такого, о чем и не подозревали другие дети. Отец вечерами рассказывал так просто, так интересно:

— В Советском Союзе люди живут иначе, чем у нас. Там нет господ, там все равны...

О, теперь Мирье было что ответить обидчице. С гордостью говорила она своим маленьким подружкам:

— Я не из страны рюсся, а из Советского Союза. Там нет господ, там все равны. Конфеты делят между детьми поровну, и учитель не может поставить ученика в угол!

Тогда ей было семь лет. Осенью она собиралась в школу.

Завернув за скалу, Мирья слезла с велосипеда и пошла пешком, ведя машину за руль. Ей хотелось побыть одной и разобраться в своих мыслях.

Нийло был таким внимательным, ласковым, честным. Правда, их мнения не во всем совпадали. Мирье, например, нравились вечера в Рабочем институте, куда она иногда ходила с Нийло, а он был недоволен вечерами в Демократическом союзе молодежи, куда, в свою очередь, Мирья приглашала его. Все там было, по его мнению, слишком идейным — и речи, и стихи, и песни. «Даже кофе пили с таким постным видом, точно на именинах у старой девы», — ворчал Нийло. Мирья от души смеялась, но горячо возражала: он явно преувеличивал. Уж во всяком случае, когда пили кофе, стоял такой шум и смех, что наверняка ни одной сороки не осталось на крыше. Особенно Лейла — чего она только не выдумывала! Единственно серьезным во всей той компании оставался сам Нийло. Может быть, у парня создалось такое впечатление из-за того, что помещение Демократического союза молодежи было не таким просторным и роскошным, как здание Рабочего института.

Она понимала, что Нийло привык к другой среде. И зря она сегодня на него обиделась. Жизнь такова, что чума и о сбережениях и наследстве. Наверное, отцу и пришлось поломать голову, прежде чем они сполна платить за Алинанниеми.

Мирья уже жалела, что они расстались так сухо, даже не договорившись о новом свидании. Теперь оставалось только надеяться, что Нийло сам сумеет найти ее. До воскресенья им вряд ли удастся встретиться. На этой неделе начинается сенокос.

Дорогу пересекло большое болото. Вчера Мирья ходила с ища за морошкой. Болото было топкое и водянистое, хотя уже несколько недель стояла жара. Весной его заливало модой, так что можно было плавать на лодке. А отцу приходится и за эту землю платить налог: болото входит в их хмельный участок.

Дорога поднялась в горку и пошла по полю, засеянному веером.

Па другом конце поля виднелся дом Мирьи. Изба, хлев амбар стояли под прямым углом друг к другу. С четвертой стороны этот прямоугольник замыкали три березы.

В конце двора было и четвертое дерево — сирень под избы. Посредине двора — колодец с воротом. На берегу, под раскидистой сосной, приютилась маленькая баня.

Да, здесь прошли ее детство и юность. Постороннему могло показаться, что с годами тут ничего не изменилось. Только постарели Матти и Алина, выросла Мирья да постройки потемнели. Но Мирья помнила все, что тут делалось после войны. Дом снаружи обшили заново и выкрасили в красный цвет. Доски на крыше заменили дранкой. А теперь изба опять выглядела темной, крыша начинала покрываться мхом.

К амбару был прислонен велосипед. Значит, отец уже дома. Мирья поставила свой велосипед рядом и поспешила в избу.

Внутри дома тоже кое-что изменилось с тех пор, как сюда привезли Мирью. Избу перегородили, и у девушки была своя горенка. На другой половине спали отец с матерью. Часть избы занимала кухня, которая заодно служила и гостиной.

Алина сидела на кухне и шила полосатый передник. Очки ее держались на самом кончике носа. Она чуть-чуть подобрала нижнюю губу, всматриваясь в лицо дочери поверх очков.

— А, Мирья. — Алина отложила шитье на стул. — А мы с отцом уже поели. Возьми обед в духовке. Простокваша в колодце.

Мирью никогда не расспрашивали, где она бывает в воскресенье. Девушка сама рассказывала, что считала нужным.

— Отец у себя? — спросила Мирья, кивнув в сторону горницы.

Алина кивнула в ответ, и Мирья с досадой подумала, что сильно хлопнула дверью: по воскресеньям после обеда отец имел обыкновение отдыхать.

Пока мать собирала на стол, Мирья бросала на нее пристальные взгляды. «Да, мама стареет!» — подумалось ей. Кто бы узнал в ней стройную Алину, которая в длинном белом подвенечном платье изображена на пожелтевшей фотографии, что висит в горнице.

Мирье вдруг захотелось сказать матери что-то ласковое, но ничего не пришло в голову, и она просто предложила:

— Мама, иди отдохни и ты. Я подою коров.

— Ну что ты, Мирья? — Алина удивленно взглянула на дочь. — Разве я могу днем... Да и коровы еще не пришли.

Отворилась дверь, и на пороге появился высокий, еще довольно крепкий мужчина. Правда, глубокие складки около рта и морщинки у глаз выдавали его возраст — ему было далеко за пятьдесят. Вот он, приемный отец Мирьи — Матти-Калеви Матикайнен. Он был в белой рубашке с короткими рукавами и тщательно выутюженных черных брюках. Густые, необычно темные для финна волосы были зачесаны назад.

— Ты разве не спал? — спросила Алина, заботливо оглядывая мужа. — А я еще даже кофе не поставила. — И она стала наливать воду в кофейник.

— Что-то не спится. А против кофе я ничего не имею.

По воскресеньям после отдыха всегда пили кофе. Потом говорили о том о сем. Когда Мирья была маленькая, в эти часы она сидела на коленях у отца, а подросла — рядом с Алиной. Иногда Алина брала потрепанный молитвенник в черном переплете и пела псалмы. Ее слушали не перебивая, затем отец, улыбаясь, обычно говорил, что теперь его черед, и начинал песню:

И в такт этой веселой песенке качал Мирью на коленях.

Но сегодня отец выглядел необычайно задумчивым. Казалось, что он чем-то встревожен. Мать и дочь чувствовали молчали. Алина развела огонь в плите, а дочь, пообедав, стала убирать со стола. Дверь в горницу осталась полуоткрытой, и они заметили, что отец сел не в кресло-качалку, где он обычно отдыхал после обеда, а за стол. Перетянувшись, мать и дочь вошли к нему.

— Ну вот и сходил в село, — наконец сказал Матти, словно другие не знали этого.

Женщины ждали, что он скажет дальше.

И был у Халонена.

Он опять замолчал и уставился в окно. С дерева на подоконник перелетела маленькая птичка. Для нее обычно хлеб, но сегодня крошек не оказалось. Матти взял < <> стола лист бумаги, разделенный чертой на две части. По обе стороны черты аккуратными колонками шли цифры.

Тут наши долги и налоги. А тут наш актив — недвижимое и движимое имущество.

Длина подалась вперед и стала с напряжением всматриваться в бумагу, будто сомневалась, все ли в ней учтено.

Смотри и ты, Мирья, — отец протянул бумагу. — Такова в Финляндии судьба мелкого крестьянина.

— Господин Халонен требует долг? — осторожно спросила Алина.

— Нет пока. Еще не прошел срок погашения.

— Ну тогда еще не страшно, — облегченно вздохнула Алина.

— Нет, Алина, не так, — возразил Матти. — Правильно говорят люди: придет беда — отворяй ворота. Не позаботишься вовремя — все пойдет с молотка. За бесценок.

— Неужели и... дом... тоже, — чуть слышно прошептала хозяйка.

— Что ж поделаешь: такова судьба мелкого крестьянина! — повторил Матти.

— Можно подумать, что мы бездельники, — почти простонала Алина. — Трое взрослых. Без малого двадцать лет!

Мирья молча разглядывала бумагу.

— Такова судьба мелкого землевладельца, — в третий раз повторил хозяин. — Теперь нет смысла держать домашний скот, раз цена на молоко так упала.

Об этом Матикайнен говорил и раньше, однажды даже на собрании мелких землевладельцев. Алина тоже присутствовала на собрании, и ей казалось, что Матти выступил хорошо. Так и другие считали. Но тогда Алина не вникла толком в суть его слов, она просто любовалась мужем, который был одет в специально отглаженный для этого случая костюм и в белую рубашку с накрахмаленным воротничком. Он выглядел почти как господин.

Только теперь слова Матти по-настоящему дошли до Алины. «Домашний скот...» Легко сказать — домашний скот. Для нее это — Муурикки, Омена и Илона. Каждую из них она помнит маленьким беспомощным теленком. И коровы знают свою хозяйку и, завидев ее издали, радостно бегут к ней. Каждую она вырастила своими руками. Разве можно о них говорить как о товаре — выгодно или невыгодно держать? Да уж если на то пошло — так ее коровы приносят доход. Вот и Илона в последнее время стала давать больше молока.

— В наше время выгодно заниматься сельским хозяйством только тем, кто имеет машины. А мелкий землевладелец не в состоянии их приобрести, — продолжал свое отец.

— Обходились же мы до сих пор без машин, — возразила Алина.

— Эх, Алина, Алина! Обходились, конечно. Трудились до седьмого пота, а чтобы уплатить налоги и купить семена, залезали в долги. Избушка, того и гляди, развалится, а на что новую построить? Таких денег нам в долг никто не даст, тем более что и со старыми долгами мы еще не рассчитались.

— Папа, не попытаться ли мне устроиться куда-нибудь на работу? — наконец проговорила Мирья.

— Да ты же еще ребенок. — Алина умоляла мужа взглядом поддержать ее.

Но тот сказал безжалостно:

— Конечно, нам нужно найти работу, другого выхода нет. — И, сложив бумажку, сунул ее в стол. Самое страшное он выложил в конце: — Нам придется продать дом и землю. Ведь через год-полтора они так или иначе пойдут с молотка.

На этом разговор оборвался.

Кофе пили молча.

Мирья с грустью думала, что ей придется распроститься с мечтами об учебе. Ведь совсем недавно отец обещал ей, что, как только они расплатятся с долгами, Мирья поедет учиться. А теперь, конечно, об этом не может быть и речи.

Кофе не рассеяло тягостного настроения, царящего в доме. Мать и дочь отправились за коровами. Шли погруженные в свои невеселые думы. Алина мысленно утешала себя, что все это только разговоры, все останется по-прежнему. «Нарочно пугает», — думала она о муже.

Матикайнену тоже было не по себе. Ему тоже не сиделось дома. Он встал из-за стола и вышел на улицу, решив посмотреть поле, хотя и без того знал, что завтра с утра надо косить клевер.

Где-то в глубине души он понимал, что сегодняшний разговор был необходим. И все же теперь он раскаивался. Пожалуй, можно было подождать. Для Алины и Мирьи нет ничего дороже их дома. Да и ему нелегко от него отказаться.

Потом мысли его вернулись к Халонену. Это был тот самый Халонен, который в первые годы войны руководил местной организацией шюцкора. С тех пор в жизни Халонена многое изменилось. Благодаря отцовскому наследству и каким-то темным махинациям на черной бирже он сумел стать владельцем акций, а вскоре и директором крупной лесопромышленной компании, человеком весьма влиятельным в банковских сферах. Он уже не походил на бравого офицера — отрастил брюшко, ходить стал медленнее и степеннее, голова его облысела и блестела как зеркало.

Вот только в семейных делах у него что-то не ладилось. Импи, его жена, развелась с ним, потом вернулась обратно, но дома бывает очень редко. Она участвовала в работе различных женских и благотворительных организаций, вступила в общество «Финляндия — СССР».

Сегодня Халонен был на редкость обходителен: пригласил Матикайнена домой и угостил кофе с коньяком. Халонен говорил о трудных временах, о том, что банку приходится быть жестоким и требовать погашения долга точно в срок, но что касается Матикайнена, то ему не стоит пока тревожиться. Ведь они старые знакомые, и Матикайнен известен как честный человек. Потом Халонен добродушно пошутил: интересно, дескать, у них получается. Он, капиталист, помогает коммунисту держаться за проклятую частную собственность и, смеясь, высказал надежду, что коммунисты не забудут ответить добром за добро и, когда придут к власти и станут хозяевами положения, не будут слишком притеснять его, маленького, бедного финансового туза. Так и сказал — финансового туза. А Матикайнен должен был сидеть и слушать.

Халонен говорил, что буржуям не грех кое-чему поучиться у коммунистов. Даже в сейме буржуи только и делают, что грызутся между собой. Господин Халонен затронул вопрос о национализации и, к удивлению Матикайнена, в принципе высказался за нее, хотя, по его мнению, национализировать следовало только собственность крупных акционерных компаний и капиталы крупных банков. А мелких предпринимателей государство должно поддерживать, ибо они-то и приносят обществу пользу. Именно таким путем Финляндия избавится от безработицы и сможет успешнее конкурировать на мировом рынке. Потом Халонен полюбопытствовал, что именно заставило Матикайнена стать коммунистом после того, как он с таким трудом выкупил Каллиониеми и стал его собственником.

Матикайнен рассказал все как было. В начале войны он еще не был коммунистом, хотя его и преследовали. Возможно, он и не стал бы им, если бы военная полиция финской армии не заперла его в страшную военную тюрьму в Сукева — настоящую школу, где рождаются коммунисты.

— Вам-то эти дела знакомы, — сказал Матикайнен, намекая на то, что Халонен половину войны прослужил именно в военной полиции. Этот намек сразу изменил характер беседы.

Халонен взглянул на часы и сказал официальным тоном:

— Ну что ж, условимся, что Матикайнену пока не стоит волноваться. Я поговорю в банке. Осенью уплатите сколько сможете, а там видно будет.

Именно это и заставило Матикайнена поторопиться с решением — он ничем не хотел быть обязанным Халонену.

Матикайнен остановился на краю поля, растирая пальцами цветок клевера. «Самое время косить», — рассеянно думал он. Никогда еще клевер не был так хорош. Тонкие стебли сгибались под тяжестью мягких шапок. «Не покидай нас», — казалось, упрашивали они хозяина. Матикайнен уронил цветок в траву и, тяжело ступая, направился к дому.

По дороге он снова вспомнил неоконченную беседу с господином Халоненом. А все-таки хорошо он ему ответил, что сама военная полиция сделала его коммунистом. Правда, она сделала это довольно грубым способом. Стоило, пожалуй, напомнить Халонену о резиновых дубинках, которыми так били по пяткам, что из носа шла кровь. На всю жизнь ему запомнился один случай. Его положили на стол, двое крепко держали за ноги. И вдруг где-то неподалеку, в другом конце здания, мягкий женский голос запел:

После первого удара ему показалось, будто его разрывают на части.

— Палачи! — сквозь зубы процедил Матикайнен.

А голос продолжал:

От второго удара он потерял сознание.

С тех пор прошло уже более десяти лет, но каждый раз, когда он слышит эту нежную песню, на лбу у него выступает испарина.

Матикайнен зашел домой и переоделся. Потом пошел к бане и, снимая со стены сушившиеся сети, подумал, что и баньку тоже пора подремонтировать: нижние бревна совсем прогнили и крыша протекает. Над баней распростерла длинные ветки старая сосна, точно такая, как и та, на конце мыса. Крыша была обсыпана иголками сосны и обросла толстым мхом. Матти вспомнил, что маленький Калеви любил залезать по срубу на крышу и оттуда, по ветвям сосны, на самую верхушку дерева. Потом на сосну повадилась лазать и Мирья.

«Кому-то достанется банька», — больно кольнула мысль.

Матти взял две сети и направился к берегу, где стояла на привязи лодка. Он сделал ее года два назад. Тонкие доски без единого сучка скрепил четырьмя сотнями медных заклепок. На корме лодки был небольшой подвесной моторчик, но им Матти пользовался только во время дальних поездок. На белом борту лодки было аккуратно выведено синими буквами: «Мирья».

«Уж лодку-то, во всяком случае, никому не отдам», — решил Матти, осторожно сталкивая ее в воду.

Легкий ветерок рябью пробегал по Хаапавеси. Матти не спеша плыл к концу мыса. Там, неподалеку от каменистой косы, небольшим островком рос камыш, около которого обычно попадался окунь. Здесь Матти и решил забросить сети.

Скалы встретили его знакомым криком чаек. Три птицы вылетели навстречу. Если бы в лодке сидела Мирья, чайки не остались бы без гостинца. Матти угощал их реже. Птицы сделали над лодкой круг и, видно узнав гребца, вернулись на скалы. Когда Матти опускал вторую сеть, с берега донесся голос Мирьи:

— Папа, почему ты не взял меня?

— А, это ты? Сейчас приеду.

Над девушкой уже кружились чайки. Но сегодня и она им ничего не принесла.

Опустив сети, Матти подъехал к берегу. Мирья села за весла, и лодка медленно поплыла к дому. Вдали, на горизонте, курился дымок парохода.

— Кажется, «Сотка», — предположил Матти.

Значит, сейчас около десяти. То же время показывало и солнце. Хаапавеси служило для жителей своих берегов гигантскими часами, где тень от скал заменяла стрелки.

Журчала вода, глухо поскрипывали уключины. И вдруг сидевшие в лодке отчетливо услышали тихий шум. Это шелестела старая сосна, хотя на озере было спокойно.

Матти обернулся, посмотрел на сосну:

— Кажется, будет буря.

Мирья стала грести сильнее.

Однако шум старой сосны не означал, что буря нагрянет именно сейчас. Дерево, словно умудренный жизнью старик, заранее предсказывало перемену погоды. Сегодня же на Хаапавеси выдался тихий, спокойный вечер.

Сидя в лодке, Матикайнен думал о другой буре — о буре в его жизни и в жизни своего народа. Купив с огромным трудом Алинанниеми, он был уверен, что для него настало тихое, безмятежное время. Только живи и работай на своем клочке земли. А жизнь неожиданно разрушила все его мечты и планы. Она дала ему почувствовать, что не он хозяин этой земли. Есть неумолимая сила, в руках которой он и подобные ему просто жалкие игрушки. Да, бури и ураганы, которые бушевали в жизни, проникли и к нему, на мыс Алинанниеми, и даже скала, отделяющая мыс от остального мира, не могла их остановить.

Когда отец и дочь вернулись домой, Мирью ждала Лейла — секретарь и душа местной организации Демократического союза молодежи. Маленькая и шустрая, она вихрем помчалась навстречу, схватила лодку за нос и, войдя в воду, направила ее на свое место.

— Ты что, домоседка, не заглядываешь? — пожурила она Мирью.

— Что, разве Мирья сегодня была не у тебя? — изумился отец.

Мирья потупила глаза. Откуда отцу знать, с кем она провела целый день.

Увидев серьезные, сосредоточенные лица отца и дочери, Лейла тоже притихла. Она уже узнала от Алины, какие перемены ожидаются в их семье. Когда подруги остались вдвоем, Лейла сказала почти теми же словами, какими сегодня говорил отец:

— Ничего не поделаешь, Мирья. Такова жизнь мелкого землевладельца в наше время.

Мирья ничего не ответила. Она ждала, что Лейла постарается как-нибудь утешить ее, скажет доброе слово. А что Лейла могла сказать?

Молча шагали к дому. Видавший виды велосипед Лейлы стоял у крыльца. Она взялась за руль.

— Пойдем ко мне. Куда ты спешишь? — просила Мирья.

— Нет, Мирья, у вас и без меня забот хватит. Не забудь, что в будущую субботу мы организуем собрание с протестом...

— Что? С каким протестом?

— Ты только подумай. Участников фестиваля не хотят пустить на спортивные соревнования.

— Не может быть!

— Все может быть, Мирья, все. Но мы не допустим этого!

Когда Мирья вернулась в комнату, Алина озабоченно сказала:

— Что-то Кайса-Лена все не идет за молоком?

— Пожалуй, я схожу к ней, мама, — ответила Мирья и взялась за бидон.

Кайса-Лена жила недалеко. К ее избушке вела узкая проезжая дорога, но Мирья всегда шла напрямик — сначала по краю ржаного поля, потом через скалу. Избушка Кайсы-Лены была еще более ветхой, чем дом Матикайнена. Дряхлый пес Халли, свернувшись калачиком, лежал на плоском камне, заменявшем ступеньки крыльца. Обычно Халли хриплым лаем предупреждал хозяйку, что идут гости. Когда же появлялась Мирья, Халли, как бы из вежливости, только приподнимал голову и раза два ударял хвостом по камню. После этого необходимого церемониала пес опускал голову на передние лапы и опять погружался в свои собачьи думы.

Кайса-Лена лежала в постели. Увидев Мирью, она обрадовалась и попыталась встать, но девушка уложила ее обратно.

— Что с тобой? — спросила она.

— Да вот не могу шагу ступить, спина ноет, — пожаловалась старушка. — В шкафу лежит горбушка хлеба. Будь добра, снеси ее Халли. А то бедняга целый день не ел.

Получив горбушку, Халли поднялся. Это был на редкость благовоспитанный пес, он не мог есть как попало. В конуре у него всегда стояла тщательно вылизанная тарелка.

Вернувшись, Мирья спросила:

— А ты сама-то ела?

— Я-то что. Утром кофейку попила. Перестала бы только спина болеть, тогда уж я...

Мирья принесла из сарая сухих дров, затопила плиту и сходила за водой. Пока вода закипела, девушка успела подмести пол и вымыть посуду. В шкафу не нашлось ничего, кроме хлеба и пары салак. Молоко она принесла с собой. Мирья заварила остатки кофе, решив про себя, что утром принесет новый кофе.

— Ты такая добрая, — только и могла сказать Кайса-Лена.

Выпив чашку горячего кофе, старушка разговорилась:

— От Калле сегодня пришло письмо.

Калле был младшим сыном Кайсы-Лены, единственным оставшимся в живых. Мирья видела его только раз, год назад, когда сын приезжал проведать мать. Калле работал лесорубом и жил со своей семьей из пяти человек на самом севере, неподалеку от Рованиеми.

— Что же он пишет?

— Опять без работы. Каково ему там с детишками. Беда...

Кайса-Лена ни разу не видела своих внучат, но знала каждого по имени и говорила о них, как будто они жили с ней.

— Да... Он ведь тебе, наверно, не помогает?

— Какая от него помощь. Ему бы впору сейчас самому помочь. А у меня ничего нет особенного, чтобы ему послать.

Это «особенное» вызвало у Мирьи улыбку. Она-то хорошо знала доходы старушки. Отцу Мирьи с большим трудом удалось выхлопотать ей какое-то пособие от общины, но и это пособие Кайсе-Лене давно уже не давали. Обещали ее устроить в дом для престарелых, но престарелых было много, а мест для них мало. Мирья решила снова поговорить с отцом. Она точно не помнила, сколько лет Кайсе-Лене, и спросила ее об этом.

— Лет-то немного, — отвечала старушка. Еще и семидесяти нет... Вот только бы спина перестала болеть. Жена пастора, спасибо ей, обещала дать мне постирать.

В избушке становилось все темнее. Этой избушке тоже было почти полвека. Кайса-Лена построила ее вместе с мужем. Временно, как они тогда полагали. Скромные сбережения служанки и батрака не позволили нанять кого-то в помощь. Но зато у них было другое, что намного драгоценнее всяких сбережений — они были молоды, крепки и полны надежд. Они верили в свои силы. Покойный муж выкорчевал немало камней и пней на полях прежнего владельца Каллиониеми, старого, вечно больного, известного по всей округе скряги. Тогда они и построили избушку. Трое сыновей и дочь выросли в ней, вместе с отцом пахали поле, рубили лес, а потом разбрелись по белу свету и н0 вернулись. Два сына погибли на войне, дочь умерла. Потом и старик внезапно начал харкать кровью. Пролежал пару месяцев на этой же постели и умер. За погибших сыновей старушке полагалась пенсия, но у господ столько всяких параграфов, что простому смертному правды не добить Положение осложнялось тем, что сыновья уже не жили с родителями и были призваны на фронт в другой провинции.

В этой избушке, где понемногу густел сумрак летней ночи, старушка прожила всю жизнь, мечтая о лучшем. Надежды не покидали ее и теперь.

Мирья ушла с невеселыми мыслями. На прощанье Кайса-Лена сказала еще раз;

— Ты такая добрая.

Пришла осень. Высокими валами катились седые волны озера Хаапавеси. Они пенились и клокотали, пытаясь вырваться из расщелин между скалами. Не найдя выхода, они вставали на дыбы и обрушивались на скалы. Один вал вытеснял другой и тут же сам разбивался о камни. А волны, которым удалось миновать каменистую косу Каллиониеми, свободно катились дальше, ненадолго успокаиваясь и снова вырастая в седой, грохочущий вал.

В этом гуле и грохоте волн, разбивающихся о неприступные скалы, было что-то напоминающее человеческую судьбу. Так и в жизни могут встретиться преграды, которых, как ни бейся, не преодолеешь. И приходится отступать, искать обходные пути.

Неподалеку от каменистой косы, на дворе серого домика на подводу грузили последние вещи. Серыми казались люди, серыми от моросившего дождя были продрогшие лошади.

Сутулясь больше прежнего, Алина металась между домом, амбаром и подводой. Ее лицо было мокрым — то ли от слез, то ли от дождя. Она бестолково возилась с каким-нибудь подойником или бидоном, выискивая ему на возу место, и, не найдя, оставляла на крыльце и принималась искать место для цветочного горшка.

Матти и Мирья грузили сундуки с одеждой и корзины с посудой. Два возчика укрепляли на другой подводе старый шкаф и разобранную деревянную кровать.

Кайса-Лена уже могла двигаться. Ее дела немного улучшились: она стала получать от общины пособие, правда небольшое, но зато регулярное. Сейчас она мыла полы в опустевшем доме. Ее никто не просил этого делать, но старушка заботилась о чести семьи Матикайненов. Новый хозяин, владелец большого поместья Паво Хеврюля, должен был найти все в полной чистоте. Хлев опустел, и там тоже было чисто. Муурикки, Илону и Омену угнали еще вчера — большое стадо Паво Хеврюля увеличилось еще на три головы.

Наконец с погрузкой покончили. Можно было трогаться в путь. На крыльцо вышла Кайса-Лена и объявила:

— Кофе готов.

Нельзя же было оставить дом, не выпив чашки кофе.

Опустевшая, освобожденная от мебели изба казалась просторной. От дверей до окна был проложен старый тряпичный половик. Только на подоконнике стояли шесть чашек, сливочник и сахарница.

Кофе пили безмолвно. Молчание было слишком гнетущим. Один из возчиков нарушил его:

— Интересно, на кой черт этому Паво Хеврюля Каллиониеми. У него и без того земли хоть отбавляй.

— Что ему не покупать: у него и машины, и скота много, — спокойно ответил Матикайнен.

— Увидите, что получится, — пояснил один из возчиков. — Хеврюля продаст этот участок другим. Только дороже, чем сам купил.

А Мирье было больно слушать: теперь это уже не Алинанниеми, а чужое Каллиониеми.

Покачиваясь, разбрызгивая грязь, подводы выехали со двора. Мирья и Матти вели за руль велосипеды. У амбара они одновременно оглянулись, потом посмотрели друг на друга, словно желая что-то сказать. Но не сказали ничего. Алина подняла с крыльца метлу, поставила ее на место в угол, поглядела на окна и быстро пошла, точно боясь оглянуться. Тяжело ступая, она тащилась за подводами, хотя для нее на телеге было оставлено место. С березы на спину ей упало несколько холодных капель. Последний раз жалобно скрипнул ворот на колодце.

Кайса-Лена шла рядом с Алиной, хотя тропинка к ее дому осталась позади. Им тоже в этот прощальный час нечего было сказать друг другу.

Старый пес Халли свернул было к дому, но, заметив, что никто не идет за ним, поплелся следом за людьми.

Мирья не удивилась, завидев у скалы Нийло с велосипедом. Юноша поздоровался, и Матикайнен кивнул в ответ. Смущенно помявшись, Нийло спросил:

— Так вы, значит, покинули свой мыс?

— Как видишь, — буркнул Матикайнен. — В нашей стране так бывает с каждым, кто умеет только работать.

Нийло промолчал. Слова Матти были уже не просто политикой. Это была настоящая пропаганда.

Мирья подошла к юноше, и они немного отстали от других. Нийло спросил:

— Что собирается теперь делать Матикайнен?

— Он устроился на лесопилку. Рабочие как будто собираются выбрать его своим уполномоченным профсоюза, хотя отец в этих делах и не имеет опыта.

— Он человек дела и уж как-нибудь разберется, — заверил Нийло.

Они прошли немного, Мирья осторожно предложила:

— Может, дальше тебе не стоит ходить, Нийло. Чтобы не было лишних разговоров.

Юноша взял ее за руку и хотел притянуть к себе. Девушка покачала головой:

— Нет, сейчас не надо.

Сегодня они не могли попрощаться так, как прощались прежде у скалы. Договорились, что в воскресенье Нийло придет в село, где они теперь будут жить.

Дождь усиливался. Ветер рвал листья с вершин деревьев.