Есть две реки Кемь. Они текут почти на одной северной широте, начало свое берут недалеко друг от друга. Их окаймляют одинаковые утесы и отлогие сопки, поросшие вересняком и сосновыми борами; одинаковые болота простираются по берегам обеих рек. Весной они вскрываются в одни и те же дни и одинаково несут льдины, ломая их о скалы и камни.

Жители деревень, расположенных на берегах этих рек, понимают друг друга без переводчика.

Но нигде эти реки не сливаются. Они несут свои воды в противоположные стороны. Капли, упавшие из одной дождевой тучи, встречаются, только пройдя Ботнический залив, Балтийское море, Атлантический и Ледовитый океаны, Белое море.

Водораздел пролегает не только между двумя реками Кемь, впадающими в разные моря. Через чащи и скалы, болота и лесные озера проходит черта, которая не всегда заметна на скалах и болотах, но которая нанесена на все карты мира.

Это — государственная граница.

На карте мира много государственных границ. Они проходят по морям, степям и снежным вершинам высоких гор, перерезают железные дороги и невидимой стеной встают как перед океанскими кораблями, так и перед самолетами, летящими со скоростью молний. История помнит несчетное количество случаев, когда эти линии передвигались в ту или другую сторону, но каждый раз это стоило крови и слез народов. Среди сотен государственных границ есть граница, которая, не отличаясь на карте ничем от других, значит в жизни народов и в истории человечества очень много. Это — граница двух миров, двух укладов, двух образов жизни, прошлого, настоящего и будущего в жизни отдельного человека и целых народов.

По водоразделу между двумя реками Кемь проходит именно такая граница.

Берега восточной реки Кемь такие же красивые, как и се западной сестры, но здесь больше пролито крови и слез во имя покоя, мира и свободы. Край сказок, песен и «Калевалы» не раз полыхал пожаром войны.

В карельских сказках рассказывается о зверях, говорящих человеческим голосом. Карельским фронтовикам не разлилось видеть, как метались в подожженном снарядами лесу его мирные обитатели. Легко можно представить, о чем бы говорили они, если бы знали человеческую речь. Уводя лосенка из горящего леса, из-под разрывов снарядов, лосиха наверняка сказала бы своему детенышу: Убегай скорее. Видишь, что они делают, — убивают друг друга».

Это была не сказка, это была — война.

Все люди появляются на свет одинаково, но проживут свою жизнь и уходят из нее каждый по-своему. В великих штормах истории человек кажется ничтожной пылинкой, но именно они, люди, рождают ураганы и побеждают их определяют развитие истории на сотни и тысячи лет вперед, устанавливают государственные границы и охраняют их.

Отгремела война, и наступил мир. В Карелии это случилось осенью, на полгода раньше, чем на других фронтах. После трех с лишним лет непрерывного орудийного грохота тишина вначале казалась странной. Осторожно и медленно, то и дело останавливаясь и настороженно прислушиваясь и каждому шороху, в карельские леса начали возвращаться их самые пугливые обитатели — лоси и олени. Люди возвращались по-другому — со звоном топоров и шумом моторов. Уставшие от окопов и землянок, от нужды и тесноты, они больше чем когда-либо тосковали по домашнему теплу и уюту.

Одна Кемь течет на запад, другая — на восток. На берегах рек — две разные жизни, два разных мира, но всюду люди одинаково устали от войны и ее лишений и с одинаковой радостью взялись за мирный труд.

Старая почерневшая избушка вздрогнула. Подгнившие доски на крыше, покрытой зеленым мхом, отделились от стропил и провалились со стуком и грохотом. Потом все замерло. Избушка выстояла.

Гусеницы мощной машины яростно вгрызались в каменистый грунт, на мгновение она поднялась на дыбы, потом отступила и тоже замерла, бессильная сдвинуть с места вековое строение. Только мотор спокойно и тихо урчал, словно намереваясь после короткого отдыха снова взяться за нелегкое дело. Стальная громада не собиралась сдаваться.

— Лебедкой, возьми лебедкой! — Крепкая, ладная женщина лет сорока в темно-синей спецовке и высоких сапогах подошла к кабине трелевочного трактора и властно повторила молодому парню: — Слышишь, включи лебедку!

— Лебедкой дело пойдет, — подтвердили рабочие. — Отойди, Елена Петровна, а то снесет и тебя вместе с бревнами.

Все отошли подальше от трактора и избушки. Даже грузовая машина с прицепом сдвинулась с места и остановилась в пятидесяти метрах.

Заработала лебедка. Стальной трос натянулся как струна. Казалось, дотронься до него рукой — и он загудит басом. Снова гусеницы уперлись в грунт, деловито зашумел мотор, машина вздыбилась. И старая избушка не выдержала. Перекосилось дверное отверстие, посыпались с крыши позеленевшие обломки старых досок, чистый и прозрачный воздух летнего вечера наполнился клубами пыли, мха, гнилой трухи. Зашаталась и провалилась печная труба, обрушились стропила.

Елене Петровне показалось, будто вместе с хранившимся на чердаке всяким хламом вниз полетели каменные круги ручного жернова и расколотая ступа, в которой в былые времена толкли сосновую кору для муки.

«Интересно, кто тут жил?» — подумала она. Вряд ли кто из строителей даже знал об этом. Разрушая старое, люди редко знают, чье жилье идет на слом. Хозяева ветхих избушек давно переселились в новые дома или перебрались в другие края.

— Пошло! — мужчины задорно махали руками. — Валяй! — кричали они трактористу, будто вся сила была в его молодых руках.

А тракторист только крепче сжимал рычаги и, улыбаясь, смотрел, что творилось за его спиной.

Не прошло и трех минут, как стальная машина сделала свое дело. От вековой избушки осталось только хаотическое нагромождение гнилых досок, бревен, камня и сухой глины. Трос, скользнув поверх бревен, еще приволок с собой какое-то гнилье, потом оставил последние куски на земле и стал спокойно наматываться на лебедку. Мотор продолжал работать размеренно и тихо, как и подобает победителю, а каменистый грунт под трактором все еще дрожал. Тракторист выключил мотор и соскочил на землю. К развалинам избушки осторожно вернулась машина с прицепом.

— Давайте грузить, — велела Елена Петровна и сама взялась за бревно. Потом задумалась: — Может быть, притащить сюда подъемный кран?

— На кой он черт? — один из рабочих презрительно ногой легкий и сухой кусок гнилья. — И прицеп тут вроде ни к чему. И ты отойди, Елена Петровна. Неужели мы, мужчины, без тебя не справимся?

Бригадир подмигнул другим и сказал прорабу с невинным видом:

— Говорят, кое-кто сегодня справит новоселье. Правда ли, Елена Петровна?

— Значит, правда, если говорят, — усмехнулась Елена Петровна. — Не беспокойтесь, приглашу, как только управлюсь.

— Шла бы ты, Елена Петровна, домой. Уж мы как-нибудь без тебя справимся, — предложил бригадир.

А когда она пошла, окликнул ее:

— Елена Петровна, а как насчет досок? Сороковку пустить в расход?

— Конечно, сороковку. Мы не столь богаты, чтобы нагнать плохими досками.

— Много надо досок, — сомневался бригадир.

Раз много, значит, надо делать основательно. — Прораб сказала это твердо.

Стоял жаркий и тихий летний вечер. Комары кружились клубами у самой поверхности воды. Это было устье реки Туулиёки. За поселком река впадала в большое озеро, противоположный берег которого виден был узкой полоской только в ясный день. Здесь Туулиёки была такая же широкая, как и текущая далеко на севере река Кемь, на берегах которой родилась и выросла Елена Петровна.

Она уже давно покинула берега родной реки, побывала на многих стройках Карелии, повидала десятки разных рек, но часто, как и сейчас, на берегу Туулиёки, вспоминала места, где проходили ее детство и годы юности и где война отняла у нее все — родных, дом, мечты...

А воспоминаний у человека никто и ничто не в силах отнять.

Поднимаясь с понтонного моста к поселку, она завернула в контору узнать, не вернулся ли из Петрозаводска начальник стройки Воронов. Нет, еще не вернулся. Выходя из конторы, Елена Петровна увидела во дворе двух мальчуганов лет десяти-одиннадцати, вцепившихся друг в друга.

— А ну-ка прекратите! — крикнула она и разняла драчунов. — Что случилось?

— Он убитый, а лезет, — всхлипывая, пробормотал мальчик с круглым, обильно усеянным веснушками лицом.

— Нет, это ты убитый, — горячо возразил другой. — Ложись!

— Ничего не понимаю, поясните толком, — потребовала Елена Петровна. — Как убит, почему?

— Мы играем в войну.

— Ах вот оно что! — Только теперь Елена Петровна заметила, что другие мальчишки бегали поблизости с палками наперевес, «бабахали», падали и снова бежали. За канавой в пыли лежал «пулеметчик» и крутил трещотку. — Вот в чем дело! — повторила Елена Петровна ледяным голосом. — А кто вас научил таким играм?

— Мы сами...

— Сами?! Ну-ка, вояки! — крикнула она. — Немедленно прекратите! Кончилась война. Мир. Давайте все сюда.

Ребята с опаской подходили к Елене Петровне, еще не решаясь расстаться со своим вооружением. Командир, карапуз с разорванной штаниной, с деревянной саблей на боку и пистолетом в руке, подозрительно посмотрел на прораба, потом подал команду:

— Рота, за мной!

Рота пошла не за ним, а впереди его. Елена Петровна оглядела ребят и сказала, отчеканивая каждое слово:

— Чтобы этой игры больше не было!

— А почему? — нерешительно спросил командир. — Каникулы ведь...

— Не надо играть в войну, ребята. Так что сложите оружие. Вот туда, в угол. Живо! Неужели вам не говорят в школе, кто в наше время замышляет войну? Ну, кто?

Ребята, конечно, знали — кто, но молча стояли перед прорабом, растерянные и понурые.

— Ребята, айда купаться, — предложил получивший отставку командир.

В дровяном сарае, закрытом палкой, раздался сильный стук. Это «военнопленные» требовали себе свободу. Их выпустили. И лишь пятки засверкали, когда две армии, только что воевавшие между собой, дружно заспешили к реке.

Из конторы вышел пожилой, тучный мужчина в черном помятом костюме. Он сел на перила и задумчиво закурил.

— Здравствуйте, — Елена Петровна поздоровалась первая. — А я ведь помню вас.

— Да, кажется, встречались. — Мужчина потупился, потом, стараясь не смотреть в глаза, спросил: — Мне бы начальство. Вы, помнится, прораб?

— Да, вроде.

— Я хочу к вам на работу.

— К нам? У нас же есть заведующий клубом.

— Да нет. Хватит с меня таких постов. Я ведь не только клубом заведовал. Куда посылали, туда и шел. А теперь хочу жить с народом, вот что.

— А разве вас держали где-нибудь в стороне от народа?

— Так-то оно так. Словом, когда-то я был каменщиком, печки клал.

— Это хорошо. Каменщики нам очень нужны. Пойдем, мы вас оформим.

Они вернулись в контору — она впереди, он за ней. На ходу он говорил:

— Конечно, у меня нет дипломов или как там. Есть только опыт. Вернее, был когда-то. Не хотелось бы снова ходить в учениках. Семья у меня — трое детей, жена.

— Вашей фамилии я так и не знаю, хотя мы встречались.

— Петриков моя фамилия. Николай Карлович Петриков. Не слышали?

— Кажется, нет.

— Что ж, бывает, — вздохнул мужчина. — Словом, Петриков Николай Карлович.

В отделе кадров быстро договорились. Петриков сел писать заявление. Елена Петровна пожелала ему успеха и вышла.

Деревянные сабли, пистолеты, винтовки лежали на земле у сарая. Сами вояки, наверное, уже забыли о них. С берега доносились крики, веселый галдеж. Вечерело, но стояла такая жара, что Елена Петровна тоже была не прочь выкупаться. Жаль только, что ей уже было не совсем удобно купаться среди деревни, как это делают дети.

Кто в детстве не играл в войну? Какая это была увлекательная, полная романтики игра. А потом, когда, повзрослев, узнаешь, что такое настоящая война, смотришь на такие же игры своих детей с щемящей болью в душе. Тот, кто испытал войну и имеет детей, как-то инстинктивно, даже подсознательно чувствует неприязнь к увлечению их этой игрой.

Елена Петровна не была на фронте, но хорошо знала, что такое война, и не могла пройти равнодушно мимо такой забавы.

Она шла домой, где ее никто не ждал, одинокая, замкнутая, задумчивая. У других кто-то есть дома, о ком-то надо заботиться, кто-то готовит тепло и уют, у нее же никого не было.

Война.

Прошло полтора десятка лет, но она знала, что это такое.

Строитель — мирная профессия, но нет ее беспокойнее. Люди справляют новоселье в только что законченном доме, а строители, будто недовольные своим созданием, опять роют котлованы под новые здания, сносят старые дома или едут куда-то в необжитые края, чтобы начать все сначала.

Елене Петровне было как-то странно получать ордер на отдельную комнату и прописываться на постоянное местожительство в поселке. Двенадцатиметровая комната показалась ей слишком большой: все ее имущество — два чемодана и рюкзак — умещалось в одном углу. Завхоз притащил железную койку, стол и стул. Ей стало даже смешно: неужели ей все-таки придется перейти на оседлый образ жизни. И надолго ли? Ну а если уж оседать, так оседать. Дом не дом, если в нем нет топора, пилы и ложки. Она их приобрела, а сегодня купила комод, этажерку и целую кучу посуды. Добра набралось больше, чем нужно человеку, привыкшему кочевать с места на место, — и ей пришлось вызвать машину, чтобы привезти покупки домой.

Когда машина остановилась у дома, Елена Петровна обхватила комод руками, подтащила к краю кузова, и не успел шофер выскочить ей на помощь, как комод оказался на крыльце.

— Ну и дал бог бабе силушки! — пробормотал шофер, неся вслед за ней легкую этажерку.

— Спасибо, не надо. Я сама... — поблагодарила Елена Петровна, когда шофер хотел было помочь ей устанавливать мебель.

Он растерянно потоптался на месте, потом незаметно ушел.

Кое-как расставив мебель, Елена Петровна присела и задумалась. Вот и начинается жизнь в новой комнате. Надо Он обтереть новую мебель. Но в ее хозяйстве не оказалось даже тряпки, и она решила использовать что-нибудь из старого белья. В чемодане ей попали в руки занавески, и она повесила их на окно. Ветерок заколыхал легкий тюль.

Был конец июня. Июнь... Который же это июнь проходит г тех пор, когда Елена Петровна имела свой домик и семьи»? Тогда был сорок первый год. Она мысленно сосчитала и удивилась: «Семнадцатый? Уже семнадцатый июнь! Как летит время!..»

Вспомнив, что время идет, а она до сих пор не привела комнату в порядок, Елена Петровна стала раскладывать книги и тетради с конспектами на этажерке. Иные папки она развязывала и просматривала хранившиеся там старые чертежи. В них — вся ее послевоенная биография. Мысленно Елена Петровна перенеслась во времена этих строек — к удачам и мучительным трудностям. В жизни не всегда получается так гладко и стройно, как на бумаге и в расчетах. Практика вносит свои коррективы. Иногда находится лучине решение, а в другой раз приходится отступать — не натает времени или стройматериалов, чтобы соблюдать расчеты и чертежи.

Не раз Елена Петровна останавливалась у давно построенного ею здания и критически осматривала плоды своего труда. Видела недоделки и ошибки, приходила к таковым мыслям и решениям.

Сейчас она держала в руках чертежи клуба, построено года четыре назад на одном лесопункте. На бумаге он оглядел чуть ли не дворцом. А неделю назад Елена Петровна поехала в командировку на лесопункт. Она была потрясена, когда увидела, в каком состоянии находился клуб теперь. Краска местами осыпалась, перила на крыльце сорваны, дверь держалась на одной петле. Она обошла здание, осмотрев его со всех сторон. Потом решительными шагами вошла в кабинет заведующего клубом. Там шло какое-то заседание. Когда в комнату ворвалась полная и раскрасневшаяся женщина, все удивленно переглянулись, а она оглядывала присутствующих, стараясь угадать, кто из них завклубом. Угадать было нелегко, потому что мужчина, восседавший на месте, где обычно сидит заведующий, показался ей слишком взлохмаченным, сонливым и обрюзгшим. И женщина спросила:

— А кто здесь заведующий?

— Чего вам? — спросил мужчина, моргая глазами. — У нас заседание. Если вы по делу, зайдите попозднее.

— Я по делу, которое следует обсудить на заседании, — Елена Петровна искала взглядом, куда бы ей сесть, но свободных стульев не было. — Значит, это вы превратили клуб в сарай?

— Садитесь, пожалуйста, — завклубом провел пятерней по взъерошенным волосам. — Вы, наверно, из райкома? Или из Петрозаводска? — Он протянул руку, то ли для того чтобы поздороваться, то ли за командировочным удостоверением.

Елена Петровна сделала вид, что не заметила его жеста, и продолжала говорить все напористее:

— Вы хоть раз в жизни поднимались на строительные леса? Вот там бы вы научились уважать труд людей.

— Позвольте. Кто вы такая? — завклубом уже немного оправился. — Я имею право спросить...

— Я строитель. Прораб. Я строила и этот дом.

Завклубом облегченно вздохнул.

— Послушайте, вы пришли не вовремя и по делу, которое вас не касается. Мы не обязаны отчитываться перед вами...

— Как это меня не касается?! — Елена Петровна даже вскочила, но потом взяла себя в руки. Она обвела взглядом окружающих. Что они скажут?

Девушка, уступившая ей свой стул, горячо поддержала Елену Петровну.

— Как тебе не стыдно! — обрушилась она на завклубом. — Товарищ права. Сколько раз тебе говорили...

— Над нашим клубом даже сороки смеются, — поддержали другие.

— Ладно, ладно, достанем средства и сделаем. — За клубом отмахивался от неприятного разговора.

Ему, по-видимому, в голову не приходило, что многое можно сделать своими силами, не доставая на это особых средств.

То ли он завалил работу клуба и его выгнали, то ли он наконец понял, что хороший каменщик полезнее, чем плохой заведующий клубом, и сам ушел. Так или иначе он теперь оказался в Туулилахти. «А может, он и в самом деле неплохой каменщик», — подумала Елена Петровна о Петрикове.

Елену Петровну обычно считали замкнутой, даже неприветливой, но всегда и во всем справедливой и прямой. Иногда над ней даже подшучивали: «В этой юбке больше мужчины, чем в иных брюках». Елена Петровна была из тех людей, о существовании которых забывают с субботы до понедельника. Правда, иногда ее приглашали на свадьбы и новоселья, но лишь с целью придать им несколько официальный характер. Человек, о котором нельзя даже посплетничать, казался многим неполноценным.

Со станции донесся шум приближающегося поезда. Петровна взглянула на часы. Прибыл пассажирский поезд.

Дорога со станции проходила мимо дома. Вскоре под окном томись знакомые шаги. Елена Петровна выгляну- м на улицу. Да, это шел Михаил Матвеевич Воронов, бывший начальник сплавного рейда, а теперь начальник строй Туулилахти. Он шагал, погрузившись в свои мысли, и никого не замечал.

«Как и я — один на белом свете. И ничего, шагает Елена Петровна с теплой улыбкой посмотрела вслед Воронову. Этих слов она никогда не скажет вслух. Наоборот, для Воронова у нее припасены совсем иные слова. Она имеется за него и потребует объяснить, почему пилорама сих пор в двух километрах от стройки? Да и та работает перебоями. Ей так захотелось крупно поговорить с пиком, что она с усмешкой подумала про себя: «Нельзя же так сразу идти ругаться с человеком: пусть хоть с дороги отдохнет». И она решила пойти в магазин и закупить что для новоселья. Надо же отметить, посидеть, поговорим, с друзьями по работе. Тем более завтра суббота.

Нагрузившись продуктами, она вышла из магазина и на пороге столкнулась с пожилой полной блондинкой.

— Ты?! — вырвалось у блондинки.

— Ирья? — Елена Петровна не поверила глазам.

Они застыли в дверях магазина и, лишь когда их попросили дать дорогу, перешли на крыльцо.

— Сколько лет, сколько зим? — спросила Ирья и только теперь догадалась взять за руку Елену Петровну.

— Сколько? — она переспросила и мысленно подсчитывала. — Да больше двадцати. И как ты изменилась.

— Я бы тоже не сказала, что ты помолодела.

Обе засмеялись. Потом Елена Петровна спохватилась:

— Что же мы тут стоим! Пойдем ко мне. Я тут — рядом.

— Да мне ведь... Муж пошел в контору. На работу оформляется. Должен вот-вот прийти.

— Ах вот оно что! Петриков, да? Подумать только! Ну, пошли.

По дороге Елена Петровна извинялась, что дома у нее все еще в беспорядке — она только что получила комнатушку.

— А у нас еще ничего нет. Даже детей не взяли с собой. В доме приезжих остановились, — сообщила Ирья.

— Ничего, все уладится. Тем более что у вас дети. Я поговорю с начальником, — пообещала Елена Петровна.

Пока Елена Петровна растопила плиту, Ирья внимательно осматривала комнату. Взгляд ее задержался на кипе папок и груде сваленных на полу книг.

— Ну рассказывай, — просила Елена Петровна.

— Что мне рассказывать? Мы теперь цыгане, одним словом. Всё проездили, всё проели. А жили когда-то очень хорошо. Мой-то работал даже председателем райисполкома. Потом пошли завистники, начали подкапываться. А у тебя как? О Николае так и не слышно ничего?

— А что слыхать-то? Погиб. Похоронен под Масельгской.

От вопроса Ирьи о Николае Елене Петровне уже не стало ни больно, ни тревожно. А лет двадцать назад, еще до замужества, Елена Петровна не могла бы спокойно даже слышать об Ирье.

— А я ведь любила твоего Николая, ты знаешь? — призналась Ирья.

— Знаю. Потом я любила. Теперь поздно разбираться, кто больше.

Они сидели задумчивые, погруженные в свои воспоминания... Был когда-то традиционный треугольник, с ревностью, переживаниями, взаимной неприязнью и любовью, слезами и клятвами. Потом солдатская могила примирила бывших соперниц. Елена Петровна наливала Ире чай и, вспоминая прошлое, промолвила то, что не могла бы признать лет двадцать назад:

— А ты была интереснее меня. И пела очень хорошо. Помнишь?

— Забыла я, Елена, все песни. Не до песен. Все, все пошло кувырком — жизнь, любовь, песни, работа. Дети ходят в залатанном старье, как у нищих.

— А ты не работаешь?

— Какая тут работа? Трое детей. И кто меня возьмет учительницей? Теперь все по-новому, да и старое-то я все позабыла.

— Не обязательно учительницей.

— А ты кем работаешь?

— Прорабом. Заочно учусь в строительном институте.

— Смотри-ка! И зарплата хорошая? Живешь одна? Ты счастливая, Елена!

— Не жалуюсь, Ирья. А вам будет тяжело с такой семьей и на зарплате одного. Подумай, мы тут мигом найдем ему. Наоборот, людей не хватает.

— Теперь я верю, что ты прораб. Вербовкой рабочей силы занимаешься в свободное от службы время?

— Ты что, язвишь?

— Да нет, в шутку. Завидую я тебе, Елена. А мне, пожалуй, пора. А то он, наверно, уже ждет, Николай мой. И подобрала же я мужа по имени. Только после свадьбы мне пришло в голову, что он тоже Николай. Только не тот. Неудачник он, мой Николай. Всю жизнь. А твой был скромный, тихий, все читал и читал. Ну, всего, надо идти.

— Ты заходи.

— Спасибо. Буду заглядывать. Ты бы помогла моему... А то его всегда обижают. Такой он у меня невезучий.

Елена Петровна долго смотрела в окно, как Ирья медленно, устало шла по тротуару. Как она изменилась, Ирья! Елена Петровна помнила ее настоящей красавицей — тройной блондинкой с большими серыми глазами, с лицом изумительно чистым и белым, шаловливо вьющимися волосами. Ирья умела одеваться со вкусом и следить за собой она знала себе цену. Надменная красавица казалась недоступной простым деревенским парням. Только Николаю она разрешала провожать себя домой после вечеринок, только с ним она танцевала. Николай, конечно, был польщен и, по-видимому, неравнодушен к ней. Однажды, когда Ирья уехала на районное совещание учителей, Николай тоже помчался в райцентр. Он поехал почти прямо с работы. Но как выяснилось потом, Ирья сделала вид, что они совсем не знакомы: ей было стыдно идти танцевать или гулять с парнем в простых сапогах и без галстука. Как-никак районный центр. И кругом знакомые учителя. Николай очень обиделся. Может быть, размолвка между ними началась уже раньше, только эта их встреча была последней. До этого Елена только издалека любовалась скромным, тихим парнем, а тот даже не подозревал об этом. Елена любила его таким, каким он был, — в простых сапогах и без галстука. Но даже после свадьбы она все еще ревновала Николая к Ирье, хотя уже не было никаких оснований. А Ирья тоже возненавидела Елену, отзывалась о ней высокомерно и язвительно. Потом Ирья уехала и, как говорили, вышла замуж за какого-то ответственного работника. Значит, тоже за Николая.

Все это — в прошлом, остались только воспоминания, от которых уже на душе не больно, которые уже стерлись, заслонились другими переживаниями, новой болью, новыми тревогами, со слезами и без слез. Теперь вся ее жизнь — только в заботах о работе.

Она еще не решила, встретиться ли с начальником стройки сегодня или отложить на завтра.

* * *

Если бы Елена Петровна и решила побеспокоить начальника теперь, она не застала бы его дома.

После Петрозаводска собственная комната показалась Воронову слишком пустой, тихой и унылой. Он решил попить с дороги чаю и затопил плиту. Хлеб, масло и колбасу, которые были в шкафу, пришлось выбросить. Он пожевал всухомятку, что нашел в дорожной сумке.

Воронов рассеянно просмотрел накопившуюся почту. Письма были только служебные. Ни одного письма от Ольги, уже несколько лет. Да и ждал он их скорее по старой привычке.

«Гордячка!» Он старался думать о другом.

И было о чем думать. Совнархоз решил расширить строительство Туулилахти.

«А могла бы все-таки написать, где и как она там...»

Они познакомились на фронте, где Ольга, лейтенант медицинской службы, служила в батальоне Воронова. После войны она поступила в Ленинградский медицинский институт, а он — в Лесотехническую академию. В Ленинграде сыграли шумную студенческую свадьбу, а потом расстались... без шума. Ольга уехала на юг, а он — в Карелию. В последнем письме она разъяснила ему, как неопытному юноше, что семья — это не батальон, в мирное время супруги идут рядом, а не шагают строем, как в походной колонне, о делах советуются, а не командуют.

Он отодвинул газеты и служебные письма, чтобы подробно изучить их вечером, и вышел на улицу.

Каждый раз после короткой разлуки поселок казался ему по-новому дорогим и близким. «Вот он, мой дом!» Много лет назад Воронов приехал сюда начальником сплавного рейда. Его контора размещалась в землянке. Там же стояла его койка. Не лучше жили и рабочие, даже с семьями. Теперь в поселке до двухсот жилых домов, магазины, готовая, большой клуб, ремонтные мастерские, электростанция.

Здесь начальник сплава стал начальником стройки.

С давних времен служил конечным пунктом. Дальше древесину отправляли в плотах. Весной сюда заглядывали рыбаки, ловили рыбу неделю- другую и покидали опять эти места, чтобы вернуться через год. Летом 1941 года здесь проходил «один из наших оборонительных рубежей. Три года спустя там пытался обороняться противник, но долгих боев не было. Большую часть года Туулилахти выглядел пустынным и безлюдным. Только ветрам здесь было раздолье: летом они катили огромные палы на озере, а зимой наметали высокие непроходимые сугробы. А потом стали строить поселок и места эти стали быстро преображаться. Сюда проложили железнодорожную ветку, и таким образом отпала необходимость сплавлять лес через озеро. Затем начали строить лесопильный йод. Не успели подвести здание под крышу, как принял новое решение: расширить строительство — построить целый комбинат с цехами домостроения, мебельным, химической переработки отходов древесины. Поселок рос не по дням, а по часам.

Поселок жил большой жизнью. Каждый по-своему стремился идти в ногу со временем. Как-то у мастера Кюллиева пропала кошка. Ее искали всей семьей целую неделю.

Только десятилетний Ким не принимал участия в поисках. Наконец кошка нашлась в подвале, в тесном ящичке. Она всегда была любимицей Кима, и всех немало удивило его признание, что кошку в ящик посадил он сам.

— Как тебе не стыдно. Зачем ты мучаешь бедное животное? — рассердилась мать и стала вытаскивать прут из веника.

Не открой Ким своих намерений, ему наверняка не избежать бы порки.

— Ты, мама, не понимаешь!.. Если бы Мурка научилась жить в темноте, холоде, тесноте и почти без еды, она бы стала всемирно известной. Ее можно было бы послать на Луну.

Старик пенсионер Степаненко, когда-то работавший мастером механического цеха, недавно удивил библиотекаршу, потребовав выдать ему все имевшиеся в библиотеке труды Циолковского. Он уверял, что все ему понятно, только он никак не может постигнуть, что придает ракетам такую скорость. Во всяком случае, не бензин и не керосин, утверждал он. А тротил разнес бы вдребезги всю механику.

В годы войны Степаненко пришлось познакомиться с подрывным делом, и при случае он был не прочь показать свои знания.

Воронова больше волновали земные дела. В совнархозе утвердили план расширения строительства, отпустили средства, назначили начальника стройки. Воронов стал номенклатурным работником. А дальше? Стройматериалов в обрез. Не хватает рабочих, мало специалистов. Дальше пойдут предупреждения, выговоры. Но планы надо выполнять. Хоть кровь из носу, но выполняй.

Занятый этими тревожными мыслями, Воронов невольно подтянулся, зашагал шире и тверже: «Что ж, надо так надо!»

Переходя реку по понтонному мосту, Воронов увидал, как тяжело нагруженные машины, переваливаясь, ползли к стройке. Кран поднимал широкие железобетонные плиты. Издали троса не было видно, и казалось, тяжелые плиты сами взмывали в воздух и парили на легком ветру.

Когда Воронов поднялся на крутой берег, перед ним вдруг вырос огромный бульдозер. С гусениц комьями отлетала грязь. Водитель, склонившийся к рычагам, не заметил начальника. Неожиданно огромная машина, лязгая гусеницами, развернулась так круто, что Воронов едва успел отскочить.

— Задавишь, черт тебя дери! Надо же хоть немного смотреть! — крикнул он водителю, хотя знал, что в грохоте и шуме тот ничего не расслышит. Наконец бульдозерист заметил начальника, широко улыбнулся, обнажив ровный ряд крепких, ослепительно белых зубов на чумазом лице, и, выключив мотор, спрыгнул на землю.

— С приездом, Михаил Матвеевич! — Он тщательно вытер руку ветошью и протянул ее начальнику.

— Неужели в поселке вся вода вышла и нечем умыться? — спросил Воронов, поздоровавшись.

— Да еще не успел смениться, потому и не умылся, — пояснил парень. — С утра на работе.

— Почему так?

— Кореш мой Тойво женился. Позавчера свадьбу отгрохали. Жаль, что вас не было. Тойво теперь не до бульдозера.

— И ты решил работать круглосуточно, так, что ли? Гебе, герой, надо немедленно идти отдыхать, а то чуть меня не убил.

Сейчас, сейчас. Только вот сворочу те два камня.

Воронов пошел дальше, но парень окликнул его. Нерешительно переминаясь с ноги на ногу и не глядя на начальника, он сбивчиво сказал:

Михаил Матвеевич. Я насчет Тойво... Я ведь постараюсь, если бы и мне получить хоть небольшую комнатку...

— Уж не надумал ли и ты жениться? — наконец понял Воронов. — Так бы и говорил! А то — насчет Тойво! А невеста кто? Не Лидия ли?

— Да комнаты нет... У отца и так тесно...

Павел, сын мастера сплава Кюллиева, жил с отцом. Мать его умерла в эвакуации, и отец завел новую семью. Начальник понимал, что в дом отца парень не мог привести |н песту. Еще не зная, как помочь Павлу, Воронов пошутил:

— Ну с тобой, парень, говорить — что по смоле на лыжах кататься. Я спрашиваю о невесте, а ты все о комнате.

— Да как же без комнаты? Куда же я ее?.. Без комнаты, то есть...

Павел пристально рассматривал свои сапоги, словно впервые их видел.

Начальник не мог скрыть улыбки. Интересно, как он наткнулся объясниться в любви? Да еще Лидии!

— Постараемся что-нибудь устроить, — пообещал Воронов. — Но смотри у меня, — он погрозил пальцем, — если только упустишь невесту, комнаты тебе не видеть. Договорились?

— Идет! — Парень обрадовано хлопнул начальника по плечу и доверительно сказал: — Это точно. И мне пора... Холостяк ведь как не отпетый покойник, ну, словом, дурак из дураков. Верно ведь, Михаил Матвеевич?..

— Что? — Воронов вдруг помрачнел и сразу заговорил о другом: — А почему мотор выключил? Остынет, пока ты тут разводишь турусы на колесах. Потом будешь полчаса крутить.

— Ничего, Михаил Матвеевич, ничего. Мой мотор послушный, он с пол-оборота заводится. — Парень схватил ручку, и мотор действительно сразу же завелся. — Так не забудьте насчет комнаты! — крикнул он из кабины зарокотавшей машины.

Воронов быстро зашагал к стройке. Слова бульдозериста больно задели его: «Неотпетый покойник, дурак из дураков... Сам он дурак!» А ему, неотпетому покойнику, надо ломать голову, где взять дополнительную рабочую силу, особенно монтажников высоковольтной линии. Вот они стоят, мачты, — высокие, красивые на фоне легких облаков, а провода между ними не гудят, их нет. И неизвестно, когда будут. Все получается как-то нескладно. Есть мачты высоковольтной линии, а электрический ток дает пока только маленькая местная электростанция, и то с перебоями. «Вот и живи как люди!» — он еще мысленно полемизировал с бульдозеристом, будто тот был виноват в том, что у начальника не удалась семейная жизнь и что не присылают монтажников высоковольтной линии.

Рабочие устроили перекур. Бригадир плотников Мийхкалинен, или просто Вася Долговязый, как его звали за высокий рост, глубоко вогнал топор в чурбан и сказал:

— Вот как!

Потом достал из кармана резиновый кисет и стал набивать трубку. Его примеру последовали другие. Новости начальника обрадовали всех.

— Давно бы так! — сказал Вася Долговязый. — Значит, мы уже не цыгане: сегодня здесь, завтра там. Выходит, тут будет город, и мы останемся здесь навечно.

— Навечно! — насмешливо протянул худощавый рабочий с ломом в руках. Он бросил лом и сел. — Я вот как-то читал в газете: одна бомба — и от такого поселка останется только горсточка пепла. А может? и того не останется...

Вася Долговязый бросил на рабочего такой убийственный взгляд, что тот осекся. Потом процедил:

— Иди ты к черту со своими бомбами!

И презрительно сплюнул. Наступило тягостное молчание.

— Газеты, газеты... Их надо уметь читать! — добавил другой.

В сторонке сидел полный мужчина в черном помятом, но не в рабочем костюме. Он кашлянул и заговорил с достоинством, обдумывая каждое слово:

— Нас запугивают атомными и термоядерными бомбами. Это — понятно. Но удивительно, что у нас есть элементы, на которых это запугивание действует. И как это хорошо, что наши простые рабочие сумеют дать такой достойный отпор!

Воронов посмотрел на него испытующе, потом заметил:

— Вы правильно сказали. Только не знаю, кто вы будете?

— Я — тот же рабочий класс.

— А все-таки? Приезжий, отпускник?

— Вы, кажется, тут начальник? — Мужчина встал и представился: — Я — Петриков, Николай Карлович Петриков. Определился к вам на работу. Прошу любить и жаловать.

— На работу хорошо. Кем вас оформили?

— Каменщиком. Когда приступлю к работе — не знаю. Жилья нет. Семья у меня. Трое детей, жена.

— Значит, каменщик? Тоже неплохо.

— Почему — тоже? На стройках каменщик первое лицо. Не так ли?

— Конечно. Вот бы еще монтажников высоковольтной линии.

Экскаваторщик Николай Никулин, молодой парень в гимнастерке и солдатских кирзовых сапогах, спросил у Воронова:

— И наш Туулилахти, значит, в больших бумагах числится, в семилетнем плане то есть?

За начальника ответил Павел Кюллиев:

— Чай, не на луне живем. Чем Туулилахти хуже других, хотя и есть среди нас всякие?

Воронов посмотрел на часы и предложил:

— Давайте, товарищи, за работу. А о семилетнем плане Туулилахти мы еще поговорим.

— Конечно, поговорим. У нас в клубе, — поддержал его женский ГОЛОС.

Обернувшись, Воронов увидел Анни Никулину, заведующую клубом. Оказывается, она зашла на стройку к мужу и слышала весь разговор. Отгоняя комаров от себя, Анни оживленно заговорила:

— В самом деле, Михаил Матвеевич, давайте организуем доклад: «Будущее Туулилахти». Интересно получится. Даже здорово!

— Вот тебе и палочка в отчет, и людям польза, — шутливо заметил ее муж, экскаваторщик Никулин.

— Это можно, даже нужно, — Воронов не поддержал шутливого тона. — И как можно скорее.

— Но спешить тоже не следует, — заметил Петриков. — Такое серьезное мероприятие требует тщательной подготовки. Я кое-какой опыт по этой части имею.

Вася Долговязый выбил трубку о камень, затоптал искры и взялся за топор. За ним поднялись другие. И снова над Туулилахти разнесся ровный гул моторов и перестук топоров.

Было уже поздно, когда Воронов вернулся домой и стал распаковывать вещи. В пакете, перевязанном ленточкой, был шерстяной детский костюмчик. Воронов разложил его на коленях, рассмотрел, потом снова аккуратно сложил, завернул в бумагу и опять перевязал ленточкой.

Шагая по людной улице, он думал о том, что ему неловко идти к Айно Андреевне вот так, на виду у всех, да еще с пакетом под мышкой. Люди могут подумать бог весть что. А кому какое дело! Он идет к вдове своего лучшего друга и несет гостинцы из города. Что в этом плохого?

Ведь все знают, что бывший главный механик сплавного рейда Петр Иванович Александров был его лучшим другом. Правда, дружили они своеобразно — ругались и спорили почти каждый день.

Александров был очень болен, но не придавал этому никакого значения. И не верил собственной жене, участковому врачу, когда она уговаривала его лечиться и беречь себя...

Айно Андреевна осталась вдовой с маленьким ребенком на руках.

Так что ж тут плохого, если он, Воронов, навещает ее и приносит подарки?

Айно Андреевна за последние годы пополнела, но осталась такой же подвижной, как и прежде. Каштановые волосы, закрывавшие в молодости ее лоб челкой, теперь были зачесаны назад. На круглых полных щеках сохранились прежние ямочки, которыми Воронов всегда втайне любовался.

Все в комнате Айно Андреевны было как и до ее замужества. Во всем был порядок. Только книги валялись на столах, стульях, диване, под подушкой и даже на этажерке стояли как попало.

Трехлетняя Валечка сидела на коврике и, вытянув губы, старательно строила из кубиков пирамиду, которая почему-то все время разваливалась.

Войдя в комнату, Воронов почувствовал себя еще более неловко: у Айно Андреевны сидела Елена Петровна. Правда, Елена Петровна нередко заходила к Айно поболтать о том о сем, но какой черт принес ее сегодня! Воронов мысленно ругнул себя за то, что пришел.

— С приездом вас, — приветливо сказала Айно Андреевна. Румянец на ее щеках заиграл еще сильнее, она быстро повернулась к плите, где кипел чайник.

Совсем иначе встретила Воронова Елена Петровна — посыпались ее упреки:

— Долго же вы там гуляли! А мы по-прежнему целых два километра вынуждены брусья по грязи на лошадях таскать. И это в эпоху спутников.

Воронов махнул рукой:

— Дорогая Елена Петровна! Сейчас речь идет на деревянных домишках...

Айно Андреевна присела, пока Воронов излагал новости. Елена Петровна задумчиво смотрела на играющую на полу девочку, потом спросила:

— А кто же будет строить?

— Мы с вами. Нам ведь не привыкать. Айно Андреевна, надеюсь, помнит, каков был Туулилахти раньше. А теперь посмотрите, какой я поселок отгрохал. Настоящий город!

Елена Петровна сухо заметила:

— Все я да я... Не люблю, когда руководители хвастаются.

Айно опасливо взглянула на Воронова: не миновать скандала. Но тот молча проглотил пилюлю. Хозяйка стала накрывать на стол и попросила подругу:

— Елена Петровна, достань-ка чашки, попьем чайку.

Гостья хорошо знала, где хозяйка держит посуду. Она подала на стол две чашки. Как бы продолжая свои мысли, Воронов заговорил:

— Строить будем, Елена Петровна. Больше и лучше, чем до сих пор. Надо, чтобы каждый понял свою ответственность шире, в перспективе. Вот что я хотел этим сказать. Возьмите хотя бы жилой дом, допустим, квартир на сорок. Сколько в нем жильцов? Около двухсот. Двести человек всю жизнь на себе ощущают удобства и неудобства своей квартиры и всего здания. Помножьте это на несколько поколений. Вот откуда складывается ответственность строителя за каждую балку, за каждый кирпич. — Воронов пояснил, словно оправдываясь: — Это не моя философия. Был у меня хороший друг на фронте, начальник политотдела армии генерал-майор Морозов, большевик с дореволюционным стажем. Уже пожилой, он все время находился в частях, которые прикрывали отход. Однажды ночью, перед боем, мы отдыхали. Но какой там отдых! Лежишь и думаешь. А он и говорит мне: видишь — дом. Смотри, говорит, что в нем хорошего, что плохого. И сколько человек это здание согревало бы, если бы не война. А все равно, говорит, мы будем строить больше и лучше, чем до сих пор, строить с перспективой на далекое будущее, с чувством большей ответственности. Повторяю — это было на фронте, мы отступали. А человек думал о будущем, о мире.

Елена Петровна заметила на это:

— А сегодня дети задумали в войну играть. Я их разогнала.

Воронов продолжал свое:

— Хороший генерал! Потом он был на партийной работе, теперь на пенсии. Все обещает заглянуть ко мне.

Елена Петровна вдруг вспомнила:

— Сегодня к нам новый человек оформился. Каменщик.

— Я его уже видел.

— А я знаю давно его жену. Моя землячка и... — Елена Петровна грустно усмехнулась. — Нелегко ей живется. Кажется, у них сейчас плохо с деньгами. Дети у них. Говорит, обносились. Может быть, устроим им аванс? И в первую очередь — квартиру.

— Аванс — это можно. С квартирой труднее. А вообще вы, Елена Петровна, слишком сердобольный человек. За всех хлопочете.

— А вы слишком черствый. Это потому, что у вас никогда не было детей.

— Чего только от вас не услышишь!

— Начинается! — Айно Андреевна засмеялась. — Я вывешу скоро табличку: «Ссориться строго воспрещается».

— Хорошо, не будем ссориться. В таком случае мне лучше уйти. — Елена Петровна отказалась от чая, сославшись на то, что ей нужно еще привести в порядок комнату. Она пригласила Айно и Воронова завтра на новоселье и ушла.

Она шла домой не спеша. «Сидят, пьют чай», — подумала она, словно упрекая свою подругу и начальника. «Интересно, что он принес в пакете?» Потом рассердилась на себя: вот это уже бабьи думки!

Новая комната показалась теперь ей неуютной и пустой. На улице тоже стало пасмурно. Ветер гнал пыль по улицам Туулилахти. Назойливо пищали комары.

«Счастливая»! — она горестно вспомнила слова Ирьи. — У самой дети. Муж».

Прибирая комнату, она вспоминала, что Ирья в молодости как-то сказала: «У меня никогда не будет детей, не люблю!»

«Видимо, потом передумала. Потому и дети у нее еще маленькие», — думала Елена Петровна, но без всякой неприязни. Наоборот, ей казалось, что сегодня она встретила почти родного человека.

«Надо, надо помочь ей!»