Нийло возвращался из Хельсинки.

За вагонным окном проплывали покрытые снегом озерки, речушки, поляны и островки леса. Давно знакомый зимний пейзаж, к которому глаз уже привык и который созерцаешь успокоено и равнодушно. Вот среди сугробов мелькнула красная избушка с белыми углами и белыми наличниками окон. Рядом с избушкой хлев и амбар. А вот позади остался желтенький дом, с большими окнами, в современном стиле. В нем, видимо, живут люди побогаче. Луг с сеновалом, перед сараем воз, грузят сено. Каждый раз, когда на опушке леса или на берегу какого-нибудь заливчика появлялся домик, взгляд Нийло оживлялся: он давно мечтал о своем собственном домишке. У него даже был приобретен участок для застройки. Но когда Мирья уехала, он отказался от участка. Зачем он ему?

А теперь в жизни Нийло предстояли большие перемены. Если раньше он хотел построить дом, чтобы жить в нем, то теперь ему нужна только дачка. Теперь он будет жить в Хельсинки. Правда, квартиры у него пока еще нет. Но она будет, когда у него будут деньги, а деньги у него обязательно будут, потому что он умеет беречь. На первых порах он наймет комнату подешевле, пусть даже далеко от места работы. А потом он снимет настоящую квартиру где-нибудь в центре города. Конечно, она будет стоить больших денег. Но Нийло был полон надежд. Он понравился коммерции советнику, и коммерции советник сам предложил ему работу. Жалованье, правда, не велико, но ведь не исключена возможность, что вскоре оно повысится. Теперь все зависит от него самого, от его способностей и трудолюбия. Нийло был уверен, что он сумеет показать себя. Уж кто-кто, а он работать умеет. Так что коммерции советник не пожалеет, что взял его на работу.

Пассажиры в вагоне говорили о своих делах. Какая-то старушка рассказывала соседке о сыне, который живет в Хельсинки в новом доме. При доме есть даже баня. Так что не нужно идти из бани по морозу. Кто-то сетовал, что опять повысились цены на кофе: ну что ж поделаешь, придется примириться, такова жизнь.

А Нийло был доволен жизнью. Она опять казалась светлой, будущее было в его руках. Нет, все-таки в этой стране неплохо живется. В газетах пишут о борьбе между парламентскими фракциями, о политических разногласиях. Коммунисты ругают коалиционеров, а социал-демократы обрушиваются на коммунистов. А что они, собственно, ссорятся? Ведь жить — чудесно, имелась бы только работа и только бы на земле был мир... Единственное, что Нийло признавал в области политики, было движение в защиту мира. Ему самому, правда, не пришлось пострадать на войне. Годы войны он помнил смутно. Солдатский мундир он надел позже, когда его взяли в армию. О службе в армии он тоже не любил говорить. Не хотелось даже вспоминать, как над ним издевался сержант и как на него орал фельдфебель. Ведь там, в армии, человек равен нулю. Скажут «ложись» — бросайся на землю, скомандуют «встать» — вскакивай как чертик на пружине. Приходилось ему бывать и на гауптвахте и чистить уборные. А на войне еще хуже, там смерть все время подстерегает тебя. Нет, война Нийло не нужна, он — за мир, поэтому он даже работал в обществе дружбы «Финляндия — СССР». Он поступил туда на работу на место Мирьи, когда она уехала в Советскую Карелию, к матери. И не только к матери. Она уехала потому, что там власть трудящихся, великая страна и великие цели. Только сможет ли она там жить, привыкнет ли? И что из того, что страна большая и цели ее грандиозны? Какой бы великой ни была страна, какая бы ни была власть, для счастья человеку достаточно, если он имеет то, что ему нужно, — свой дом, приличный заработок и сбережения на черный день. Вот цель жизни простых людей, таких, как он, Нийло, или Мирья. И пусть политики говорят о высоких материях — за это им платят. Как-то в Хельсинки Нийло заглянул с одним своим знакомым в кафе парламента. И, к своему удивлению, он обнаружил, что и коалиционер и социал-демократ мирно беседовали за одним столом, хотя, судя по газетам, они вели между собой непримиримую войну. Наверно, посмеивались потихоньку, как они провели глупых читателей газеты. Нийло слышал, что депутаты парламента получают солидный месячный оклад. Тут можно заниматься и политикой и делать то, за что платят.

В вагоне было тихо, и Нийло погрузился в свои мысли, совсем забыв о газете, которую он купил перед отъездом. Впрочем, его в газете интересовали только разделы «арендуется» и «лотерея». А прежде всего лотерея. Может быть, ему на этот раз посчастливилось. И он начал просматривать раздел лотереи, сравнивая записанные в блокнотике номера с выигравшими. Нет, опять не повезло. Но может быть, повезет в следующий раз, ведь счастье не идет подряд и не приходит одновременно. Человек может быть счастлив, когда он уверен в своем будущем счастье. А Нийло верил в свой успех.

Секретарь отделения общества «Финляндия — СССР» Танттунен, маленький худощавый человек, пристально взглянул на Нийло, когда тот заявил, что он уходит от них и поступает на работу в Хельсинки на службу к коммерции советнику Микаэлу Кархунену.

— Вот как, — промолвил Танттунен.

Эти слова можно было понять как угодно: и как упрек, и как удивление, и как похвалу, и как вопрос.

— Да, коммерции советник человек богатый.

Это тоже было не открытием. Что Танттунен хотел этим сказать, Нийло так и не понял.

— Да, в Хельсинки живет полмиллиона человек.

Нийло стало смешно. Он спросил с самым серьезным видом:

— Это я тоже знаю, только вот еще пока не выяснил, какое приданое даст коммерции советник своей дочери.

— Да, такие вещи надо знать, — сказал Танттунен тоже серьезным тоном.

— Я шучу, — засмеялся Нийло.

— Там на столе письмо. Кажется, от Мирьи, — буркнул Танттунен и снова углубился в свои бумаги.

— Неужели?

Танттунен поднял голову. Глаза Нийло светились радостью. Он дочитал письмо до конца и начал читать сначала.

— Слушай, Танттунен, это действительно правда!

— Что правда?

— То, что Мирья вернется обратно.

Танттунен внимательно посмотрел на юношу:

— Вот как.

Нийло опять не понял, что Танттунен хотел сказать. Может быть, он не поверил или был удивлен, может быть, он был рад, а может быть, разочарован. А может быть, ему безразлично. Но Мирья же была активистом общества. Как Танттунен относится к ее возвращению?

— Да что мне-то... Пусть возвращается. Если, конечно, вернется.

— Не веришь? Почитай сам. Вот.

— Да что я, чужое письмо...

— Да, таковы мы, финны. — Нийло засмеялся. — Один финн в зоопарке полчаса рассматривал жирафа и потом пришел к выводу, что такого животного не может быть. Мы не верим иногда очевидным вещам.

— В существование жирафа-то я верю. — Танттунен даже улыбнулся. — Мирья поступает так, как ей хочется, она девушка своенравная. А ты когда думаешь уезжать?

Больше Танттунен о Мирье не говорил.

— Пожалуй, нужно ехать на этой неделе. Наверно, найдете кого-нибудь на мое место. Потом еще думаю заехать к старику отцу.

— Я тоже думаю, что кого-нибудь найдем, — заметил Танттунен. Потом он сказал сочувственно: — Жалованье, конечно, тут небольшое. Впрочем, для тебя работы и здесь хватило бы.

— Главное — перспектива, — признался Нийло.

— Да, разумеется, — согласился Танттунен равнодушно, — кроме того, советник богатый. Да дочка у него, и хорошее приданое, наверное, отвалит. — Танттунен еле заметно усмехнулся.

— Мне-то что из того, что у коммерции советника есть дочь, — заметил Нийло обиженно. — Ее приданое достанется другому, а я должен думать о своем будущем. И когда вернется Мирья... Так что мне нечего скрывать. Ты сам понимаешь...

— Да, да. Я только подумал, что Мирья-то не привыкла строить свою жизнь на милости коммерции советников. Как бы ты в своих расчетах не допустил ошибку.

— Когда честно работаешь у кого-то, это не значит жить на чьей-то милости. Кстати, ты не напишешь мне рекомендательное письмо? Правда, коммерции советник и не требовал его. Но, может, дашь на всякий случай?

— Почему бы и нет? Если, конечно, наша рекомендация будет что-то значить для коммерции советника. Что же написать о тебе?

— Коммерции советника, пожалуй, прежде всего интересуют мои деловые качества. И потом... ведь я работал в обществе не только ради работы, но и по убеждению. Коммерции советник обещал не быть против, если я и впредь буду участвовать в деятельности общества.

— Значит, обещал не быть против, — проговорил Танттунен, не выражая ни удивления, ни восхищения. — Только выполнит ли он свое обещание.

Это не было вопросом, и Нийло не счел нужным отвечать.

Он только сказал:

— Да, еще, а что касается всякой там политики, ты знаешь, что меня она не интересовала. Ты, наверно, не будешь утверждать обратное?

— Зачем же я буду говорить о том, чего не было? Я только напишу, что работник ты добросовестный, аккуратный и так далее. И этого хватит для коммерции советника.

Через неделю Нийло приехал на автобусе в местечко, где жили его родители и приемные родители Мирьи.

В воздухе кружились большие мягкие хлопья снега. Нийло поднял воротник пальто и не спеша зашагал к дому. Хорошо, что он независим от родителей. Старик отец, бывший когда-то владельцем небольшой лавки, жил на свои сбережения и небольшую пенсию. От сына он ничего не требовал. И сын, в свою очередь, тоже не надеялся на помощь от родителей. Два года назад между отцом и сыном случилась ссора из-за Мирьи. На ядовитое замечание отца о том, неужели сын не может найти себе достойной девушки, якшается с коммунисткой, Нийло ответил, что это его дело, с кем он поддерживает знакомство. Больше они о Мирье не говорили, но отношения у них остались натянутыми. Старик был недоволен и тем, что сын поступил на работу в общество «Финляндия — СССР». Однако Нийло не обижался на отца. Зачем обижаться: человек он уже пожилой, не понимает, что происходит в мире, и, шагая сейчас под тихим снегопадом, Нийло раздумывал: интересно, что же скажет теперь старик? Он написал домой, что поступает на службу в фирму коммерции советника, и сегодня позвонил о своем приезде.

Дома его ждали. Стол был накрыт в гостиной, на столе стоял сервиз, которым пользовались только по большим праздникам.

— Можно ли входить? Кажется, здесь ждут каких-то очень высоких гостей? — с улыбкой спросил Нийло, остановившись на пороге.

— О да, гостей немалых, — шутливо ответил отец,--- служащих коммерции советника! Ты как, пойдешь в баню или прямо сядешь за стол?

Помывшись, Нийло переоделся в домашнюю одежду.

— Молодец, что приехал, — говорила мать. — Папа целый день смотрит в окно, дожидается тебя. Почему ты не приехал на трехчасовом? Мы ходили тебя встречать.

Да, дом есть дом. И Нийло пожалел, что он давно не бывал здесь. В гостиной было по-домашнему уютно. Они сидели втроем за праздничным столом, мать угощала его любимым кушаньем, и отец говорил:

— Я на досуге перелистывал коммерческий календарь. Оказывается, коммерции советник Кархунен сам себе пробил дорогу в жизнь. Наверно, он и сейчас еще полон сил и энергии.

— Да, такое впечатление он производит.

— Но ты постарайся, не подкачай. Может быть, ты еще далеко пойдешь.

— Не будем загадывать, — скромничал Нийло. — А пока надо бы справиться хоть с этой работой.

— Ты-то справишься, — гордо сказал отец. — Только ты гляди в оба и мотай на ус, как делается большой бизнес. Ведь в этом деле столько тонкостей, которых иной простак даже не замечает и остается в дураках. Вот как мы с мамой, хе-хе. Теперь остается только рассуждать задним умом.

У матери были другие заботы — об одежде и постельных принадлежностях. Отец тоже заметил:

— Старое брать с собой не стоит. Завтра мы сходим и купим все новое. И денег я тебе дам, чтобы было с чего начать.

Раньше отец без обиняков заявлял, что сын должен обходиться собственными силами. Но Нийло не хотел вспоминать прошлое, только ответил степенно и рассудительно:

— Лучше всего, когда человек начинает с того, что он сам имеет.

Отец, наверное, понял это как намек на прошлое. Он поперхнулся и сказал:

— Все зависит от того, куда пойдешь. Когда идешь бродить на большую дорогу или драть горло на уличном собрании, достаточно иметь только руки в карманах и здоровую глотку.

Вилка выпала из рук Нийло и скользнула по скатерти на пол. Нийло нагнулся за ней, а мать поспешила к шкафу и принесла чистую вилку. Тем временем Нийло успел подавить в себе желание ответить отцу колкостью и ответил миролюбиво:

— Ну, о маленькой сумме мы можем договориться. Но только в долг.

После ужина отец и сын сели за расчеты. Нийло не хотел ничего говорить о Мирье, даже не хотел упоминать ее имени. Но по его расчетам было видно, что сейчас ему нужно столько и столько, а позднее потребуется больше. Отец отложил карандаш:

— Поживем — увидим. Еще есть время все обдумать. Впрочем, как знаешь.

— Я уже все обдумал, — ответил спокойно Нийло. — Как я уже сказал, я могу обойтись и без чьей-либо помощи.

— Ну ладно, не будем, — заявил отец примирительно. — А сколько тебе все-таки понадобится, давай подсчитаем.

Мать позвала пить кофе. Наконец отец заговорил о Мирье:

— Наверно, и ей пошло на пользу, что собственными глазами увидела этот их рай. Теперь она сможет более здраво судить о жизни. Мне кажется, она порядочная девушка. Алина-то ее растила в послушании.

После кофе Нийло решил прогуляться. Родители, разумеется, сразу поняли, куда он пойдет, но сделали вид, что не догадываются. Мать только сказала:

— Оденься потеплее, там сильный мороз.

Матикайнены жили в той же квартире, что и прежде.

Только обстановка изменилась. Две кровати стояли теперь рядом и занимали больше места. В простенке между окнами, там, где раньше стояла кровать Мирьи, теперь был диван, перед ним круглый столик...

На комоде стояла увеличенная фотография Мирьи. Она — в легком платьице, золотистые волосы кудрями опускаются на щеки, словно их треплет ветер. У Нийло тоже хранилась такая фотография. Когда Нийло смотрел на снимок, ему казалось, что в улыбке Мирьи кроется какая-то грусть.

В комнате горел свет, но никого не было. Из кухни доносился звон посуды и шум воды. Наверно, Алина моет там посуду. Нийло сел за стол — он здесь был как дома, его считали своим — и огляделся вокруг: неужели о Мирье здесь напоминает только одна фотография? В углу стоял старомодный комод. Когда Матикайнены жили в Алинанниеми, Мирья держала в комоде свои книги и учебники. Интересно, что в нем теперь. Нийло выдвинул верхний ящик. В нем, как и раньше, хранились потрепанные учебники. А за книгами, в самом конце ящика, лежала старая кукла. Одна рука у куклы держалась на ниточках. Эту куклу, кажется, звали Лийсой. Мирья рассказывала, как она еще маленькая заблудилась с Лийсой в глухой тайге, в лесу за баней, на берегу озера. Они тогда развели костер, чтобы отпугивать медведей и волков, они голодали и., питались бутербродами. Нийло знал, что дырочка, прожженная на платьице Лийсы, осталась с тех времен.

Нет, в этом доме не забывали Мирью. «Хорошо было бы взять эту маленькую Лийсу с собой в Хельсинки», — подумал Нийло.

Он стоял и рассматривал куклу, когда вошла Алина.

— Нийло?! Как же мы давно не виделись, придется за руку поздороваться.

Алина вытерла руку о фартук, но ладонь ее все равно осталась влажной. И сама Алина осталась такой же маленькой, худенькой, как и полгода назад, только сутулилась теперь вроде меньше. Волосы ее еще больше поседели, поредели. Но глаза смотрели тепло и живо.

— Ты знаешь, Мирья-то собирается вернуться?

Нийло кивнул. Алина долго жала ему руку.

— Мы-то уже поужинали, но я тебе что-нибудь сейчас приготовлю.

— Ну что ты, тетя Алина, ведь дома-то меня уж как-нибудь покормили.

Алина на радостях хотела угостить Нийло хоть чем-нибудь.

— Лийса? — Алина заметила куклу, которую Нийло держал в руке. — О, бедняжка! Кажется, она останется скоро совсем без руки. Мирья так любила ее.

— А Матти где? — спросил Нийло, сев за стол рядом с Алиной.

— У него свои дела, — вздохнула Алина. — Прибегала Лейла. Опять какое-то совещание. Собираются отправить делегацию в Хельсинки.

— Что за делегацию? — спросил Нийло. Впрочем, всякие там делегации его не касались, но Матти Матикайнен — человек ему близкий, и поэтому он счел нужным поинтересоваться его делами.

— Да они за Канерву хлопочут. Ты ведь, наверное, не знаешь, что случилось с Канервой? Да откуда тебе знать, ведь ты живешь в городе. Под машину попал. Пролежал недели три в больнице, а теперь не принимают обратно на работу, хотя здоров. И жена больная. Детей трое. Вот она, судьба рабочего человека.

— Да, печально, — согласился Нийло.

— Вот о нем речь-то и идет. У компании свои интересы, свои отговорки. Написали тому депутату. Ну как его там... Ну тот, что приезжал сюда и так красиво выступал. А он ничего не ответил.

— А что им, депутатам, — усмехнулся Нийло. — Надо дожидаться следующих выборов, тогда они опять что-нибудь наобещают, а до этого о них ни слуху ни духу.

— Мы-то тут собрали кое-что, помогли семье Канервы. Но много ли может собрать рабочий человек, у самого семья, да и дороговизна такая.

— Да, дорогая стала жизнь, тетя Алина.

Когда Нийло слышал о таких случаях, как с Канервой, в нем пробуждалось желание пойти к кому-нибудь из власть имущих, поговорить, доказывать, убеждать. Ведь народ маленькой страны должен быть единым и не должен оставлять никого в беде. А то что получается? Только бедный помогает бедному, а предприниматели, хозяева богатых компаний, хотят быть в стороне, словно их это и не касается. Если бы он, Нийло, имел силу и власть, он заставил бы господ подумать не только о своих счетах в банке, но и о народе. Ведь было время, и Канерва защищал интересы этих господ там, в лесах восточной Карелии. Говорят, даже дважды был ранен. Нет, надо что-то предпринимать.

Нийло предоставилась возможность уже в этот же вечер показать, что он способен не только на благие порывы. Едва Алина ушла варить кофе — ведь кофе-то гость должен выпить в любом случае, даже если он только что пил, — как пришли Матикайнен и Лейла, активистка местного отделения Демократического союза молодежи, лучшая подруга Мирьи.

Лицо у Матикайнена было в морщинах, и его темные волосы на висках уже серебрились. Но он был по-прежнему стройным и статным, как спортсмен.

— О, и Нийло здесь. Очень хорошо, что ты зашел. И нам с Лейлой, наверное, достанется кофейку, или как, Алина?

Судя по раскрасневшемуся лицу Матикайнена, мороз на улице усиливался. А когда Лейла сняла с головы красную шапочку, Нийло показалось, что у нее тоже седые виски, Но это была не седина, а иней, который тотчас же растаял, превратившись в блестящие капельки. Лейла и Нийло были мало знакомы. Но сегодня девушка бросилась к Нийло и, схватив его за руку, потащила за собой, словно приглашала танцевать упирающегося кавалера.

— Какой ты нехороший, за полгода ни разу не смог приехать. А что у вас нового там, в обществе?

— Да что там у нас нового, все по-старому, — ответил Нийло уклончиво. В этом доме еще ничего не знали о предстоящих изменениях в жизни Нийло. Он сообщил равнодушно, словно речь шла о каком-то пустяковом деле: — Я вот тут ездил в Хельсинки. Кажется, я сменю место работы.

— Да? — Алина удивилась больше других. — Вот типичный финн. Целый вечер сидит, говорит, а главное не успел сказать. Да где же ты будешь работать?

— В Хельсинки, у коммерции советника Микаэла Кархунена. Может быть, слыхали?

— Так, так, — протянул задумчиво Матикайнен. — Значит, у него?

— Значит, в Хельсинки? — переспросила Лейла. Потом посмотрела почему-то на Матикайнена. — Нийло едет в Хельсинки.

— Вот это действительно новость, — сказал Матти, словно наконец-то до него дошло, о чем идет речь.

— А разве то, что Мирья возвращается, не более важная новость? — улыбнулся Нийло.

— Это уже не новость, мы не сегодня об этом узнали, — ответил Матти. — Кроме того, еще не решено. Может, приедет, а может, и нет.

— Ты так думаешь?

— Я ничего не думаю. Правда, она намекала в письме. Так что ж? Может быть, просто затосковала, запечалилась. И так бывает.

— А ты когда уезжаешь? — спросила Лейла.

— Денька через два-три. Так мы договорились с коммерции советником.

— Вы уже о сроках договорились? — Матти подумал вслух: — Кого же Танттунен возьмет на твое место?

— Найдутся желающие, — заявила уверенно Лейла. — Матти, ты слышал? Нийло едет в Хельсинки!

— Слышал, слышал. И наверно, Нийло очень рад.

— Да что мне до его радости! — Лейла хлопнула Нийло по плечу. — Как ты, Матти, не сообразил, что Нийло может помочь нам.

— В чем? — насторожился Нийло.

— Матти, а как ты думаешь?

— А что я могу сказать, надо подумать. Ведь Нийло еще не знает, о чем идет речь.

— Знаешь, Нийло, в чем дело? — начала Лейла объяснять. — Ведь вопрос теперь не только о Канерве. Вопрос о правах рабочего класса, ты слышишь? Знаешь, что случилось?

— Тетя Алина рассказывала.

— Значит, знаешь. Такое может произойти с кем угодно. Даже с тобой. Вопрос идет об интересах всего рабочего класса.

Лейла говорила, словно выступала на митинге.

— Ну, подожди, подожди, Лейла, — заметил степенно Матикайнен. — Мы должны делать то, что нам поручено. Иначе мы ничего не добьемся. Нам поручено ходатайствовать за Канерву, и только.

— Но таких, как Канерва, много, — не уступала Лейла. — Надо, чтобы господа там, в Хельсинки, в конце концов поняли, что...

— Видишь ли, Лейла, — Матти улыбнулся. — Рабочее движение существовало и до того, как ты родилась. И такие случаи бывали, и каждый раз мы боролись. У нас есть профсоюзы, партия, депутаты в парламенте. А было время и был такой год, как тысяча девятьсот восемнадцатый.

— Как будто я не знаю, — смутилась Лейла. — Но ведь дело Канервы тоже общее.

— Да, но это всего лишь одна соломинка в большом стогу.

— Ну, Нийло, ты готов ехать с таким поручением? — спросила Лейла торжественно.

— Почему именно я?

— Ты человек представительный.

— Ну какой я представительный, — сказал Нийло, .хотя это предложение и льстило его самолюбию.

— Ну, видишь ли, ты как бы из другого...

— Ты хочешь сказать, класса, да?

— Ты окончил торговое училище, ты умеешь говорить с господами.

— Но ведь я никогда не участвовал в таких делегациях, — засомневался Нийло. — Сумею ли я выполнить то, что нужно?

— Значит, решено, Матти?

— Нет, пока еще не решено, — ответил Матти. — Только приняли во внимание согласие Нийло и поблагодарим его. Может быть, все удастся уладить и без делегации.

— Видишь ли, Нийло, — стала рассказывать Лейла. — У нас туговато с финансами. Если ты поедешь, то можно отправить на одного человека меньше. Ты ведь все равно едешь в Хельсинки.

Алина налила кофе в чашки. Нийло пытался завести разговор о возвращении Мирьи, но Матти и Лейла почему- то неохотно говорили на эту тему. Только Алина потихоньку вздыхала.

Нийло удалось снять крохотную каморку в старом деревянном доме в рабочем районе Сернайнен на улице Херманна. До места работы было далеко, но Нийло подсчитал: если он будет ездить на трамвае, то все равно выиграет, потому что в центре за такую каморку надо платить куда больше. Комната была на чердаке. Подниматься в нее надо было по крутой и узкой лесенке. Когда-то в ней жили только летом, но потом заделали щели, обили стены картоном и в угол поставили маленькую печурку. За дрова Нийло приходилось платить отдельно. Он все подсчитал и решил, что дома будет готовить только ужин — все равно на ночь комнату надо топить. А утром топить не стоит, его целый день нет дома, а позавтракать можно где-нибудь по дороге, съесть бутерброд и выпить кофе. Может, только по воскресеньям придется топить и утром. Теперь надо на всем экономить. А когда приедет Мирья, то они непременно снимут комнату получше.

На службе Нийло старался быть аккуратным и прилежным, он хотел, чтобы коммерции советник всегда был доволен им. Но работа здесь оказалась совсем не такой, какой он ее представлял. Раньше Нийло работал в небольших конторах — сперва в филиале одной фирмы, потом в обществе. Там руководитель всегда видел, чем заняты служащие. А здесь же, в филиале фирмы Кархунена, хозяина он видел только изредка. Кархунен с ним ни разу не говорил, в лучшем случае только кивал головой в ответ на приветствие. Нийло не приходилось иметь дел с коммерции советником. Да и стиль работы здесь иной, чем в провинции. Там можно было передохнуть, перекурить, поговорить с сослуживцами. А здесь если и говорили, то только о служебных делах, да и о них коротко, в нескольких словах, вполголоса.

— Ага, пора на обед, — замечал управляющий конторой в одни и те же минуты каждый день. Быстро собирали бумаги, складывали в папки и бежали в кафе.

Пришла суббота, и кончилась первая неделя работы Нийло на новом месте.

— Желаю счастливо провести воскресенье, — сказал управляющий конторой служащим.

Нийло думал, что, может быть, хотя бы в субботу, когда выдается свободное время, служащие договариваются пойти куда-нибудь вместе, выехать за город, съездить на рыбалку. Ведь должны же люди, работающие вместе, как-то общаться. Но в эту субботу ни о чем таком речи не было, все молча разошлись.

Уже спускаясь по лестнице, Нийло услышал, как шедший впереди него бухгалтер говорил кому-то:

— Да, ему, конечно, невесело. Сбережений никаких, работы тоже нет. Позавчера он заходил ко мне, спрашивал, как быть. Но что я мог посоветовать, ведь с каждым из нас может случиться такое. Ниеминен не первый и не последний.

Оглянувшись и увидев Нийло, бухгалтер замолчал. Дойдя до ворот, собеседники сказали друг другу привычное «пока» и разошлись. Слова бухгалтера испортили настроение Нийло. Значит, сослуживцы встречаются и общаются. Только они не хотят разговаривать при нем. Почему? Разве он виноват, что оказался на месте Ниеминена? Если бы взяли не его, то кого-нибудь другого.

Нийло старался успокоить себя, что со временем все изменится и отношение к нему тоже переменится. Да, он понимал своих коллег. Десять лет они работали с Ниеминеном, Ниеминен стал им близким человеком, и естественно, что они на стороне Ниеминена, а не на стороне человека, которого они еще не знают. Но все еще изменится. Он, Нийло, сумеет показать, что он хороший работник и хороший товарищ. Как только выдастся возможность, они увидят, кто он такой. Напрасно они думают, что он не понимает положение Ниеминена. Нет, в таких делах он занимает не сторону господ. Но сейчас еще не время говорить об этом. Сперва нужно закрепиться, суметь доказать своей работой, что ты нужный работник, что тебя не так-то просто уволить с работы, что это даже не в интересах фирмы. А потом придет время, когда сам коммерции советник спросит, что, мол, вы, господин Нурми, думаете о том-то и том-то, каково ваше мнение.

Вот и остановка трамвая. Но Нийло прошел мимо. Погода чудесная, лучше подышать свежим воздухом и, кроме того, сэкономить тридцать пять марок. Сегодня суббота, спешить некуда. На улице Хяме прохожих было меньше, чем на улице Силтасаари. Только на углу улицы стояла группа молодых парней в джинсах и в коротких широких пальто. Они напоминали фигурки, сделанные из картофеля: воткнешь спички, раз — ножки, два — руки, и вот готова смешная фигурка. Ребята были одеты по последней моде. Нийло тоже старался одеваться по моде. Но он против крайностей. Например, он никогда не будет отращивать такую гриву. Трудно даже сказать, девушка это или парень.

Мимо проходила девушка в изящной светло-серой шубке. Юнцы кричали ей:

— Эй подождите-ка, милашка, куда вы так несетесь?

— На свидание, наверное.

— Давай хиляй сюда.

— Законная чувиха.

Боязливо оглянувшись, девушка ускорила шаги и чуть не налетела на Нийло.

— Нейти Кархунен, — изумился Нийло. Это была Улла-Лийса, дочь коммерции советника.

— Ах, простите, господин Нурми. Я так рада! Я уже хотела звать полицию. — Перепуганная дочь коммерции советника бросилась к Нийло. — Господин Нурми, вы не откажете мне в любезности, не проводите меня домой?

— Разумеется, уважаемая нейти.

Улла-Лийса взяла Нийло под руку: «Сейчас так скользко...»

— А почему нейти гуляет одна, позвольте вас спросить? И пешком — не на машине?

— Я была на вечеринке у Кристины. И не хотела звонить домой. За мной, конечно, послали бы машину, но я хотела уйти незаметно. Я удрала.

— Вот как! Вы не любите шумное общество?

— Почему, господин Нурми, вы так думаете?

— Видите ли, вы такая... ну, как бы вам сказать...

— Я понимаю, что вы хотите сказать. И не ошибаетесь. Там было... я не люблю такое... слишком много вина. Говорили на жаргоне. Всякие анекдоты. И даже Кристина... Вы, наверное, не знаете ее... Она напилась. Ужас. Правда?

— Да, нейти, вы совершенно правы. Больно слушать, как коверкают наш красивый финский язык.

— А вы, господин Нурми, не употребляете алкогольные напитки? Простите мне бестактный вопрос.

— Как вы, нейти, можете спрашивать о таком? Я в рот не беру. Я вообще не терплю пьяных.

— Папа тоже не терпит пьяных. Иногда только немного выпивает. Ну, в праздники. Ему ведь так часто приходится бывать на банкетах.

— У коммерции советника так много обязанностей! Как он себя чувствует?

— Папа еще полон сил. И Лео тоже станет настоящим бизнесменом. Или как вы думаете? Вы не стесняйтесь, говорите мне прямо.

— Я и не стесняюсь. — Нийло начинал чувствовать себя с девушкой непринужденно. — Брат у вас образованный, энергичный, человек дела.

— Он тоже не пьет. Только иногда, на банкетах.

У Нийло складывалось впечатление, что алкоголь является самым страшным врагом Уллы-Лийсы.

Вдруг девушка замедлила шаги, словно заколебалась в чем-то.

— Вы устали? — спросил Нийло. — Может, возьмем такси?

— Нет, ни в коем случае. Мне недалеко, остался один квартал. Но...

— Вы чем-то озабочены, расстроены?

— Нет... — Улла-Лийса остановилась.

— Может быть, я смогу вам чем-нибудь помочь?

— Видите ли... У моего брата невеста — Лайла Берг- стрем. Это не секрет. Все об этом знают.

— Да, я тоже слышал. Кажется, отец Лайлы тоже коммерции советник? И человек он состоятельный.

— Нет, он горный советник. И не так уж он богат. Но я не об этом...

— Может быть, нейти, вы скажете, чем вы озабочены, простите меня? — Нийло очень хотелось помочь дочери коммерции советника. Только бы угадать, что ей надо. «Кажется, мне дует попутный ветер», — подумал Нийло. Эта случайная встреча может когда-нибудь оказаться очень полезной. Надо только поднять паруса, пока дует ветер.

— Видите ли... Лайла сейчас у нас. Папы и мамы нет дома. Лео и Лайла так счастливы, так счастливы...

— Да, конечно, я понимаю, — согласился Нийло.

— Мне не хочется сейчас идти домой. Поэтому я и пошла к Кристине.

— Если вы не устали... — Нийло не знал, что и предложить.

— Вы не торопитесь? — спросила девушка.

— Конечно, нет.

— Я бы с удовольствием сходила в кино с вами.

— Ну если вы, нейти... я ведь такой простой...

— Вы милый! Давайте посмотрим, что идет. — Они остановились у киноафиши. — Ага, «Два старых сплавщика». Давайте посмотрим, как они выглядят, эти сплавщики.

До начала сеанса оставался еще целый час.

— Мы успеем даже попить кофе, — предложила Улла-Лийса. — Тут совсем недалеко есть ресторан.

По субботам обычно рестораны переполнены. Но для них тотчас же нашелся свободный столик. Нийло заказал кофе и пирожные.

— Что вы еще желаете? — спросил он у спутницы.

— Вы, господин Нурми, можете заказать себе коньяк, если хотите, — разрешила Улла-Лийса.

— Может быть, и вам, нейти?

— Мы ведь уже говорили. Но вы можете взять себе, я разрешаю.

— Простите, но я не пью вообще.

— Это хорошо. Но вам бы я разрешила.

«Что же из этого будет дальше?» — думал Нийло.

Нийло оплатил счет, и они пошли в кино.

«Два старых сплавщика» понравились как дочери коммерции советника, так и молодому служащему. Что-то близкое им обоим было в этих сплавщиках. Один старый сплавщик сумел каким-то образом разбогатеть и стал преуспевающим горным советником. У него была дородная, капризная жена и вечно фыркающие дочери, которым не нравились многие привычки отца, сохранившиеся еще со времен его молодости. Однажды за праздничным столом горный советник не выдержал и обрушился с бранью на гостей и на домочадцев. Потом купил билет на поезд, оделся как заправский сплавщик и уехал на сплав. И там, на сплавной реке, он снова почувствовал себя счастливым: нашел старого друга, который ничего не знал о том, что его бывший товарищ разбогател, и встретил его как старого сплавщика.

Два старика сплавщика сидят в сумерках августовского вечера на берегу реки, смотрят на плывущие мимо бревна и поют песню, вспоминая свою молодость.

«Ты помнишь, как прежде на скользком бревне мы неслись через бурный порог?» Товарищ молчит и вздохнет тихо тоже:

«Теперь молодежь на плоту-то не сможет удержаться. Какой из них прок».

«Да, этим-то жидконогим парням, что стояли на углу и говорили на жаргоне, на плоту не удержаться», — подумал Нийло.

Он взглянул уголком глаза на свою спутницу. Улла- Лийса тоже посмотрела на него. Свет с экрана отразился в ее глазах. Они отвели глаза друг от друга.

Горный советник и сплавщик пели:

«Ты помнишь, как полькой пленяли девчонок и как не жалели мы ног?» Товарищ молчит и, вздохнув, тихо скажет: «Теперь молодежь и на вальс даже не способна. Какой из них прок».

Фильм был совсем не похож на кинокартины, в которых трещат револьверные выстрелы, обильно течет кровь, кто- то за кем-то гонится, слышатся предсмертные хрипы. Нийло привык к таким приключенческим и ковбойским фильмам, но они ему не нравились. Он сидел и думал, что «Двух старых сплавщиков» они должны обязательно посмотреть вместе с Мирьей, когда она приедет.

— А теперь, наверное, я пойду домой, — сказала Улла- Лийса, когда они вышли из кинотеатра.

— Такси возьмем? — предложил Нийло.

— Можно, — согласилась Улла-Лийса.

Девушка вышла из машины, немного не доехав до своего дома.

— Большое спасибо вам, господин Нурми.

Улла-Лийса пожала ему руку, выскользнула из машины и, не оглядываясь, быстро пошла к дому.

Нийло попросил таксиста немного подождать. Когда Улла-Лийса скрылась за углом, он отпустил машину и пешком отправился домой. Идти было далеко, но он сегодня вечером растранжирил столько, что ему в голову не приходило ехать даже на трамвае. «Да, сегодня я здорово поэкономил!» — с усмешкой думал он.

В каморке было холодно. Нийло даже подумал, что, может быть, сэкономить сегодня на дровах и не топить. Надо так или иначе компенсировать то, что было истрачено сегодня вечером.

Нет, он ничуть не сожалел ни об одной марке. Он должен был поступить так, как поступил. То, что он истратил сегодня, со временем окупится, вернется сторицей когда-нибудь позднее. Он, Нийло, человек дальновидный.

Но плиту он все-таки затопил. Зачем рисковать — глядишь, простудишься и на лечение истратишь куда больше. Поужинал. Ужин сегодня был скуднее, чем когда-либо, — только стакан простокваши и хлеб с маслом. Пока топилась плита, написал письмо Мирье. Нийло хотел рассказать, как провел этот вечер. Но, написав две странички, вдруг подумал, что Мирья может не понять его или поймет неправильно. Нет, лучше уж он потом расскажет обо всем.

В воскресенье Нийло закупал продукты на всю неделю, гулял по городу, читал и отдыхал. Вечером он собирался отправиться снова на прогулку, как услышал, что кто-то поднимается по крутой лесенке к нему наверх. Вошел Матти Матикайнен.

— Наконец-то нашел, — Матти крепко пожал руку Нийло. — Ну и забрался ты к черту на кулички.

— Разве! Это же Хельсинки. И остановка трамвая совсем рядом.

Матти сбросил пальто, сел на стул, стоявший между столом и кроватью, и оглядел комнатенку.

— Да, места не слишком много, не очень-то развернешься.

— Зато и стоит немного, — сказал Нийло.

— Да и холодно здесь.

— Может, кофе сварить? Заодно погреемся. Правда, ведь это очень удобно — убьем двух зайцев.

— Против кофе я ничего не имею.

Нийло прибавил дров в плиту и поставил кофейник.

— Ты уже поел? — спросил он у гостя.

— Да, перекусил в поезде. Только давно уже.

— Ну тогда мы сейчас... — Нийло открыл шкаф и стал просматривать свои запасы. Он взял хлеб, положил по кусочку масла. В шкафу лежала колбаса. Было нарезано два кружочка. Нийло хотел нарезать еще, но передумал, — может, хватит.

Молча выпили по чашке кофе и съели бутерброды с колбасой. Матти продрог и поэтому выпил кофе чуть ли не залпом.

— Еще налить? — спросил Нийло.

Выпили по второй чашке. Теперь можно было перейти и к делу. Нийло говорил:

— В Хельсинки все так дорого. А как у вас там?

— Да что у нас, живем помаленьку.

— Не видел моих стариков?

— Я у них взял твой адрес.

Нийло догадался, по какому делу приехал Матти.

— Вот я пришел по делу Канервы, — наконец сказал Матти.

— Как доверенное лицо рабочих?

— Мы теперь делегация, о которой, помнишь, мы говорили.

— А Лейла приехала?

— Нет, у нее свои дела, в союзе молодежи.

— И больше никто не приехал?

— Приехал еще Пюеранен. Ты его не знаешь. Так что нас теперь трое. Значит, завтра утром мы прямо пойдем туда и сходим к депутату.

Нийло вздохнул с облегчением:

— Значит, вас без меня уже двое.

Матикайнен посчитал это за скромность. Положив руку на плечо юноши, он пояснил:

— Один или два — это мало. Трое — уже делегация.

— Завтра?

— Да, завтра. Не стоит затягивать.

— Но ведь я никогда не был членом таких делегаций...

— А тут никаких дипломатических способностей и не требуется. Это делегация рабочих. Скажешь, как обстоит дело, и стой твердо на своем.

— Это-то как раз я и не умею.

— Тебе ничего уметь и не надо, — успокоил Матикайнен. — Я представлю членов делегации, а потом мы с Пюе раненом изложим дело. А ты только будешь присутствовать.

— А там обязательно всех представлять? И имя и место работы, да?

— Разумеется.

— Ну я не знаю... Может, вы все-таки пойдете без меня?

— Нийло, но ты же ведь согласился. Речь идет об интересах рабочего класса.

— Но разве я так твердо обещал? Я ведь не знаю ни Канерву, ни условий его работы.

— Неужели ты в самом деле не знаешь? Что с тобой?

— Интересы рабочего класса... Но я-то ведь не...

— Да кто же ты? Да кто же ты тогда?

Нийло чувствовал, что Матикайнен сердится и сдерживает себя, чтобы не сказать что-то резкое.

— Понимаешь, я еще только поступил на работу к коммерции советнику и...

— А при чем здесь коммерции советник?

— Я служу у него.

— А ты ему скажешь, что рабочие дали тебе поручение выступить от их имени. На два-то часа он тебя отпустит. Такие вещи и коммерции советник должен понимать.

Нийло даже вспотел. Он вспомнил слова коммерции советника, сказанные ему при первом же разговоре: «Надо всегда помнить, у кого состоишь на службе. Интересы компании прежде всего... и даже образ мыслей и поведение...»

А теперь ему надо отпрашиваться среди рабочего дня — и зачем? Затем, чтобы выступать от имени рабочих. Разве это как-то вяжется с интересами компании? Кроме того, он не уверен, есть ли прок от таких делегаций. Да и Матти вполне обойдется и без него. Так что Нийло ничем помочь не может. А неприятности могут быть...

— Слушай, Матти, я, наверное, не пойду.

Матти пристально посмотрел на него. Глаза его сузились.

— Так.

Вздохнул и помрачнел. Нет, Матти не опасался, что пострадает дело Канервы. Здесь потеряно что-то другое. Впрочем, было ли что терять?

— Ну, раз нет, так нет. Ничего не поделаешь. — Матти отодвинул пустую чашку из-под кофе и поднялся. — Обойдемся без тебя.

— Куда ты? — забеспокоился Нийло. — Переночевал бы у меня.

— Да я вижу, что здесь для меня и места-то вроде нет, — усмехнулся Матикайнен. — Ни для меня, ни для кого другого.

— Конечно, места мало, мы ж не господа. В тесноте — не в обиде. Я постелю себе на полу...

— У меня здесь есть друзья и найдется где переночевать.

Нийло стоял подавленный. Почему отец Мирьи так говорит с ним? Ведь раньше он никогда не говорил с ним в таком тоне.

— Матти, ты не обижайся, — проговорил Нийло заискивающе, — ты одно дело, я — другое. Ты же понимаешь, какие теперь времена. У меня жизнь только начинается.

— Да, начинается. И хорошо начинается. Ну ладно.

— «1 Подожди, я провожу тебя. Хоть до трамвая.

— Я один дойду. У тебя плита топится. За ней ты присмотри. Я пошел. Спокойной ночи.

Шаги Матти прогрохотали по крутым ступеням и затихли.

Недели шли одна за другой. Все дни были похожи один на другой. Так что их можно было даже не считать. Однако что-то все-таки менялось. Управляющий филиалом компании, где работал Нийло, начал посматривать на него более благосклонно. Он уже говорил:

— Стоит ли смотреть? Ведь вы, Нурми, сделали все правильно. Так что отправляйте.

Заходя в филиал, коммерции советник тоже останавливался и заговаривал:

— Ну, как поживаем? Да, да, значит, хорошо. Ну что ж, пусть и впредь будет так. Ну, всего хорошего.

Однажды Кархунен позвал его к себе и начал сердито:

— Ну как же вы, Нурми, так? Мне позвонили из отделения общества «Финляндия — СССР». Разве мы вам запрещали посещать собрания общества?

— Нет, — смутился Нийло.

— Почему же вы тогда не ходите на собрания?

— Я подумал... вы, господин коммерции советник, сказали, что интересы фирмы, образ мыслей и поведение служащих... — бормотал Нийло.

— Вы неправильно поняли меня, — смягчился Кархунен. — Что касается дружбы и мира с соседней страной, тут интересы фирмы и интересы общества совпадают. Да, да, вы должны это правильно понять.

— Я понимаю. Я тоже так думаю, господин коммерции советник.

— Так что, Нурми, скажите там, что мы совсем не против. И ходите на собрания. Надеюсь, вам ясно?

Ниеминену все еще не удалось найти работу. Жена его больна, и сам он тоже простудился, бегая по городу в поисках работы. Нужны деньги — и на лекарства, и вообще. Служащие компании стали собирать деньги для Ниеминена. Нийло вписал свое имя в список самым последним. Нет, он не собирался отказываться. Наоборот. Только он хотел знать, кто сколько внес. Чтобы внести не больше, чем другие, и не самую меньшую сумму. Он не хотел быть хуже других. Нийло записал свою фамилию и рядом сумму — 500 марок. Это, конечно, здорово ударит по его кошельку, но совесть зато останется чистой.

Все шло хорошо, только одно огорчало Нийло — Мирья почему-то стала писать реже. Как же так? Сперва пишет, что возвращается в Финляндию, а потом начинает писать все реже и реже. Может, она думает: стоит ли уж писать так часто, ведь все равно они скоро встретятся? В каждом письме Нийло спрашивал, скоро ли Мирья приедет. Мирья не отвечала ничего определенного. Нийло пытался объяснить и это по-своему. Зачем писать в каждом письме, раз все уже сказано. А если Мирья задержится на несколько недель или месяцев, то и это понятно. Ведь там же ее мать. В одном из писем Мирья писала: «Весной в Ленинграде договоримся». «О чем договоримся? Опять загадка. Что же там удерживает Мирью? Только мать. Не работа же. Ведь она там стала только маляром, и даже не маляром, а ученицей маляра. А брат коммерции советника учит ее там. Странное совпадение!» — думал про себя Нийло. И он и Мирья оказались в подчинении у братьев. Только братья разные, и работа у них также разная. «Да, одно — жизнь там, другое — жизнь здесь», — заключил про себя Нийло.

Нийло написал письмо Матикайнену, объяснил еще раз, почему он так поступил, просил его понять. Ведь он находится в ином положении, чем, скажем, Матикайнен или Пюеранен. Матикайнен ему не ответил. Не ответил, так и не надо. Во всяком случае, его, Нийло, совесть чиста: он написал и объяснил все честно, так что никаких кривотолков не должно быть.

На улице Хельсинки стало сухо. Временами шел дождь, но снег уже не выпадал. Море у берегов очистилось ото льда, только вдали в открытом море еще плавали льдины. Потеплело, и топить плиту уже не нужно было. И по вечерам Нийло теперь ужинал где-нибудь в кафе. Хотя временами и появлялись непредвиденные расходы, Нийло все же был доволен: его сбережения росли. Когда Мирья приедет, у него уже будет кое-что за душой. Конечно, не столько, чтобы шиковать и жить на широкую ногу. Но вполне достаточно, чтобы снять приличную квартиру и купить кое-что.

После работы Нийло часто гулял по набережной, иногда доходил до Южного порта. Он любил смотреть на большие океанские корабли. Вспоминалось детство. Ему никогда не приходилось бывать на море, хотя он когда-то мечтал о море. В детстве, как и все мальчишки, он любил читать о путешествиях в дальние страны. Жизнь разбросала их, вчерашних мальчишек. Одни в самом деле оказались на море, а другие прочно обосновались на земле. Он, Нийло, тоже прочно обосновался на этой земле. Здесь, в Хельсинки.

Приближалась туристская поездка в Ленинград. Для Нийло она означала большие расходы, но все это он заранее учел в своих расчетах. Ему, правда, пришлось снять часть денег из тех, что он положил в банк после продажи участка. Ведь он не какой-нибудь там скряга, когда речь идет о больших делах. И пусть поездка в Ленинград никогда не окупится и ничего не даст даже в будущем. Но однажды в жизни нужно совершить и такую поездку.

Перед отъездом Нийло несколько раз пришлось побывать в доме коммерции советника. Кархунену надо было упаковать багаж, а вез он с собой много. У него в Ленинграде два брата, Ортьо приедет из Карелии, а Хуоти там живет постоянно. Укладывать вещи, конечно, могли бы и без Нийло. Обычно это делала Улла-Лийса, она и раньше тоже собирала в дорогу отца. Но Улла-Лийса решила: раз Нийло едет с коммерции советником, то он должен знать, что и в каком чемодане находится.

Улла-Лийса помогала ему укладывать вещи, и с ней Нийло и советовался, куда что положить.

Нейти Кархунен и Нийло больше вместе не ходили в кино. Но они встречались. В последнее время Улла-Лийса стала чаще обычного заходить в филиал компании, и каждый раз она видела там Нийло. Нет, она не подходила к нему, не здоровалась с ним за руку, но каждый раз успевала подарить Нийло улыбку, какой не удостаивались другие. Наблюдая за тем, как Нийло и Улла-Лийса упаковывают вещи, госпожа Кархунен усмехалась про себя. Она заметила, как Нийло внимателен к Улле-Лийсе, как он старается помогать ей, не разрешает поднимать тяжелые чемоданы. Госпожа была несколько обеспокоена, но утешала себя, что за этим ничего не кроется, просто парень ведет себя по-рыцарски. Так и должно быть. К тому же Нийло производил впечатление культурного, образованного юноши.

В день отъезда Нийло пришел к дому коммерции советника с маленьким саквояжем в руке. Ему нечего было брать с собой, только смену белья и кое-какие подарки Мирье.

Улла-Лийса выглядела печальной. Прощаясь, она грустно сказала Нийло:

— Возвращайтесь поскорее. Ведь ваша родина, Нурми, Финляндия.