В семье Коллиевых жили тихо и мирно. Никто не знал и не должен был знать, какую бурю вызвало в их доме известие об измене Игоря. Начало этой бури видели только мальчишка, принесший записку, и соседки, занимавшиеся предсвадебными приготовлениями. Мальчишка тут же убежал. Соседки заохали, заахали и тоже ушли. В поселке стало известно только, что, успокоившись, Марина была даже довольна. Ведь она чуть было не испортила себе жизнь, собираясь выйти замуж за такого негодяя. Марина объяснила: она еще неопытная, вовремя не разглядела, что за тип этот Игорь. Правда, она и раньше примечала, что Игоря тянет ко всему преступному и нездоровому. Изольда сумела расположить его к себе украденными деньгами, которые посылала ему на курсы. Кроме того, Игорь якшается с Валентином. В шахматы, мол, играют. Кто их знает, чем они занимаются. Валентин-то давно уже показал, на что способен: в любой момент может рассвирепеть и дать волю рукам. А сейчас ему Мирья закрутила голову. Но мы еще посмотрим, что за птица сама Мирья. Марина намекала на что-то такое, чего другие не знали, но о чем скоро придется пожалеть. Узнают, мол, кого пригрели. А Игорь — вконец испорченный человек: как они, Коллиевы, ни пытались по- дружески направить его на истинный путь и научить жить по-человечески, ничего из этого не получилось.
Люди относились по-разному к этому происшествию. Одни осуждали Изольду, другие защищали ее. У Игоря тоже были друзья и имелись люди, не любившие его. Во всяком случае, после такого шага Игоря число его друзей не увеличилось, а к Коллиевым, наоборот, в поселке стали относиться более сочувственно, хотя некоторые за глаза и посмеивались. Бабушка Хотора всегда была в курсе того, что в поселке происходит и кто о чем думает. Она рассказывала своим кумушкам:
— Иду я из клуба, гляжу: бедняжка Марина мне навстречу. «Как живешь, Мариночка?» — спрашиваю. «Хорошо живу, говорит, бабушка Хотора». Я ведь ее понимаю, бедную. Горько у нее на душе. Такой парень бросил. На посмеяние людям. Ах, молодежь нынче пошла, нет, в наши времена такими парни не были. Вот мой-то как пришел ко мне свататься, хоть палкой гони — не прогонишь. Так всю жизнь вместе и прожили.
Сочувствие простых женщин из народа всегда на стороне тех, у кого горе или несчастье.
Конюх Пекка Васильев, мысли которого так были заняты заботой о лошадях, что ему некогда было думать о людях, и тот однажды сказал Коллиеву:
— Когда тебе понадобится куда-нибудь ехать, ты не ищи попутной машины и не ходи на лыжах. Есть же у нас и лошади. И не всегда они заняты.
Коллиев умел ценить отношение простых людей. Он говорил секретарю партийной организации:
— Коллектив у нас прекрасный. Народ-то разбирается, что хорошо, что плохо. Что поддержать и кому сочувствовать. Также в вопросах морали и нравственности.
Опираясь на эту поддержку и сочувствие, у Коллиева было право высказать свое мнение о людях, которые вышли из народа.
— Вейкко Яковлевич, ты обратил внимание, что народ думает и говорит о Степане Никифоровиче?
Ларинен давно обратил внимание и думал о Степане Никифоровиче. Неимоверно раздутая слава, торжественные выезды на другие лесопункты, высокие показатели в работе, которых Степан Никифорович неизменно добивался благодаря исключительным, искусственно для него лично созданным условиям, окончательно вскружили ему голову. Он считал, что ему все дозволено. Все чаще стал выпивать и даже прогуливать. Изменилось и его отношение к товарищам по работе. Если перед ним заискивали, он был добрым, человеком широкой натуры. Но стоило сказать что-то наперекор ему, он сразу же бросает презрительно: помалкивай, разве не знаешь, с кем говоришь? Люди платили той же монетой: они начали посмеиваться над ним. Иногда ему в лицо говорили такое, что дело доходило чуть ли не до драки. На своем лесопункте Степан Никифорович уже не пользовался никаким авторитетом, только на других лесопунктах он был почетным гостем.
Ларинен знал все это. И хотя он не являлся секретарем партийной организации лесопункта — парторгом лесопункта по-прежнему был Бородкин — и хотя, казалось, ему до этого не было никакого дела, он был озабочен: пропадет человек.
Ведь он с детства знал Минин Степану, как звали Степана Никифоровича в их деревне. И позднее им то и дело доводилось встречаться. И даже арена боевых действий Великой Отечественной войны, раскинувшаяся от Ледовитого океана 'до Черного моря, оказалась настолько тесной, что они столкнулись и там носом к носу. Случилось это в Восточной Пруссии. Подразделение Вейкко участвовало в бою вместе с саперами соседней дивизии. Саперам поставили задачу проделать проход 6 колючей проволоке и через минное поле и, перед тем как начнется атака, взорвать дот противника. Подрывать дот пошел всего один человек. Правда, под сильным прикрытием артиллерийского огня. Узнав об этом, Вейкко высказал свои сомнения комбату саперов, справится ли один человек с таким заданием, атака-то должна вот-вот начаться.
— Не беспокойтесь, — успокоил его комбат. — Я послал такого парня, который сделает даже невозможное. Не в первый раз.
Потом командир саперного батальона пристально посмотрел на Ларинена:
— Кстати, тот парень говорит по-русски с таким же акцентом, как и вы.
Тут вражеский дот взлетел в воздух. И началась атака.
Позднее, уже после боя, Вейкко стал искать смельчака, который взорвал дот и который говорит по-русски с таким же акцентом, как и он.
По траншее навстречу ему шел Микин Степана, такой же высокий, неуклюжий, каким Ларинен помнил его с довоенных времен. Степана низко пригибался, но голова его все равно то и дело появлялась над бруствером. Солдатская форма явно не шла ему: длинные руки чуть ли не на пол-локтя высовывались из рукавов, а штанины кончались там, где начинались голенища сапог. Да, выглядел он совсем не бравым воином-героем, только что совершившим подвиг.
— Эмяс! — обрадованно выругался Степана по-карельски, увидев Вейкко.
— Не эмяс, а Ларинен, — поправил его Вейкко, протягивая руку, которая тотчас же оказалась в медвежьих лапах земляка.
— Да я смотрю, ты капитаном стал, — сказал Степана. — Молодец.
— Наше дело — знаешь... Солдатское. Ну как ты? Жив, здоров, вижу. И слышал — воюешь как надо!
Но тут начался артналет, и поговорить они не успели. Договорились только, что вечерком, когда будет поспокойнее, разыщут друг друга, Степана зайдет к Ларинену.
— Приду, обязательно приду, — пообещал он.
И не пришел: саперам дали новое задание, и батальон срочно перебросили на другое место.
А теперь Коллиев спрашивает, что он, Ларинен, думает о Степане Никифоровиче. Да, кое в чем мысли с Коллиевым совпадают: так больше не может продолжаться — пропадает человек. Но они сейчас думали о разных периодах жизни Степана Никифоровича, Ларинен вспоминал их встречу в Восточной Пруссии, Коллиев думал о том, что Степан Никифорович говорил о нем на свадьбе Игоря с Изольдой, как чернил его, Коллиева, человека, который, будучи начальником лесопункта, сделал так много для Степана Никифоровича.
— Или тебе все равно, какого человека у нас возносят? Люди давно над ним смеются, — сказал Коллиев, потому что Ларинен медлил с ответом.
— Я вот думаю, — глухо сказал Ларинен, — почему именно сейчас ты завел разговор о нем. Что же случилось?
— Ах да, ты не знаешь, — усмехнулся Коллиев. — Не знаешь, что он пьянствует, совершает прогулы. Откуда тебе знать? Я с Бородкиным разговаривал по телефону. Позавчера опять вышел на работу только во второй половине дня. Ты полагаешь, что передовики должны быть вот такими?
— Что ты меня спрашиваешь? Я, что ли, его возносил как передовика, разве я ему создавал особые условия? Кто был начальником лесопункта — ты или я?
— Я был начальником лесопункта. При моем содействии его поднимали, и было за что, — ответил Коллиев. Он задумался и заметил с горькой усмешкой: — Да, задним умом мы все крепки. А вот попробуй поступай всегда правильно, когда ты занимаешь руководящую должность.
— Вот видишь, опять наши мнения сошлись, — усмехнулся Ларинен. — Ты правильно говоришь. Задним умом мы все крепки.
На берегах Сийкаярви три крупных населенных пункта и три первичных партийных организации — поселка строителей Хаукилахти, фермы Кайтаниеми и Кайтасалминского лесопункта. У соседей нередко находились общие дела, и тогда три первичных партийных организации проводили одно общее собрание.
Пропавший дом нашелся на берегах Сийкаярви, никто не стащил его дальше. Вернее, нашелся не дом, а его части. Поэтому и собрались вместе, чтобы окончательно выяснить, как же так могло случиться. Встретив Андрея, Мирья спросила его:
— Все говорят, что исчез целый дом. Объясни мне, пожалуйста, как это случилось. Мне эта история непонятна.
Андрей хотел отделаться шуткой, вспомнив, как Ларинен комментировал пропажу дома в канун Нового года в Кайтаниеми:
— У моего дедушки когда-то были хорошие часы. Пришлось ему их продать, чтобы купить лошадь. А почему тебя так интересует это дело?
— Что, разве нельзя продать дом?
— Почему нельзя? — Андрей стал объяснять девушке: — Понимаешь, у нас строительство ведет государство. Все — машины, дома, все принадлежит государству. Все делается по плану. Но бывает — вдруг денег уходит больше, чем предусмотрено планом. Откуда их взять? Надо запросить дополнительные средства. Но это потребует времени. А у нас решили иначе: продали дом, чтобы побыстрее достать деньги. Это — нарушение финансовой дисциплины. Вот Воронову и дали выговор...
— Так он же не себе взял. — Мирье было жаль начальника: такой честный, хороший человек. Скоро вернется Айно с маленьким ребенком, а ему дали выговор, а может, и уволят с работы.
Словно угадав ее мысли, Андрей пояснил:
— Мне тоже жаль его. Иногда так трудно найти выход. Но ничего, переживет. Ничего с ним не случится, будет только лучше руководить.
Андрей говорил спокойным тоном, словно ничего страшного не случилось. Это успокоило Мирью — никаких секретов тут, оказывается, нет. Все просто. Просто и удивительно. Особенно ее удивило, что эти простые рабочие — Андрей, Игорь, Валентин — подняли такое дело и начальник стройки, которому все должны подчиняться, не может сказать им: «Зачем вмешиваетесь? Вас это не касается». Наоборот, он даже выговор получил. «Если написать об этом Нийло, он не поверит, — размышляла Мирья. — Было бы забавно посоветовать ему: так и так, попробуй-ка сунуть свой нос и поинтересоваться, как твой коммерции советник распоряжается финансами фирмы. Вряд ли перед ним коммерции советник станет отчитываться...»
Мирья завидовала Андрею и его друзьям: они осмеливаются поправлять даже начальника, а у нее не хватает храбрости вмешаться в некоторые мелочи, с которыми она не согласна. Ей хотелось бы сказать, почему некоторые дома красят с наружной стороны в синий цвет? Ведь от жилья, покрашенного в синий цвет, веет холодом, неуютностью. Но разве скажешь — вдруг ей ответят: «Ты-то чего лезешь? Опять учишь западной культуре...». Нет, лучше молчать. У нее, у Мирьи, нет права говорить. А у Андрея и у ребят есть.
Когда Мирья рассказала матери о разговоре с Андреем, Елена Петровна стала объяснять, как могло случиться, что средств надо больше, чем отпущено. Мирья представила себе.
...Тяжело нагруженная лесом машина сворачивает с шоссе к стройке. Колесо прицепа наезжает на пень. Водитель не видит этого, он нажимает на газ. Машина дергается, из-под заднего колеса летит снег, колесо проваливается все глубже и глубже. Шина трется о камень и начинает дымиться. Водитель выключает мотор и кричит, что дальше он не поедет, надо разгружать. Елене Петровне приходится снимать людей со стройки, чтобы доставить брусья с машины до объекта, а нести далековато, метров триста. Им за это надо заплатить. А в сметах такой случай не предусмотрен. Прораб Елена Петровна и начальник стройки Михаил Матвеевич спорят. И спор кончается тем, что начальник, ругаясь и чертыхаясь, поддается требованию прораба и подписывает ведомости о выплате. И он же получает выговор. Про себя ругается, зачем подписал. И знает, что придется и в дальнейшем ругаться и подписывать, если дело требует. И готов получить еще выговор. Главное, чтобы выросли новые дома. И новый, ранее не виданный в этих краях лесопильный завод.
Одним словом, дело о пропавшем доме было всем ясно, все согласились с Коллиевым, предложившим поставить на этом точку и больше не трепать нервы людям. «Молния» свое дело сделала, а теперь следует заняться делами поважнее. На повестку дня предстоящего собрания вынесен и такой важный вопрос, как персональное дело Степана Никифоровича Карху. Это не внутреннее дело одной только организации лесопункта, в которой Степан Никифорович состоит на учете. Человек он известный далеко за пределами своего лесопункта. Есть над чем поломать голову, есть о чем поговорить, рассуждал Коллиев.
Местом очередного общего собрания трех партийных организаций выбрали лесопункт Кайтасалми.
Сразу после работы, наскоро поужинав, коммунисты Хаукилахти сели на покрытый брезентом грузовик и отправились в путь. Вместе с ними отправился и Андрей. Надо же было случиться, что на одном и том же партийном собрании обсуждали вопрос о приеме сына в партию и персональное дело отца.
Мирья решила посвятить вечер уборке и кое-что выстирать. А потом, если останется время, позаниматься. Не успела она взяться за работу, как пришли Нина и Изольда. А вслед за ними, конечно, появился Игорь. Его сразу послали колоть дрова, а девушки вместе прибрали комнату и взялись за стирку. Мирья тайком наблюдала за Изольдой И Игорем. «Какие они счастливые!» — подумала она, и ей самой было радостно на душе.
Потом ей организовали что-то вроде экзаменов: Мирья должна была повторить пройденный материал по русскому языку и по истории.
А мимоходом Нина сообщила:
— Васели тоже занимается. Сидит сосредоточенный, важный. Я сказала, что пойду к тебе. Он тоже хотел пойти, даже встал, потом сел обратно. И ничего не сказал. Не поймешь его.
«Валентин какой-то странный... — подумала Мирья. — Грустный, говорит о чем-то второстепенном, отводит взгляд...»
Оставшись снова одна, Мирья вспомнила, что она еще не ответила на последнее письмо Нийло. Несколько дней назад от него пришло письмо, полное восторга и радости: он теперь житель Хельсинки, у него хорошая работа, служит у влиятельного коммерции советника — родного брата Ортьо. Мирья пыталась представить братьев вместе — крупного, важного коммерции советника и всегда скромного Ортьо, простого и мудрого.
Она хотела было сесть и написать ответ Нийло, но что- то мешало ей взяться за перо. Нет, она, конечно, напишет, но не сегодня. Да и мама скоро должна вернуться.
Шел уже первый час, когда хаукилахтинцы вернулись с собрания. Мирья еще не спала. Перед ней лежал роман «Как закалялась сталь» на русском языке. Когда-то она читала эту книгу на финском языке, книга ей понравилась, и теперь решила почитать ее в оригинале.
— Здесь так тепло! — воскликнула Елена Петровна, войдя в комнату. — Я насквозь промерзла в машине.
Мать пришла не одна. В прихожей кто-то вытирал ноги, потом открылась дверь.
— Заходи, заходи. Мирья еще не спит.
Вошел Вейкко.
Елена Петровна стала объяснять дочери:
— Вижу, свет еще горит, решила — пусть человек погреется, выпьет чайку. Живет он как бобыль — даже чай некому приготовить. Долго ты так думаешь жить, Вейкко?
— Сам не знаю. Все думаем с Ириной, что здесь я — временно. Жалко покинуть деревню. Вот муамо поправится, вернусь на ферму.
Елена Петровна и Вейкко Ларинен с необычайной жадностью глотали обжигающе горячий чай. Только принимаясь за третий стакан, Вейкко сделал передышку и, добродушно усмехнувшись, промолвил:
— Как там наш бедный Степана? Наверное, всю ночь не будет спать.
— Да, есть у него теперь над чем подумать, — улыбнулась Елена Петровна.
— Ну, как вы там решили относительно Степана Никифоровича? — поинтересовалась Мирья и тут же умолкла: она знала, что о решениях закрытого партийного собрания не принято говорить публично. И теперь немало была удивлена, когда Вейкко и мать стали говорить об этом. Впрочем, они не столько рассказывали Мирье, сколько сами делились впечатлениями. В машине все сидели молча, обдумывая про себя то, что произошло на собрании.
— Я даже не ожидала, что оно так пойдет... — говорила Елена Петровна.
— Чего ты не ожидала? Такой критики? — спросил Вейкко.
— Такого оборота.
Какого оборота? Мирья смотрела на них выжидающе.
— Да, Мирья, сегодня нашему герою люди сказали все, что у них было на душе, — начала Елена Петровна. — Все припомнили.
— И то, что он возомнил себя черт знает кем, и то, что стал выпивать, — стал перечислять Вейкко. — Ты понимаешь — мы с ним выросли вместе, со многими он воевал вместе, вместе работаем. И вот на тебе — задрал нос.
— Нос его и так видно, об этом тоже так и сказали. Мол, такой носище за версту виден, — вставила мать. — Кажется, это Ховатта говорил.
— Да, он. Вышел выступать с трубкой, потом сунул ее в карман, чуть карман не прожег. Правильные вещи он говорил: мол, одинаковой деревянной ложкой похлебку хлебали, а теперь Степану подавай серебряную чашу с золотой вилкой.
— А кто его поднимал? Они же сами. Те же люди, что сегодня его критиковали, — размышляла вслух мать.
Вейкко нахмурился:
— Люди, люди, но не так просто все происходило: собрались и выдвинули. Нет, обязательно должны быть инициаторы, чтобы все прошло организованно. И было за что Степана Никифоровича выдвигать. Беда только, что вовремя не пригляделись, куда мужик идет, что с ним происходит...
— Да брось ты... — Елена Петровна махнула рукой. — Как раз вовремя. Ничего страшного не произошло.
— Нет, Елена Петровна, я давно думал...
— Думал и ничего не делал. Скажи спасибо, что Коллиев надоумил.
— Ну, Коллиев — это другая статья. Вообще не знаю, дошло ли до него, что по сути ему досталось больше, чем Степану Никифоровичу?
Мать объяснила дочери:
— Вот я и говорю, что не ожидала такого оборота. Критикуем мы, значит, Степана Никифоровича, ругаем на чем свет стоит, кое в чем даже перегибаем палку. Я тоже поддаю жару, а сама уже боюсь, как бы не переборщить. Так критиковали, так ругали, что Коллиеву только и осталось в конце подвести итоги: так, мол, и так, как нам ни больно... А разве ему больно, он того и добивался, чтобы Степана исключили из партии. Мол, у всех складывается такое мнение... Как ему хотелось, чтобы сложилось такое мнение. Тогда мы обрушились на него! Кто тебе, мол, такое предлагал! Кто ты такой, чтобы нам диктовать, какое решение принимать! И пошло, и пошло... Степан Никифорович остался уже в стороне. Вот о таком обороте я говорю.
— А главное, сказали, — вставил Вейкко, — Степана мы знаем, свой человек, мы его критикуем, мы и решение примем. Крепко сказано. Не знаю, как Коллиев это понял... Э-э, да уже третий час... — И Ларинен встал.
Мирье хотелось еще спросить об одном:
— А ведь собрание было закрытое?
Она ожидала, что Ларинен скажет: да, и поэтому пусть весь их разговор не выходит за стены этого дома. Но он сказал:
— Ну и что же? Для правды нет закрытых дверей. Я бы хотел, чтобы, например, этот случай стал достоянием всех. Вот так мы и живем.
— А Андрей? — Мирья спешила задать еще один вопрос и не заметила, как подчеркнуто Ларинен произнес последнюю фразу. — Его приняли в партию?
— А как же. Андрей же!.. Кстати, вид у него был даже чуть обиженный.
— Кто его обидел?
— Понимаешь, парень очень серьезно готовился к этому дню. Не только выучил Программу и Устав партии. Это само собой разумеется. А — внутренне. И в работе, конечно. Для него это — большое событие. И конечно, для всех нас. А решили вопрос о его приеме буквально в течение двух минут. Вот что его... ну, не обидело, лучше сказать — обескуражило. А что говорить-то, когда все ясно и его все знают. Ну, я пошел. Спокойной ночи.
Мать и дочь не сразу уснули. Мирье хотелось еще о многом спросить.
— А как сам Степан Никифорович? Как он?
— Да, ему тяжело, но пусть подумает. Что сказал? А что ему осталось сказать? Сказал, что верно говорили, правильно.
Мать рассказала, как после обсуждения Степан Никифорович вышел в фойе, где собрались мужчины. Он достал из кармана смятую пачку папирос, но в ней нашлась всего одна папироса, да и та сломанная, швырнул пачку в урну для мусора и попросил:
— Мужики, дайте закурить.
Курил он с наслаждением, глубокими затяжками, уставясь в одну точку и думая о чем-то.
— Значит, завтра опять едешь? — спросили его.
Степан Никифорович ответил не сразу.
— Никуда я, к черту, не поеду. Ну их к лешему. В лес я пойду. Вот. — Помолчав, добавил: — И делянки особой мне не нужно. Неужели вы, мужики, думаете, что... Ведь на любой делянке лес одинаково валится.
— Это мы знаем. Знаем, что пилу ты в руках еще умеешь держать.
— В честь такого случая не грех бы и по маленькой пропустить после собрания, — предложил кто-то.
— Ну их к черту, эти маленькие! — чертыхнулся Степан Никифорович. — Неужели человек без них прожить не может! Я зарок давать не буду, чтоб совсем ни-ни. .Можно пить, можно и не пить. Только ум пропивать нельзя. Не так ли?
— У тебя вроде как у того старика получается, который своей бабе сказал: «Разбей-ка, старуха, бутылку, чтоб в грех она меня не вводила. Только, смотри, сперва водку во что-нибудь перелей, чтоб не пропала».
Все рассмеялись. Степан Никифорович тоже усмехнулся:
— Да разве те старики пили по-настоящему! Не пили они, да и не на что им пить было, только языком трепали. И зачем бутылку бить — она не виновата.
— А пол тоже ты к лешему отправишь? И будешь ходить по такому же, как у других?
— Пол ломать я не буду. Пол хороший, — ответил Степан Никифорович. — Я тут думал, и пришла мне такая мысль — надо поменяться домами.
— С кем?
— Говорят, в детсаду пол холодный. А у меня дом не меньше и пол теплый. Пусть переходят. Уж у меня пол такой, что детишкам в попку ни одна заноза не вонзится.
— Ас сыном ты, значит, уже помирился?
— А что мне с сыном? Сын у меня что надо, весь в отца. Голыми руками не возьмешь...
Мать объяснила Мирье:
— Степану Никифоровичу досталось и за то, что пол в своем доме сделал из досок, взятых из того пропавшего дома. За свои деньги купил, но все же Коллиев ему устроил.
— Мама, — спросила опять Мирья, — а что было бы со Степаном Никифоровичем, если бы его исключили из партии?
— Что? — Вопрос показался матери по-детски наивным. — У него бы отняли партийный билет, и он бы больше не считался членом партии.
— А еще что?
— А разве этого мало?
— И он не лишился бы работы, дома, его не выслали бы никуда?
— Глупышка! Что ты говоришь! По-прежнему валил бы лес, жил, как и раньше.
— И ему платили бы так же?
— О господи! — Елена Петровна даже села. Она живет с дочерью уже несколько месяцев, она думала, что Мирья сама все поймет, что делается кругом, как и чем люди живут. Она только изредка объясняла дочери то, что могло быть ей непонятным, и то, о чем Мирья сама спрашивала. А самого главного, самого существенного она так и не объяснила Мирье. Мирья прочитала Программу партии, Устав. Но этого, конечно, было мало. Мать привыкла к тому, что советские люди понимают все это с одного слова, когда мы говорим — партия. Понимают потому, что росли, трудились, боролись во имя партии, независимо от того, является человек членом партии или беспартийным.
Наверное, немногим матерям приходилось объяснять такое своим взрослым детям. Вот уже более двадцати лет, а все еще сказываются последствия войны. Сказывается то, что есть два мира, два понятия о жизни.
— Мама, почему это так страшно, когда исключают из партии?
— Но вот Матти Матикайнен — тоже коммунист, — начала мать и сразу поняла, что так ничего не объяснишь. Там, в Финляндии, другие условия, другая обстановка. — И твой отец тоже был коммунистом...
— Мама, ты мне очень мало рассказывала про папу...
— Да, Мирья, мало. О многом, Мирья, я еще не успела рассказать. Сама не понимаю, почему так получилось. Все некогда. Твой папа, Мирья, был...
Деревня, в которой родились и выросли Елена и Николай, ничем особенным примечательна не была. Деревушка как деревушка, да и та всего в двадцать изб. Но сами жители считали, что их деревня особая. Ведь не зря самые красивые птицы — лебеди — задолго до пасхи, когда кругом еще лед и морозы, прилетали именно к ним. Деревня стояла на берегу пролива, который только в январе, в самые лютые морозы, покрывался льдом, да и то это был не лед, а какая-то кашица, кисель из затвердевшего снега. Почти всю зиму туман клубился над быстриной. Озера еще подо льдом, а на проливе лебедей уже видимо-невидимо. Посмотришь с берега, и кажется, что пролив покрыт чистым-чистым снегом, который колышется на волнах.
Деревня славилась гостеприимством. Но горе тому путнику, который вздумал бы, хотя б забавы ради, потревожить лебедей, пальнуть в них, чтобы просто попугать. Ни в одном доме, даже ни в одной бане ему не дали бы ночлега, ни один житель не угостил бы его ни глотком воды, ни крохой хлеба. Мужики отвели бы его подальше от деревни и велели бы убираться и забыть дорогу в их деревню. А ребятишки проводили бы его градом твердых снежков.
У каждой деревни был свой праздник. У них праздновали покров день. В покров к ним съезжались соседи, а соседними в северной Карелии считались все деревни, которые находились на расстоянии не более шестидесяти, а то и ста верст. В покров день в деревне не было ни богатых, ни бедных, и никто не скупился на угощение, наоборот, даже соревновались, кто сумеет лучше принять гостей, накрыть стол побогаче. Гостей чуть ли не силком хватали прямо из-за стола и тащили в другой дом и опять садились за стол. А угощать было чем: ведь покров день встречают осенью, когда кадушки полны ягод и грибов, когда сиг и ряпушка сами лезут в сети, в лесу дичи полно и когда хозяин уже знает, какую скотину забить на мясо и какую оставить. А бывало, что в какой-нибудь семье победнее и не собирались резать единственную телку или овцу, а потом вдруг решали: что ее жалеть, гулять так гулять, мы не хуже других. Ничего не жалели, хотя знали, что, когда придет рождество, почти всем его нечем будет встречать. Бог с ним, с рождеством. Это праздник соседней деревни, пусть они и запасаются. Да что рождество! После него еще зиме конца не видно, а к весне — это знали по опыту — не будет ни мяса, ни рыбы. Может, кое у кого останется немного грибов или мороженых ягод — и все. О хлебе и думать нечего. Бывало, даже сосновая кора, осенью заготовленная впрок и высушенная, кончалась раньше, чем наступала весна. Но вот приходила весна, и опять прилетали лебеди. И опять становилось радостно на душе: глядишь, и лето скоро, а там опять осень со своими дарами и опять покров день.
— Так мы и жили, Мирья, так прошло наше детство.
Вплотную к деревне подступал густой бор, за которым начиналось озеро со множеством островов, а за озером возвышалась огромная скала, с которой видно было на десятки километров. Скалу называли Хийсикаллио — Бесова скала. Сохранилось предание, будто скалу ту облюбовал бес, придет и сидит часами. Видно, бес тот был большим любителем природы, потому что место он выбрал просто исключительное: куда ни бросишь взгляд, всюду красотища — бесчисленные острова, заливы, ламбушки, леса, скалы, вараки. Даже дух захватывает.
— Красиво у нас было, Мирья. Вот такая была твоя деревня, где ты родилась. Теперь ее нет, нашей деревни. Сожгли ее. Вот так мы и живем, Мирья, — сожгут, а мы заново строим. Ах да, я же собиралась рассказать о папе...
Николай рос без отца, но хорошо помнил его. Ему было года четыре, когда карелы — в который раз! — прогоняли непрошеных гостей со своей земли. Отец Николая погиб под Вокнаволоком. Жили они бедно. Их покосившаяся избушка была самой захудалой в деревне. Правда, рядом с избушкой стоял сруб пятистенного, довольно большого дома. Отец Николая начал было строить для своей молодой жены и первенца-сына настоящий дом, но не достроил. Сруб гнил и разваливался и был любимым местом детских игр. Особенно дети любили играть в прятки.
В деревне открыли школу. Сперва в пустовавшем доме, хозяева которого в годы бандитской авантюры убежали в Финляндию и остались там. Потом построили настоящую школу, небольшую, правда, но места в ней всем хватало: деревня была маленькая, и один учитель вел все четыре класса...
Не так тогда жили и работали, как теперь. Николай кое- как окончил четыре класса. Кое-как не потому, что плохо учился. Учился он старательно. Но матери было трудно учить его. И ему все время приходилось отрываться от учебы и ходить на заработки. Хоть и зарабатывал малец гроши, а все же... То на сплаве, то в лесу. После четвертого класса продавец магазина взял Николая к себе в помощники. Конечно, это был не настоящий магазин. Обыкновенный амбар, и в нем продавали продукты. Продавца, подслеповатого старикашку, вызвали на месячные курсы переподготовки. Образование-то у него тоже было два или три класса церковноприходской школы. Николай остался в магазине один. Продуктов навезли перед распутицей много, а народу понаехало из всех деревень — открыли лесопункт. Вот Николай и торгует — хлебом, мукой, рыбой, мясом каким-то там, сахаром, махоркой. А продавца все нет и нет. Курсы уже кончились, а он не может приехать, распутица. Затяжная была осень. Скует озеро льдом, а через пару дней опять ветер поломает лед, снова замерзнет, снова бури. Пришла лодка с продуктами, затащили мешки к Николаю в амбар, а через день он смотрит — из мешков крупы пар поднимается. Мальчик бегает, чуть не плачет — добро пропадает… Собрались мужики, составили какие-то там акты и распределили крупу на корм для скотины, за полную цену, кажется.
И вот наконец приехал каким-то образом или прошел по лесам старикашка. Прибежал ночью, весь трясется, гонит мальчика с постели. «Сколько тебе лет?» — спрашивает. «Тринадцать с половиной». Старикашка за голову схватился: «Закон, говорит, есть, нельзя несовершеннолетним магазин доверять. Деньги-то хоть есть у тебя?» — «Кажется, есть немного». — «Где? Покажи».
Ночью с фонарем пошли в амбар. Николай отодвигает какие-то ящики, ломом поднимает полугнилую половицу, вынимает из-под нее брезентовый мешок, полный денег. Как не быть деньгам: почти два месяца торговал. Подсчитали деньги, утром проверили остатки товара. Все сошлось, все оказалось в порядке. Старикашка обнимает мальчика — молодец, мол, только вот расстаться надо. Возраст не тот. По закону не положено.
— Вот так, Мирья, твой отец тоже был торговцем, но не таким, как... этот... коммерции советник твоего Нийло.
— Зачем ты так, мама? Ничего же не решено... с Нийло.
В годы коллективизации Елена и Николай уже были комсомольцами, Николай даже секретарем ячейки. Образование тогда у него было уже семь классов. Комсомольская ячейка работала активно. Так работала, что другим в пример ставили. Они ездили по деревням и, так же как у себя дома, организовывали вечера художественной самодеятельности, Николай даже с докладами выступал. И неплохо выступал. Читал он очень много. Его в деревне любили и говорили, что далеко пойдет парень, потому что он умный, и трудолюбивый, и честный, и во всем справедливый. Им восторгались, хвалили его. Все были уверены, что Николай не останется в деревне, а уедет учиться и будет большим человеком. Только она, Елена, не могла даже представить себе, чтобы Николай уехал куда-нибудь и она не видела его... Ведь ради него — в этом теперь, через много лет, можно признаться — она тоже ездила выступать по деревням, хотя никаких талантов у нее не было.
Ездили они то на лыжах, то на лошадях. Боже ты мой! — о каких высоких делах они говорили, спорили! Какие планы строили. Говорили, что ревность, например, — это пережиток капитализма в сознании людей, продукт чувства собственника. Елена чуть не плакала от досады, она тоже так говорила, а сама ревновала. Да еще как ревновала!
В соседней деревне жила одна девушка. Настоящая красавица и пела хорошо. Она всегда ездила с ними в культпоходы. И тоже из-за того же Николая. Елена это знала, вернее, не знала, а чувствовала. К Елене Николай относился как к другу, как к товарищу по комсомольской работе. И только. А к Ирье... И Елене было больно и досадно оттого, что в ней, активной комсомолке, жили пережитки капитализма, жила ревность.
Ирья окончила педагогический техникум и вернулась в свою деревню. Елена была в отчаянии, она понимала, что не ей соперничать с учительницей! И вот однажды проводилась конференция учителей. Николай тоже оказался в райцентре, наверное не случайно. Пошел на вечер учителей, где была Ирья. Все нарядные, а он же пришел как настоящий деревенский парень — в сапогах, без галстука. Ирья даже танцевать с ним не пошла: ей было неловко за него.
Так Николай и Ирья поссорились. Николай не понимал Ирью и не хотел понимать. И постепенно они стали друг другу совершенно чужими. Правда, Ирья попыталась помириться с ним, но бесполезно.
Может быть, тогда, а может быть, уже раньше Николай заметил, что Елена любит его, такого, какой он есть, — простого парня, в сапогах, без галстука... И не она, а он сказал ей просто, чуть, правда, покраснев: «Елена... Я давно думаю о тебе... Ты — хорошая...»
— Просто, Мирья, правда? Что он во мне хорошего нашел? Но так он сказал, сказал, как думал.
И так же просто, неделю спустя после свадьбы, он сказал ей: «Лена, я думаю вступить в партию». Николая приняли в партию. А почему она не вступила тогда? На этот вопрос трудно ответить. Если бы ее тогда спросили, почему она не следует примеру мужа, она бы, наверно, ответила, что еще не считает себя готовой вступить в партию, достойной быть членом партии. Теперь она думает иначе. Разве она могла сказать, что не готова к вступлению в партию? Во имя чего же она тогда жила, училась, работала? Она была активной комсомолкой, она шла туда, куда посылали, где была нужнее всего. Работала в колхозе, на скотном дворе, а весной, летом и осенью в поле. Однажды, зимой, когда колхозу дали задание помочь леспромхозу, Елена пошла в лес, работала сучкорубом. Разве она жила другими помыслами, чем Николай, разве она не поступала во всем, как ее муж? Быть может, она была только менее начитанной, чем Николай. Да и то старалась не отстать от него. И все- таки, когда Николай вступил в партию, она считала это совершенно естественным, иначе быть не могло, а о себе думала, что еще не настало время.
— Вот так, Мирья, — иногда человеку самому трудно определить, достоин или не достоин он стать членом партии. Но бывают трудные моменты, когда нет времени размышлять и думать, когда нужно в одну минуту обрести внутреннюю уверенность и сказать, кто ты. Поэтому в годы войны часто случалось, что беспартийный перед боем оставлял заявление: «Если погибну, считайте меня коммунистом». И многие погибли коммунистами, хотя и без партийного билета. Твой отец тоже погиб коммунистом, но с партийным билетом. Правда, было время, когда его лишили партийного билета. Но он с честью вынес это испытание!
Настало тревожное, беспокойное время. Об этом мать рассказывала Мирье еще раньше. Арестовали председателя колхоза. Неплохой был председатель. Мужик хозяйственный, хотя грамотностью не мог похвастаться. При нем построили новый скотный двор, силосную башню, даже небольшой клуб, обновили почти весь сельскохозяйственный инвентарь, в его колхозе на трудодни давали денег и продуктов намного больше, чем в соседних колхозах. Предприимчивый был председатель. Он понимал, что на животноводстве и полеводстве колхоз не разбогатеет. Собрал стариков, знавших места тоней, время нереста, создал из них рыболовецкую бригаду. Решил он построить даже гидростанцию на ручье Пуорустаёки, пусть маленькую, но свою. Но не успел. Из-за этой станции все и началось. У колхоза и так было маловато средств, чтобы строить станцию, а тут еще предложили оказать материальную помощь соседнему колхозу, где дела шли хуже. Председатель наотрез отказался, — мол, пусть лучше работают. Ах так, сказали ему, только о себе и думаете. И прицепились к мужику. В одном обвинили, в другом, а потом приписали еще и преклонение перед буржуазной техникой, потому что в колхозном инвентаре оказалась борона типа финского «хангмо», невесть когда привезенная из Финляндии. И забрали председателя.
Николая стали вызывать в райцентр. Раз, другой, третий. Один из руководящих работников допытывался у него, почему он, коммунист, не разоблачил вовремя врага народа, а, наоборот, поддерживал его. А Николай не видел в действиях председателя ничего вражеского. А тот все не отставал. Кончилось тем, что у него отобрали партийный билет. Просто отобрали, и все, — без собрания и без обсуждения. Конечно, если бы он сказал, дал показания, что председатель такой-сякой, его бы оставили в покое, но Николай не мог клеветать на людей! Весь этот год они жили в тревоге. Ночами, бывало, не спали... В то время Елена Петровна была беременна Миркой.
Потом как-то все обошлось. Партийный билет Николаю вернули. Родилась дочь. Вскоре молодая семья переехала на лесопункт. Николай начал готовиться к поступлению на заочное отделение Лесной академии.
— Это время и я чуть-чуть помню, — вставила Мирья. — Помню, как папа сидел за столом, а волосы спадали ему на лоб. Он махнет головой, отбросит их назад и опять читает. А волосы у него были темные.
— Да, темные и мягкие. И характер у него был мягкий, добрый. Я тоже помню, как ты сидела в кроватке. Сидишь и все смотришь из-за решетки, как папа занимается.
Николай усиленно готовился к экзаменам, но сдавать ему их не пришлось: его ждали другие испытания, более суровые и жестокие. В воскресенье узнали о начале войны, а в понедельник утром отец поехал в военкомат. Перед тем как уйти, он долго держал дочурку на руках, целовал ее, ласкал, потом поцеловал жену и сказал:
— Что бы ни случилось, дочку береги.
Но она не уберегла. Когда их стали эвакуировать, налетели самолеты, посыпались бомбы. Она запомнила на всю жизнь крик дочурки: «Ма-ама!» Потом яркая вспышка — и ничего не стало.
Когда она пришла в себя, она увидела, что лежит на носилках и ее несут по лесу. «А где Мирка? — с трудом спросила она. — Где дочка моя?» — «Не было Мирки, не было дочурки», — ответили ей. Но Елена Петровна уже не слышала, она снова потеряла сознание.
А партизаны, подобравшие ее на дороге среди убитых женщин и детей, сказали ей правду. Мирки на дороге действительно не было. Потому что до партизан по дороге прошли финские солдаты, гнавшие колонну военнопленных. Они увидели рядом с телом матери плачущего ребенка, велели пленным взять девочку, и так Мирка оказалась на чужбине.
Три месяца Елена Петровна пролежала в госпитале. И там узнала другую страшную весть — что Николай погиб. Так она осталась одна.
Были слезы — видимые и невидимые, были мысли — тяжелые, как камень на сердце. Казалось, все потеряно, в жизни ничего уже не осталось.
Но жизнь продолжалась, и тогда в госпитале она приняла решение, которое осуществила сразу после выписки. Она вступила в партию. Она вступила, чтобы занять место Николая. И вместо него стала учиться заочно — в строительном институте.
— Вот так прошла наша юность, Мирья; Юность твоего отца и моя. Отец лежит под Масельгской. Да, время идет. Мы давно стали взрослыми. Мы и наша страна тоже. Пора уже. А юность наша, как вспоминаешь, все же была неплохая. Пусть мы были наивны, многое не понимали, много делали не так, а все же...
Мирья смотрела на мать затуманенными глазами. Ей хотелось о многом расспросить мать, но они и так засиделись, скоро, наверно, светать начнет. И она спросила только:
— Мама, а можно съездить на место, где стояла... наша деревня?
— Конечно. Мы обязательно съездим. Я сама жалею, что не была там давно. Всё дела, всё некогда. Там сейчас тоже строится новый поселок.
И еще об одном спросила Мирья:
— А что стало с тем, кто отнял у папы партийный билет, кто хотел, чтобы он стал клеветником?
— А что с ними сделаешь? Пусть живут. Они уже доживают свой век. Многие поступали так не по своей воле, другие после поняли, что были не правы. А тот... ты его знаешь. Не стоит о нем говорить. Вот так, Мирка. Мирка, Мирка! Так тебя звали в детстве. И теперь у тебя хорошее имя, Мирья.
Мать помолчала, потом добавила:
— А Степан Никифорович вступил в партию в том же году, что и твой отец.
В субботу был вечер художественной самодеятельности строителей Юлюкоски. Мирья думала, что она со своей стороны сделала все, чтобы вечер удался. Договорились о спектакле, костюмы привезли, афиши заранее вывешены, клуб натоплен!
Но Мирья ошиблась. Заведующий клубом Валентин попросил ее помочь гостям из Юлюкоски во время спектакля. «Почему бы тебе не вести спектакль? — убеждал он. — Содержание пьесы ты знаешь. Какой реквизит привезли из Юлюкоски и что имеется на месте — знаешь, какие костюмы им нужны — тоже знаешь». Одним словом, у Валентина оказалось достаточно причин, чтобы заявить, что только Мирья может справиться с этой работой и, если она откажется, вечер может провалиться.
Мирья не собиралась отказываться. Только подумала — может быть, кто-нибудь другой мог лучше справиться, чем она. Но потом решила: нет, она не может допустить, чтобы из-за нее сорвался вечер, она сделает все, что в ее силах, раз уж взялась. В довершение ко всему ей поручили еще и объявлять номера программы. Тут она стала отнекиваться: она плохо говорит по-русски, да и вообще не умеет выступать. Но не тут-то было. Валентин опроверг ее доводы: номера надо объявлять на двух языках — на русском и финском. И если она произнесет какое-нибудь слово не так, сделает неправильное ударение, ничего, поймут. И кроме того, надо же Мирье практиковаться в языке.
В субботу Мирья ушла с работы раньше других. Дядя Ортьо проводил ее словами:
— Иди, иди, справимся. Ты докажи там, что в нашей бригаде умеют не только краской стены малевать. А мы придем посмотрим.
И Мирья старалась. Задолго до начала репетиции она проверила, все ли на месте. Она так горячо взялась за дело, что стала распоряжаться и командовать завклубом: Валентин, неси туда, Валентин, поставь вот сюда, нет, не так, вот так. И Валентин безропотно подчинялся.
Мирья не понимала Валентина. Весь поселок уже знал, что она собирается возвращаться в Финляндию. Правда, она никому не говорила об этом, но люди откуда-то узнали. Только Валентин один, казалось, ничего не слышал. Мирья ожидала, что он придет к ней, спросит у нее самой, и даже обдумала, что она ему ответит. Но Валентин ничего не спрашивал, и незаметно было, чтобы собирался спрашивать. Только ходил как пришибленный. И с Мирьей говорил, говорил, словно боялся дать ей сказать то, чего не хотел бы слышать. Он был с ней предупредителен, но рассеян. А вот Васели... как только узнал о намерении Мирьи, набросился, изругал ее, а теперь избегает ее. Только поздоровается и идет себе мимо.
— Что ты там ищешь? — спросила Мирья, заметив, что Валентин роется в чулане под лестницей, где хранился всякий хлам.
— Где-то у нас была картонная коробка. Она вполне сошла бы за книжную полку.
— Боже ты мой, да она уже давно стоит на сцене.
— Да? Давай посмотрим еще... — бормотал парень. — Давай понесу стол. Здесь такая пыль. Смотри не запачкай кофту. Я сейчас сбегаю за щеткой.
Валентин принес щетку и стал чистить кофту Мирьи.
Пришел Вейкко Ларинен. Он долго стоял у входа и задумчиво смотрел, как Мирья хлопочет. Когда Мирья заметила его и подбежала, чтобы поздороваться, он сказал:
— Я насчет твоего отъезда...
«Нашел тоже время...» — подумала Мирья.
— Ты еще не забрала свое заявление? — спросил он. — Мы ведь договорились: пусть полежит пока в сельсовете. Дело в том, что я уезжаю, — продолжал Вейкко.
— Надолго?
— Недели на две. На Украину. Там будет суд.
— Суд?
— Да. Я еду туда свидетелем по делу Ярослава Ивановича.
— Что, его будут судить? За что?
— Не знаю.
— Мирья, ты идешь или нет? — кричали со сцены.
— Ну, желаю успеха, — Ларинен протянул руку. — Значит, договорились?
Мирья пожала ему руку и побежала на сцену.
Зал был набит битком. Спектакль прошел без всяких неожиданностей. Мирья с замиранием сердца следила в щелочку из-за кулис и чувствовала себя счастливой: в успехе спектакля есть и доля ее участия. На сцене все стояло на своем месте, а главный герой, когда он переживал и страдал, метался взад и вперед по сцене, не натыкался на столы и стулья. Артисты знали свой выход.
Мирье опять пришлось петь, и пела она лучше, чем в Кайтаниеми; объявляя номера, она иногда неправильно произносила слова на русском языке, но сразу же поправлялась и улыбалась, как бы прося извинить ее. Она спустилась в зал, чтобы увидеть танец Володи и Валерии. Публика вызывала танцоров несколько раз. Они выбегали снова и снова на сцену и, держась за руки, раскланивались. Мирья с таким упоением хлопала им, словно сама была причастна к счастью и радости, которыми светились лица Валерии и Володи.
В программу вечера пришлось внести кое-какие изменения: прибежала Нина и стала дергать Мирью за рукав.
— Я не могу выступать, не могу.
— Почему?
— Ой, Мирья, Мирья! Если бы ты знала!
— Что случилось?
— Вейкко Яковлевич едет...
— Да, знаю. Все кончится хорошо, поверь мне.
— Верю, Мирья, но сегодня не могу выступать. Пойми меня. У меня в голове все перемешалось. Слушай, попроси Изольду. Она хорошо читает стихи.
— Ладно. Скажи ей, чтобы она пришла сюда.
Нина сбегала за Изольдой.
— В самом деле, Мирья? Но... Что скажут люди?
— Они обрадуются тебе, — уверяла Нина.
И не ошиблась. Изольду встретили бурными аплодисментами.
— Спасибо, — только и смогла сказать Изольда. Она прочитала стихотворение Владимира Морозова. Читала сначала запинаясь, но потом успокоилась, стала декламировать с подъемом.
— Вечер прошел чудесно, — сказала Елена Петровна, когда Мирья пришла домой. — Где ты так долго пропадала?
— Там такая метель. Валентин провожал меня.
— Значит, опять метель, — промолвила мать, ни на что не намекая, но Мирья рассмеялась.
— Но на этот раз мы не заблудились. Только немножко погуляли по поселку. Он тоже сказал, что вечер прошёл чудесно.
— А что он еще говорил?
— Ничего. Только, прощаясь, сказал: «Мирья, не уезжай». И больше ничего. Попрощался и пошел. Чудак.
— А твое заявление еще в сельсовете?
«Зачем мать спросила об этом?» — поморщилась Мирья: у нее было такое хорошее настроение, и вовсе не хотелось говорить и даже думать об этом больном вопросе.
Ничего не ответив, она стала накрывать на стол.
Коллиеву никто не поручал заботиться о делах комсомольской организации, но как он мог быть безразличным, если вопрос такой важный, а парторга Вейкко Ларинена нет в поселке и никто не знает, когда он вернется.
Игорь сам сообщил райкому комсомола, что случилось в его личной жизни. Он сожалел только о том, что не оказался вовремя решительным и из-за этого в своих отношениях с Мариной зашел далеко. Он считал, что у него нет морального права быть секретарем комсомольской организации, и просил райком освободить его от этих обязанностей и разрешить провести перевыборы.
Из райцентра приезжал какой-то паренек. Поговорил с Игорем, расспрашивал у Марины и Изольды, как же так получилось. Но, видимо, паренек был слишком неопытный, и поэтому на бюро райкома Игоря даже не наказали за морально-бытовое разложение, просто согласились удовлетворить его просьбу. Обеспокоенный тем, что такой важный вопрос оставлен на самотек, Коллиев пришел к Воронову: демократия демократией, а помочь советом молодежи надо.
Коллиев говорил, что секретарем должен стать, наконец, человек безупречного поведения, принципиальный, хороший организатор. К сожалению, таких людей мало, а те, кто бы отвечал этим требованиям, не подходят по формальным соображениям. Например, Марина вполне подошла бы, пусть она даже его дочь, но Марина не член бюро и, кроме того, у нее выговор.
— Давай подождем Ларинена, — посоветовал Воронов.
— Самой подходящей кандидатурой был бы Андрей, — продолжал Коллиев. — Но говорят, он собирается уехать к отцу, на лесопункт.
— Да, я слышал. Отец зовет его. И райком комсомола тоже считает, что Андрей нужнее там, надо оживить работу комсомольской организации.
— Или вот еще Валерия Владимировна, — нашел Колли ев еще одну кандидатуру. — Женщина образованная, жена солдата, умеет руководить... но... уж такая нынче пошла молодежь. Ходят слухи — она собирается бросить мужа. Слышал?
Воронов начал нервничать:
— Пока нет. Как только мы выстроим полностью поселок Хаукилахти, я только и буду делать, что по вечерам высматривать, кто с кем встречается и кто кого собирается бросить.
На этом разговор оборвался. Вопрос о новом секретаре комсомольской организации так и остался нерешенным. Игорю пришлось выполнять свои обязанности, дожидаясь очередных перевыборов.
...Пилорама работала. Из-под пилы выходили доски, случался и брак. Машины возили стройматериалы на объекты. Одни из них доставляли груз на место назначения, другие застревали в снегу, как только сворачивали с шоссе. Созывались совещания, перестраивали работу, исправляли ошибки и совершали новые. Случалось, Елена Петровна делала замечания Воронову, что тот опять пришел на работу небритым. Духовому оркестру, которым руководил Наум Сидорович, пришлось прервать репетиции — Коллиев забрал инструменты. Вскоре дело уладили, постройкому пришлось вернуть инструменты ребятишкам. Мирья со смехом спрашивала у матери, неужели хаукилахтинцы не могут собраться и договориться сразу обо всех делах, чтобы не созывать собраний каждый вечер, то по одному, то по другому поводу. Новая заведующая столовой ушла в декретный отпуск, и нужно было найти заместителя. Многие считали, что Изольда должна вернуться на свою работу, но она и слышать не хотела об этом. Валентин то и дело жаловался, что клубу выделяют слишком мало средств и не на что покупать необходимый реквизит. Люди спорили, сетовали, ссорились. Среди сугробов вырастали дома, и, как только новый дом подводили под крышу, снег засыпал ее. Коллиев принимал заявления о предоставлении путевок в дома отдыха и санатории, добивался этих путевок и снова принимал заявления, подписывал распоряжения об оплате больничных листов, оформлял протоколы, а по вечерам записывал в толстую тетрадь свои наблюдения о людях и об их ошибках. Такие вещи надо помнить, на всякий случай, считал он.
Так шла жизнь, и все знали, что так оно будет идти, пока не будет построен поселок и деревообрабатывающий комбинат. А тогда они, строители, опять отправятся на новое место, в какую-нибудь глушь, где надо все начинать сначала: работу, дискуссии, споры.
По вечерам старики вспоминали ушедшую молодость, вздыхали, что раньше, мол, все было не так. Молодежь была не такая, живее, энергичнее, морально устойчивее... Молодежи некогда было препираться со стариками. Она торопилась построить поселок в Хаукилахти и гидроэлектростанцию в Юлюкоски, она водила тракторы, машины, управляла кранами, выпускала «молнии», бегала на репетиции драмкружка, готовилась к экзаменам, играла в шахматы, ходила на лыжах, завязывала дружеские связи и порывала их, клялась в любви и требовала объяснений...
Это были будни в Хаукилахти.
И вот вернулся Вейкко Ларинен. В день его приезда в поселке получили также и газету, в которой была большая статья о судебном процессе.
Люди собирались в клубе послушать Вейкко, пришли в рабочей одежде, мрачные, возбужденные, встревоженные: пришли не на праздник.
Ларинен поднялся на трибуну, оглядел зал, словно выискивал кого-то, без присутствия которого он не мог начать. Начал он хрипло, отрывисто.
— Я еще ни разу в жизни не оказывался в таком неловком положении. Я доказывал следователю, как хорошо он... — Ларинен не назвал имени. Все знали, о ком идет речь. — Как хорошо он работал у нас. Я защищал его, хвалил. Дорогие товарищи, знаете, кто дышал с нами одним и тем же свежим воздухом в Сийкаярви?..
Отчима Нины не всегда звали Ярославом Ивановичем. Когда-то жил-был Роман Долгожилов, сын колхозника. Он был не способнее, чем его ровесники, деревенские мальчишки, но отец и мать решили дать ему высшее образование: они не хотели, чтобы сын оставался малограмотным, как они. После средней школы парень поступил в сельскохозяйственный институт. Экзамены он сдал кое-как, с курса на курс он тоже переходил с трудом и кончил институт с посредственными оценками. В те времена специалистов сельского хозяйства было мало, они нужны были и на практической работе и для научных исследований. Роман стремился попасть в аспирантуру, но с его дипломом не стоило об этом и мечтать. Его направили на работу в колхоз. Ему было тем обиднее, что в аспирантуре оставили его сокурсника Олега, человека, которого он не любил. Олегу учеба давалась легко, у него на все хватало времени, он был активным общественником, занимался спортом, успевал ходить в театры и много читал, намного больше, чем полагалось по программе. Ректор института и преподаватели часто призывали брать пример именно с Олега. Товарищи любили его за открытый характер, чего нельзя было сказать о Романе, который воспринимал успех любого другого человека как личное оскорбление. Прикрываясь словами о дружбе и товариществе, он говорил об Олеге, что тот хочет поставить себя над другими и добивается расположения начальства. Никто не принимал эти слова Романа всерьез, но он все больше и больше замыкался в себе.
Однажды Олег в общежитии говорил, что у нас слишком много времени, сил и средств затрачивается порой на такие открытия в области сельского хозяйства*, которые в некоторых западных странах уже давно стали делом практики и дали хорошие результаты. Роман запомнил слова Олега и сообщил о них куда следует. На этом научная карьера Олега оборвалась. Но Роману от этого не стало легче: ему все равно пришлось остаться в колхозе.
Началась война. Лейтенант запаса Роман Долгожилов был призван в армию и оказался на фронте. Взводу, которым командовал он, дали задание прикрыть с фланга главные силы полка при их отступлении на новые рубежи. Место было болотистое, и фашисты не могли применять в бою танки. Под прикрытием ожесточенного пулеметного огня цепи атакующих фашистов приближались к окопам. Лейтенанту Долгожилову стало страшно. Вот они идут, немцы, которых никто и нигде не смог остановить. А что может сделать их взвод перед такой силищей! В то время, когда другие спокойно уходят в тыл, он, Долгожилов, должен прикрывать их и умереть. Все это промелькнуло в какие-то доли минуты. А больше всего он боялся приближающегося противника — смерти. Он, командир взвода, так и не дал команды об открытии огня, а бросил позиции, отступив вместе со своим взводом. Так фланг остался открытым, й противник воспользовался этим. Полк не успел закрепиться на новых позициях, ему пришлось отойти дальше на восток. Лейтенант Роман Долгожилов попал под трибунал. Его трусость была равна измене. Время было такое, что за такой поступок могли приговорить к расстрелу. Роман Долгожилов понимал это и, представ перед судом, дрожал от страха. К своему величайшему изумлению, он увидел за столом трибунала... Олега. Как это было возможно, он не понимал. Но это был Олег, на его петлицах были кубики лейтенанта. Олег тоже узнал его, и ему стало стыдно за своего прежнего товарища по институту. Олег сидел не поднимая головы, словно перед судом был не его товарищ, а он сам.
Дело было ясное. Роман сам не отрицал, что струсил. Олег шепнул что-то судье на ухо. Тот удивленно вскинул голову, Олег снова что-то говорил, судья нахмурился и отрицательно покачал головой.
Суд долго совещался. Когда обвиняемого привели выслушать приговор, Олег посмотрел на него ободряюще. Скучным голосом судья читал постановление трибунала: лейтенант Долгожилов Роман Назарович, совершивший измену из трусости, заслуживает высшей меры наказания, но, учитывая его молодость и неопытность, и то, что он проявил трусость впервые, военный трибунал считает возможным заменить смертный приговор тюремным заключением сроком на 10 лет и лишает Романа Долгожилова офицерского звания. Военный трибунал нашел возможным отправить осужденного в штрафной батальон, где он сможет своим мужеством искупить вину.
В тот момент Долгожилов был вне себя от радости. Ему удалось избежать смерти, он остался жив. Но только в тот момент. Уже по пути в штрафной батальон он стал думать по-другому. Чтобы показать свое мужество, надо все время смотреть в глаза смерти. А он не способен на это.
Штрафной батальон находился в обороне. Противник наступал. Под прикрытием артиллерийского огня шли танки.
Батальон упорно удерживал позиции. На огонь отвечал огнем, на смерть — смертью. Он был составлен из людей, совершивших в минуту слабости ошибку. Их послали в этот батальон, чтобы они доказали на деле, что они умеют сражаться за родину. И они доказывали. Штрафной батальон не отступал и там, где другие бы уже отошли. Бывший лейтенант, а теперь рядовой Долгожилов слышал грохот разрывов, треск выстрелов, стоны раненых, слышал, но не видел. Он лежал на дне воронки, уткнувшись лицом в песок. Если кто-то его и видел в тот момент, то, наверно, подумал с уважением, что этот человек уже смыл кровью позор преступления, отдал самое ценное, что имел, — жизнь. Но Долгожилов хотел жить и не собирался легко отдавать жизнь. Он лежал и думал о том, что он в третий и последний раз находится на краю гибели. Хватит. Все равно война окончится победой немцев, никакая сила их не удержит. Так стоит ли сражаться сейчас, — даже в том случае, если немцев остановят, ему, Долгожилову, все равно придется отсидеть десять лет в тюрьме. Этих «если» было больше, чем желания сражаться: в тот момент у него не было ни одной мысли о народе, о родине, о долге.
Наконец батальон получил приказ об отступлении. В первом бою Долгожилов оставил позиции без приказа, теперь был приказ, но он не оставил их. Он лежал на дне воронки до тех пор, пока не пришли немцы. И тут он в четвертый раз оказался на краю гибели. Толстомордый немец, наставив автомат, пристально смотрел на Долгожилова и раздумывал, наверное, брать ли в плен этого стоящего перед ним с поднятыми руками и трясущегося от страха русского или нажать на спусковой крючок. И, видимо, решил — черт с ним, возьму. Долгожилову везло: свои помиловали его в трибунале, противник пожалел на поле боя.
В лагере для военнопленных Долгожилов постарался показать свою покорность и послушность. И это не осталось незамеченным. Долгожилова поставили старостой одного села, где он никого не знал. Но комендант был недоволен им. По ночам партизаны заходили в деревню, а староста только беспомощно разводил руками. Долгожилову пригрозили отправить его обратно в лагерь, ведь его выпустили из лагеря с тем условием, что он будет во всем помогать оккупантам. Долгожилов попросил послать его туда, где он знает местное население. У себя на родине он действительно оправдал доверие своих хозяев. Он знал каждого из своих земляков, прошлое и характер их, он мог безошибочно сказать, в каком доме обыск принесет оккупантам результаты. Он знал местность и смог проводить карательные отряды туда, где скрывались партизаны. Неподалеку от деревни находился концлагерь, где за колючей проволокой были отец и мать Долгожилова. Комендант добился разрешения освободить родителей предателя. Роман сам поехал за стариками в лагерь. Старик отец, умирающий от голода, лежал на нарах; собрав остатки сил, он приподнялся на локтях и при всех плюнул в лицо сыну. После этого Роман уже не пошел в женский барак, где находилась его мать.
Немцы начали отступать. Роман Долгожилов теперь понимал, чем кончится война. Понимал он и то, какая судьба ожидает предателей родины после победы. Немцев совершенно не тревожило, что будет с их прислужниками. Фронт был еще далеко, но Долгожилов уже дрожал от страха. От страха и от бессилия. Он считал: чем меньше будет в будущем свидетелей и очевидцев его преступлений, тем будет лучше, — и, насколько это зависело от него, уменьшал их число. Он командовал карательным отрядом, сжигал, расстреливал, вешал. Он метался, как зверь, вокруг которого сжимается кольцо облавы. Раньше он завидовал тем, у кого впереди было будущее, теперь он их ненавидел.
В концлагере он встретил одного человека из соседней деревни, тракториста Ярослава Ивановича Дубовика. Долгожилов знал, что Дубовик потерял на войне семью и что у него нет близких родственников. После войны его соседа никто искать не будет. Долгожилов пошел к Ярославу Ивановичу и пообещал устроить побег из лагеря. Это ему нетрудно было сделать, тем более что ему помогала немецкая разведывательная служба. Немцы поставили Долгожилову одно маленькое условие: ему дали пароль, который он должен был помнить и принять по нему человека через многие годы, если, конечно, потребуется.
Ярослав Иванович совершил побег, но ушел недалеко. В двух километрах от лагеря Долгожилов собственноручно застрелил его, и на этом кончилось существование Романа Долгожилова и началась новая жизнь Дубовика. Из документов концлагеря позднее выяснилось, что Дубовик действительно бежал. Вскоре в советских войсках появился человек по фамилии Дубовик Ярослав Иванович.
Кончилась война, Ярослав Иванович долго колесил по стране, переезжая с места на место, и все боялся. Он боялся всего. Боялся встретить людей, знавших настоящего Ярослава Ивановича. Боялся старых знакомых, которые могли узнать в нем Романа Долгожилова. Боялся людей незнакомых — вдруг кто-то отзовет его в сторонку и назовет пароль. Наконец он приехал в Карелию и нашел здесь место, где смог спокойно жить почти двадцать лет. Но и здесь он старался жить незаметно. Если человек плохо работает, о нем говорят. Могут даже написать в газете. Ярослав Иванович старался быть хорошим работником. Но он не стремился в передовики, потому что портреты передовиков появлялись на доске Почета и даже в газетах. Одинокий мужчина всегда обращает на себя внимание, и Ярослав Иванович не хотел выделяться даже в этом: он присмотрел вдову-солдатку и женился. К падчерице Нине он относился внимательно. Пасынок Васели остался в детском доме, и Ярослав Иванович был доволен и этим.
Но однажды пришло письмо на имя Ярослава Ивановича Дубовика. Почерк был незнакомый, но Ярослав Иванович побледнел. В письме было буквально несколько слов: «Здравствуй, Роман Назарович Долгожилов. По мне, ты можешь быть по-прежнему Ярославом Ивановичем Дубовиком, но я попросил бы оказать в одном деле ответную услугу. Мне нужны пять тысяч рублей. Я могу подождать пару месяцев. Вышли. Харьков. До востребования». Через два месяца пришла открытка: «Я от тебя ничего не получил, срок подходит к концу. Надеюсь, ты не хочешь неприятных последствий».
Ярославу Ивановичу пришлось добыть и выслать деньги. Но так или иначе на его след напали: может быть, тот вымогатель все-таки сообщил о нем. Свидетелей преступлений Долгожилова нашлось много: ему, несмотря на все старания, не удалось их всех уничтожить.
Свой рассказ Ларинен закончил словами:
— Роман Долгожилов отделался слишком легко — его приговорили только к смерти.
Нина и ее мать не были в клубе и не слышали этих слов Ларинена, от нервного потрясения они попали в больницу. Человек может много вынести. Он может вынести и то, если ему придется жить в обществе предателя год или два. Но когда тебя обманывают целых двадцать лет — это уж слишком. Маленькая Сандра была в больнице: дома о ней некому было бы заботиться. Редко, но бывает и так, что ребенку лучше, если он не узнает, кто его отец.
Изольда тоже не слышала рассказа Ларинена. Прочитав в газете о процессе над предателем, она со слезами на глазах помчалась на автобус и уехала в райцентр. Она снова рассказала в прокуратуре то, о чем рассказывала Игорю в их первую ночь. Она вернулась вечером, подавленная и удрученная. Она считала себя невольной пособницей предателя, готова была понести наказание, но над ней только посмеялись и сказали: «Вы отделались штрафом в пять тысяч рублей, с вас хватит».
Люди расходились молча. Никто не хотел ни о чем говорить. Только вздыхали, хмыкали, покачивали головой.
Марина шла из клуба одна. Отец задержался на крыльце клуба и стал говорить с кем-то о своих делах, но тот только махнул рукой и буркнул: «Да что сейчас говорить, тоже нашел время» — и ушел.
— Марина, подожди! — крикнул Коллиев вслед дочери, но Марина не стала его ждать.
Она нагнала группу девушек, шедших впереди нее. Марина хотела идти с ними, но, заметив ее, девушки пошли быстрее, и она опять осталась одна. Марина пришла домой, зажгла свет и разделась. Вскоре вернулся отец. Марина разогрела взятые из столовой котлеты и вскипятила чай. Молча поужинали. Коллиев был возбужден и ел жадно, не замечая, что ест. А Марине вовсе не хотелось есть. Она расковыряла вилкой котлету, отодвинула тарелку и начала неторопливо пить чай, рассеянно глядя в черное окно.
— Что с тобой? — наконец спросил отец.
— Ничего.
Когда Марина убрала со стола, отец позвал ее в свою комнату.
— Садись, — отец поднялся и уступил место у письменного стола.
— Что опять? — недовольно спросила Марина, но села послушно за стол.
На столе лежала открытая тетрадь. В ней была начата статья под названием «Ты собираешься бросить солдата?».
— Молодец, это будет нужная статья, — похвалил Марину отец. — Она заставит многих задуматься.
Марина отодвинула тетрадку в сторону. Коллиев положил перед ней лист бумаги и попросил записать кое-какие мысли. Так они и раньше делали: отец расхаживал по комнате, обдумывал и диктовал, а дочь записывала.
— Давай посмотрим, что же это получается. — Коллиев стал рассматривать потолок, словно там был написан ответ на его вопрос.
Марина сидела с карандашом наготове.
— Гнилой либерализм. Политическая слепота, беспечность, отсутствие бдительности, — перечислял Коллиев. — Посмотрим, что произошло... — Марина чертила на листе вопросительные знаки. — Коварнейший из коварных предателей родины почти двадцать лет скрывается, его пригрел Ларинен. О чем это говорит? Именно о том, о чем я говорил вначале. Если не о худшем. Изольда помогала изменнику родины деньгами. Ларинен и ее защищал. Секретарь комсомольской организации женился на этой самой Изольде... — Карандаш в руках Марины обломился, отец заметил это. — Ну, не надо нервничать... Инженер Валерия Владимировна собирается бросить своего мужа-солдата... Все эти факты имеют между собой что-то общее. Да, да. А отношение к государственной собственности? Разбазарили целый дом, продали его, и за это никого не исключили из партии. А инструменты? Они стоят денег, и немалых, а Ларинен велел отдать их детям, пусть балуются. Мы с тобой всегда были правы, но нас не слушали. Мы были принципиальны, но нас не поддерживали...
Вдруг Марина швырнула на стол карандаш:
— Папа, хватит!
— Что хватит? Что с тобой? Да, да, понимаю, этот Игорь... Но ты должна быть выше.
Тогда произошло то, чего Коллиев никак не ожидал. Марина, его Марина, которая во всем была послушна ему и уважала его, вдруг вскочила и смахнула на пол бумаги со стола.
— Что, что с тобой?
Девушка всхлипнула и истерическим голосом, глотая слезы, закричала:
— Я больше не могу. К черту — все, слышишь? Все эти бумаги, все, все! Разве ты ничего не видишь? Весь поселок переживает... Нина в больнице... Она сходит с ума... Ее мать тоже... Игорь убежал от меня... к Изольде. И что нам до Валерии, пусть бежит... все бегут. Ты знаешь, почему Валентин ударил Игоря?.. Почему? А я знаю. Из-за меня. Сейчас на улице девушки убежали от меня, они избегают меня, будто я заразная. Я понимаю все, все, не думай...
— Мариночка, доченька, успокойся! — Коллиев протягивал дрожащей рукой стакан с водой. — Выпей валерьянки, я сейчас найду...
— Сам пей! Дай мне высказаться до конца... Все что-то делают. Живут, любят, ненавидят, думают, дерутся, извиняются... А я только всегда права. Почему я должна быть единственным человеком, кто всегда принципиален? Почему я должна быть выше всех? Почему я не могу жить, как все живут, ты слышишь? Почему? «Ты собираешься бросить солдата?» — Марина увидела тетрадку и схватила ее в руки. Она вырвала эти страницы, разорвала на мелкие кусочки и бросила на пол. — Собираешься бросить? Почему я не могу никого бросить, почему?
А этот дом... Да разве ты защищал дом? А почему ты пошел копать яму Степану Никифоровичу? А почему ты опять проиграл, остался в дураках? Потому, что ты думал, что только ты прав, только ты непогрешим. Он назвал наш дом змеиным гнездом. Ты обиделся... Ты считал себя выше... Вот она, твоя высота, а он сказал правильно, ты слышишь? Ведь мы в самом деле исходили змеиным ядом, и сейчас, только что вот... — Марина стала топтать клочки бумаги на полу. — Вот, вот она, твоя принципиальность... Твоя правота... Ты берешь капельку правды и каплю лжи, смешиваешь, и получается яд... И никто не может тебя разоблачить, потому что это не правда и не ложь. Это яд, слышишь, яд...
И Марина бросилась в свою комнату, уткнулась лицом в подушку и разрыдалась.
Коллиев схватил пальто. Он никак не мог попасть в рукава. Накинув пальто на плечи, выскочил на улицу. Он хотел бежать за врачом, но потом передумал. Ведь Марина и при враче может выпалить те же слова. Надо ее успокоить самому.
Из комнаты Марины слышались рыдания. Она то плакала в голос, то опять тихо всхлипывала. Коллиев рылся в домашней аптечке. Вывалив все таблетки и бутылочки из коробки на стол, он наконец нашел валерьяновые капли. Руки его дрожали, когда он капал валерьянку в стакан с водой.
Он взял стакан в руки и выпил воду сам.