По вечерам Ортьо Кауронен красил оконные рамы и двери в квартире Коллиева.
Дом был построен недавно. Малярные работы в нем производила бригада того же Ортьо. Но хозяину окраска не понравилась, — мол, слишком темная. «Мне-то все равно, могу перекрасить хоть в белую, хоть совсем в черную», — ответил Ортьо: по вечерам он свободен, почему бы и не подзаработать.
Хотора то и дело забегала к мужу: то напомнить, что пора ужинать, то звать в баню.
— Сказала бы уж прямо, что соскучилась и бегаешь вот смотреть на старика, — подтрунивал Ортьо.
— Ой как по тебе истосковалась! — смеялась Хотора. — Бросилась бы на шею, да уж очень ты грязный. Видишь, опять брюки все измазал. Вчера отмывала — прямо щелоком. А окна симпатичные получаются. Молодым будет любо жить да поживать да счастье наживать.
— Мужика по штанам узнают, — отвечал Ортьо. — Маляра всегда узнаешь, смотри хоть спереди, хоть сзади. Это у начальства спереди все в порядке — штаны отглажены да слова гладкие. А присмотришься — слова-то потертые и штаны сзади блестят.
— Не у всех они блестят, у богатых не блестят. — Хоторе не терпелось рассказать Коллиеву, какой у них богатый родственник. — Мийккула-то, брат Ортьо, двумя ложками кашу хлебает. Пишет, что и в баню на двух машинах ездит.
— Ну, ну, не очень-то загибай. В баню он не езди? Баня у него при доме. Видать, больше нигде места не нашлось, — прервал ее Ортьо. — И чего ты его хвалишь: будто мы машин не видали, эка невидаль.
— Скоро они высохнут? — Коллиева больше всего интересовали окна в его доме.
В доме Коллиевых уже две недели готовились к свадьбе. Марина съездила в город, купила свадебное платье, навезла всяких вин и деликатесов. Ведь ее свадьба должна стать чем-то большим, чем просто семейное событие. Поэтому надо было договориться, кто какой тост произнесет из гостей и какая музыка будет на свадьбе. На свадьбе, конечно, должно быть весело. Но все должно быть в дозволенных границах. Вина должно быть достаточно, но так, чтобы никто не напился. И нужно тщательно продумать, кого звать на свадьбу, так чтобы никто не чувствовал себя лишним и не портил праздничного настроения. Но в этом отношении пришлось сделать кое-какие исключения. Как не позвать Степана Никифоровича. Человек заслуженный, будет почетным гостем, хоть и может выпить сверх меры. Или Ирина. Она хорошо поет. Но вместе с ней придется позвать Вейкко Ларинена. Тем более — он секретарь партийной организации. Ничего не поделаешь — придется приглашать, вздохнул Коллиев, втайне надеясь, что Вейкко сошлется на дела и откажется прийти. Но Ларинен и не думал отказываться. Даже свадебную речь пообещал произнести: пожелать молодоженам счастья и успехов.
Коллиев был настолько выше личных обид и антипатий, что не обошел приглашением и Елену Петровну. Человек она уважаемый, пользуется большим авторитетом, а того, как она дала Коллиеву от ворот поворот, никто не видел. Но Елена Петровна наотрез отказалась прийти на свадьбу. Нет, не из-за того инцидента, о котором думал Коллиев. О том, как она выгнала незадачливого ухажера, она даже не вспомнила. Были вещи, которые она не могла забыть. Разве она может быть искренней, желая счастья Марине, если Марина так оскорбила ее дочь? «Дети есть дети», — уговаривал Коллиев. Мало ли что у них бывает, не подумают и скажут. Кроме того, ведь Марина уже понесла наказание и публично извинилась перед Мирьей. А если Елена Петровна не хочет приходить из-за Марины, то пусть придет ради него, Коллиева, будет его гостьей.
— Вот устроишь свою свадьбу, обязательно приду, — засмеялась Елена Петровна.
— Хватит смеяться, — сказал обиженно Коллиев и добавил сухо: — Дело твое. Умолять не буду, на колени не стану. Была бы звана.
Список гостей получился довольно большой — в нем были и инженеры, и прорабы, и рабочие, много молодежи.
Расходы тоже предстояли немалые, но что поделаешь: свадьба есть свадьба и бывает она раз в жизни.
Конечно, не всех жителей Хаукилахти они могли пригласить на свадьбу. Бабушка Хотора рассказывала своим кумушкам:
— Иду я по поселку, смотрю — невестушка навстречу идет. Марина наша. «Здравствуй» не говорит, такая уж гордая. А я ее и спрашиваю: «Свадьба-то скоро будет? Дай бог счастья вам, говорю». — «Будет, — говорит. — Только туда люди культурные придут, говорит, всем места не хватает». А потом и говорит, будто милость какую оказывает: «Приходи в воскресенье, после свадьбы, чай пить к нам». Будто я чаи не пивала, нужен мне ее чай, хоть в ножки будет кланяться, не пойду к ним.
Коллиев решил пригласить на свадьбу и Наума Сидоровича: какая же свадьба без скрипки.
— Только без Изольды, — сразу же поставила условие Марина.
Изольда вернулась в поселок всего несколько дней назад. Следствие закончилось. Оно установило, что Изольда действительно совершила растрату, она сама не отрицала этого. Неясным осталось только то, куда она могла потратить такую сумму. Суд постановил взыскать сумму недостачи с Изольды по исполнительному листу.
Разумеется, такой человек не может быть украшением свадьбы. Тем более что всем известно, что она еще была... кем она там была... для Игоря. Марина, конечно, права, и Коллиеву пришлось уступить.
Наум Сидорович не стал отказываться.
— Да, но... — После того как старик охотно согласился прийти и даже играть на свадьбе, Коллиеву не хотелось огорчать его. — Да, но... Вот как с Изольдой... Вы ведь понимаете?
Старик все понимал:
— Конечно, Изольда сама не пойдет.
Слава богу, и это дело уладилось.
Уже в пятницу на кухне у Коллиевых хлопотала шеф- повар из столовой, ей помогали несколько соседок. Было решено, что в субботу утром молодожены поедут в Кайтаниеми в сельсовет, зарегистрируются, и, когда вернутся, начнется свадьба. Гулять будут до воскресного вечера.
В кухне шипели сковородки, шел пар из кастрюль. Было жарко и тесно. Заправляла на кухне всем сама Марина* Вся в поту, озабоченная, она отнюдь не казалась счастливой невестой. Она успевала делать, помимо всего, и замечания жениху:
— Я тебе говорила — не надевай этот костюм сегодня вечером. И чего ты чистую рубашку напялил, вон какой потный весь. Удивляюсь, как человек не понимает таких вещей. Что ты сегодня нарядился? До завтра не можешь подождать?
Успевала она выглянуть и в окно и увидеть, что делается на улице.
— Смотрите, Мирья и Нина опять идут к Изольде. Компания для них самая подходящая.
Игорь сидел, задумавшись о чем-то своем, и не сразу расслышал, когда Марина попросила:
— Смени пиджак и сходи за дровами. Смотри не запачкай брюки в сарае. Ты слышишь? О господи, что ты за человек!
Игорь послушно надел старый пиджак Коллиева и сходил за дровами. Потом сбегал за водой.
Поднимая ведра, он нечаянно плеснул воду на пол.
— Вот как ты собираешься жить у нас? Значит, за тобой надо вечно ходить с тряпкой в руках.
— За собой-то я сам уберу. — Игорь взял тряпку и вытер пол. Потом добавил: — Кажется, я здесь лишний.
— На этот раз ты прав, — засмеялась Марина. — Только запомни, что играть в шахматы к Валентину ты не пойдешь. Не понимаю, что общего у тебя может быть с этим... Ты хочешь, чтобы тебе опять дали оплеуху? Все над тобой смеются, а ты... Ну ладно, не скажу, какой ты. Иди.
Игорь ушел, пообещав, что к Валентину он не пойдет.
— Сюда придешь утром. Смотри, приди вовремя, — сказала невеста, но жених, кажется, не расслышал ее слов.
Вернувшись после Нового года из Петрозаводска, Елена Петровна только на минутку заглянула домой: она торопилась в контору, пока оттуда не ушли.
— Ну как ваш агитпоход? — спросила мать. — Хорошо прошел?
— Хорошо, — усмехнулась Мирья. — Мы с Валентином заблудились в метель и попали на какое-то Петяя-ярви...
— Петяя-ярви? Как вас туда занесло?
— Мы заночевали там, в лесной избушке. Вдвоем.
— В лесной избушке? Вдвоем?!
Елена Петровна не заметила, что дочь внимательно следит за тем, как мать воспримет ее слова.
— Да, мы с Валентином провели ночь вдвоем в лесной избушке.
Мать опять не догадалась обратить внимание на то, как ' Подчеркнуто и вызывающе Мирья произносит эту фразу.
— Но почему так получилось?
— Вот так получилось, мама.
— Расскажи подробнее.
— Я сказала все.
И Мирья опять уткнулась в книгу или, может, делала вид, что читает.
— Ну, мы потом поговорим. Мне сейчас некогда.
Матери было некогда. И так часто ей было некогда, что она многое в жизни не замечала.
Сейчас она тоже не догадалась подумать о том, что творится с ее дочерью.
Мирья думала, что все уже прошло, она уже отплакала свое и успокоилась. Но она ошиблась. Мать, сама того не замечая, нанесла ей новый удар. Мирья сидела, кусая ногти, стараясь не расплакаться. О, как она одинока! Даже мама... Получили ли ее письмо там, в Финляндии? И Вейкко Ларинен — почему он не взял из сельсовета ее заявление обратно? Она ведь так просила его. Вейкко не сказал ничего — ни да ни нет. Только попросил хорошенько подумать...
Как ужасно медленно тянется время! Часы торопливо тикали, но казалось, что они только делали вид, что ходят. Казалось потому, что стрелки не двигались с места. И мама куда-то убежала. Больше недели не была дома, приехала, посидела минутку и ушла. Почему ее так долго нет? Неужели ей безразлично, что происходит с ее дочерью? Неужели и мама может хоть на секунду допустить, что в словах Марины есть доля правды?
А Елена Петровна спешила к Воронову — сообщить о своем приезде, вкратце рассказать о том, что было в Петрозаводске. А рассказать было о чем: надо ускорить строительство, дают дополнительные ассигнования, прибудет дополнительная рабочая сила, дополнительные механизмы...
Но Воронов молча выслушал, потом внимательно посмотрел на Елену Петровну и спросил:
— А как у тебя дома дела? Мирья как?
— Сидит за книгами, занимается.
— И все? Она о чем-нибудь рассказала?
— Чепуху какую-то. Заблудились, говорит... И все.
— И все?
— Все. Так как мы договоримся? Может быть, соберем производственное совещание?
— Эх ты, Елена Петровна! — вздохнул Воронов. — Собрания проводить мы... Только собирай... А вот с людьми обращаться не умеем. Не знаем, что происходит в своей собственной семье.
— Что-нибудь с Айно? Уже?..
— Да я не про Айно говорю. Зайди-ка к Вейкко Яковлевичу. У него к тебе дело есть. А о машинах и ассигнованиях мы потом поговорим.
С недобрым предчувствием Елена Петровна побежала к Ларинену.
Вейкко затапливал плиту. Дрова никак не разгорались, плита дымила, и Вейкко отчаянно ругался. Досталось от него и печникам, и плите, и дровам, пока дрова наконец кое-как не разгорелись. Он вытирал руки от сажи, когда вошла Елена Петровна, и вместо приветствия бросил ей сердито:
— Ну, нагулялась?
— Я не гуляла, в командировку ездила. С отчётом, — отрезала Елена Петровна, — Да у тебя и сесть негде. Или, может, мне у дверей торчать, как просителю милостыни?
— Куда хочешь, туда и садись. Только с отчетом, значит. Промфинпланом занимаешься. Похвально. Слишком даже похвально.
Гостья села на табуретку, сбросив с нее ворох газет.
— Михаил Матвеевич сказал, что у тебя есть ко мне дело. Какое?
— Да, есть у меня к тебе дело. Давно собирался с тобой поговорить, да вот тоже — все планы, доклады, проекты...
— Давай короче.
— Короче? А1ожно и короче. Дело в том, что тебя давно надо было лишить материнства.
— О материнстве... не тебе говорить. Не твоего ума дело. Говори о вещах, в которых ты что-то понимаешь. Что тут произошло?
Колкости Елены Петровны оказывали на Ларинена обратное воздействие, они не раздражали, а успокаивали его. Й он продолжил совсем другим тоном:
— Давай поговорим по душам.
— Ну?
— Ну да ну. Ты, наверное, и дома только и нукаешь. Вот что я все собираюсь тебе сказать. Вот ты нашла дочь, привезла ее сюда. Все это хорошо. А что ты дальше с ней делаешь? Ты кормишь ее, одеваешь. У нее есть крыша над головой. Ну и еще учится она. И все. Так это может делать и не мать.
— Я, кажется, ясно сказала — ты о материнстве брось!
— Нет, не брошу. В Финляндии у нее тоже был дом, кормили и одевали ее и заботились о ней. И не хуже тебя. Но они, приемные родители, делали еще кое-что, о чем ты, кажется, и не думаешь. Мирья вспоминает их с теплотой. Они ей родные, близкие. Почему — ты об этом не подумала? Нет, наверное. Они знали, чем живет Мирья, чувствовали, что когда у нее на душе. Как настоящая мать чувствует. Они помогали ей, учили. Направляли. То любовью, то лаской, а иногда, может быть, и суровым словом, но всегда — как настоящие родители. А ты?
— Я?! Да ты понимаешь, что ты плетешь? Да я... Я ли не?.. Это ты говоришь мне! — Елена Петровна задыхалась от гнева. — Когда я узнала, что она жива... Да разве, Вейкко, тебе понять. А еще говоришь!..
— Да не шуми ты, выслушай. Все видят, не один я... Разве ты мать! Ты — сухарь. Понимаешь — черствый сухарь... У тебя на уме одно — работа, работа. Пойми, Елена Петровна. У тебя же сложнейшая... Ну как бы тебе яснее сказать. Ну, скажем, «задача». Только таким языком ты и умеешь говорить. А Мирья твоя, хотя и получила хорошее воспитание и выросла в семье настоящего коммуниста, все же росла и формировалась в других условиях, в иной обстановке. Многие вещи ей надо разъяснять с азов. И не газетными фразами, на что мы с тобой слишком горазды... Ты понимаешь? Ее легко ранить, обидеть, даже ненароком. Понимаешь?..
— Вейкко, что ты хочешь от меня? Скажи, бога ради, что все-таки произошло? — Елена Петровна была в полном смятении.
— Вот что произошло. Новогоднюю ночь мы встретили и провели у меня. Скучновато, может быть, а потом... Потом Андрей ни с того ни с сего вдруг не захотел брать Мирью в Кайтасалми. Мирья обиделась, конечно, а потом, как на грех, после этого заблудились... А потом здесь, на берегу...
Елена Петровна слушала, мысленно торопила Вейкко слишком уж он медленно говорил о случившемся. Когда он закончил свой рассказ, она набросилась на него, как будто именно он был во всем виноват:
— А ты куда глядел, где был? Тоже мне «воспитатель!» Мало было оскорбления на берегу. Еще на собрании прибавили. А ты...
— Успокойся, Елена Петровна. Я и сам не знаю, что тебе посоветовать...
— Нужны мне твои советы...
Елена Петровна хлопнула дверью и ушла.
Домой она влетела вся запыхавшаяся, возбужденная.
— Что с тобой, мама? — испуганно спросила Мирья. — Мама!
А мама не знала, с чего начать, что сказать. И начала не так, она сама это почувствовала. Надо было иначе.
— Я все понимаю... («А что я понимаю?..») Слушай меня. («А дальше? Она слушает. Что слушать?») Изольда вернулась. Ты слышала?
— Слышала. Ну и что?
— Послушай, Мирья, — голос матери дрогнул. — Вот Изольду обвинили в воровстве... Я не верила, хотя очень мало знаю ее. Она сама призналась, а я все равно не верю. Ты понимаешь меня? Я говорю о тебе. Тебя я знаю лучше, чем ее. И о тебе никто плохое не думает...
— Но...
— Не обращай внимания на нее, на эту... Не хочется даже называть ее имени.
— А почему ты сразу мне не поверила?
— Я тебе поверила, — тихо сказала мать. — Нет, я ничего плохого не думала, глупенькая ты... Ты мне веришь?
Мирье хотелось прижаться к матери, заплакать, а может, засмеяться или заплакать и засмеяться одновременно. Но что-то сдерживало ее. Ведь они с матерью так редко обнимают друг друга. Мирья помнила, как мать ласкала ее, когда она была еще совсем маленькая. И потом, когда они встретились в Финляндии. И кажется, все.
Мирья стала рассказывать:
— Когда мы вышли от Вейкко, поднялась такая пурга, что в двух шагах ничего не было видно. У меня натирало ногу... и...
По голосу дочери Елена Петровна понимала, как ей было страшно и как в то же время интересно, романтично и сколько в этой ситуации было комического, над чем теперь уже можно посмеяться. В конце рассказа голос Мирьи стал отрывистей.
— Я побежала домой. Я никого не впустила. Потом... написала в Финляндию...
— О чем? О том, что случилось на берегу?
— Нет, не о том. Мама, я все-таки... Я еще тебе не все сказала, но... Поймешь ли ты меня? Там Лейла, там Нийло, там...
— Ты хочешь вернуться в Финляндию? — Елена Петровна старалась задать вопрос как можно спокойнее, но голос выдал ее.
— Но ведь я останусь такой, какой была, не изменюсь.
В комнате стало тихо. Мать и дочь не смотрели друг другу в глаза.
Наконец Мирья не выдержала:
— Почему ты ничего не говоришь?
— Но ведь ты же и не спросила, как я отношусь к этому.
— Я и так знаю. Но пойми меня.
— Ты уже взрослая. Ты выросла без меня. В других условиях. У тебя были другие...
— Нет, мама, не надо.
— Я ничего и не говорю. Только то, что дело это серьезное, надо еще раз подумать... У меня есть право просить тебя хорошо все обдумать.
«Как Вейкко, так и мама — одинаковы: «Надо думать», — мелькнуло у Мирьи. — Так не завтра же я уеду, есть время».
Они молча поужинали. Если они и обменялись несколькими словами, то не касались того, о чем они обе думали.
Потом они пожелали друг другу спокойной ночи, погасили свет и замолчали. Обе они долго не .могли заснуть.
С тех пор они молчали. Они молчали, хотя и разговаривали каждое утро и каждый вечер. Пожалуй, больше, чем раньше, мать спрашивала, как прошел день, что сегодня говорил дядя Ортьо, что новенького у девушек. Пожалуй, больше, чем раньше, она рассказывала о своей работе и заботах. И все-таки они молчали. Ни Елена Петровна, ни Мирья не обмолвились ни словом о том, о чем обе думали все время, — о намерении Мирьи вернуться в Финляндию.
О предстоящей свадьбе Марины Коллиевой говорил весь поселок. Но Мирья и Елена Петровна словно не знали о ней. Зато они говорили об Изольде. Елена Петровна сказала, как и раньше;
— Я не верю Изольде, врет она, что взяла деньги себе.
Пришла Нина и позвала Мирью к Изольде. Мирья охотно пошла. Ей Изольда тоже нравилась. Кроме того, с ней было связано что-то загадочное, а Мирья была еще в том возрасте, когда все таинственное кажется интересным.
Когда они пришли, Изольда подметала пол. Смахнув с лица волосы, спадавшие ей на глаза, она бросила веник и выбежала навстречу. Изольда так обрадовалась, что не знала, что делать: то ли помочь гостям раздеться, то ли домести пол. Она не сделала ни того, ни другого. Гости сами разделись, повесили пальто на вешалку. Пол так и остался неподметенным.
С того времени, когда Мирья последний раз видела Изольду, она мало изменилась. Только волосы ее были растрепанные и одета она была неряшливей, чем раньше. Впрочем, Мирья никогда не видела ее в домашних условиях. Они встречались только в столовой, там Изольда всегда была аккуратно причесана, в белом чистом халате, всегда сосредоточенная, озабоченная. А сейчас она, казалось, словно только что вскочила с постели, хотя был уже вечер. Ее осунувшееся лицо казалось еще более вытянутым, большой рот был чуть-чуть приоткрыт, словно она напряженно ожидала ответа на какой-то свой вопрос.
— Может, чайку попьем? — Изольда хотела идти к плите, но Нина удержала ее на месте: они пришли не чай пить.
— Мы тебя очень ждали, — сказала Нина и спросила многозначительно: — Тебе еще нужно будет ехать туда?
— Не знаю. Наверное, нет. Все и так ясно.
— Расскажи нам, Изольда, как все выяснилось, — выдавила наконец Нина.
— Выяснилось то, что было. Буду работать и постепенно погашу недостачу.
— Но это же несправедливо.
— Почему несправедливо? Кто же их будет за меня платить?
— Но ведь ты их не брала.
— Если бы не брала, то у меня бы их не требовали, — говорила Изольда безразличным тоном, словно речь шла о чем-то второстепенном. — Конфет хотите? Папа вот купил.
Она стала угощать девушек конфетами. Но Нина продолжала:
— Брось, куда бы ты такую сумму могла деть? Ведь ты ничего не покупала, питалась в столовой, у твоего отца хорошая пенсия, жили вы скромно...
— Ой-ой, — Изольда засмеялась. — Вы не знаете меня, я ведь такая, что все растранжирю, сколько бы ни было.
— Ну ладно, — вздохнула Нина. — У тебя какая-то тайна. Не хочешь сказать нам — ну и не надо.
Мирья сказала Нине по-фински:
— Чего ты расспрашиваешь? При мне она не будет рассказывать.
— Не говори чепуху, — рассердилась Нина и перевела слова Мирьи.
— А мне нечего скрывать ни от кого, — уверяла Изольда. — Все было так, как я сказала.
— Нет, не так. Если, допустим, мы поверили бы, что ты их взяла, ты бы не стала говорить с нами так. Я тебя знаю.
— Плоховато знаешь.
Изольда спросила у Нины мимоходом:
— А что слышно о Ярославе Ивановиче?
— Ничего не слышно, — грустно ответила Нина. — Мама послала запрос. Ответили, что находится под следствием. Пока еще без права переписки. Значит, расследуют его дело.
— Скорее бы он вернулся, — сказала Изольда.
Их разговор прервался: в дверь осторожно постучали. На пороге появился... Игорь.
Марина запретила идти своему жениху к Валентину играть в шахматы. Игорь дал слово, что не пойдет. И свое обещание он выполнил — он пришел к Изольде.
Игорь увидел три рта, раскрытых от изумления и похожих на букву «о». Девушки были так поражены, что' не могли даже вскрикнуть от удивления. Они не сразу заметили, какой растерянный и удрученный, чуть ли не жалкий вид у Игоря.
— Извините, что помешал, но... Изольда, я... У меня... дело к вам...
— Хорошо, говорите. — Это обращение на «вы» привело Изольду в себя.
— Я хотел бы... наедине...
— Не думаю, чтобы у нас были какие-то тайны. — • К Изольде вернулось самообладание, и, когда она обращалась к Игорю на «вы», у нее получилось естественнее, чем у него.
— Я все-таки прошу вас, — заметил Игорь уже решительно. — Может, выйдем на несколько минут.
— Вот будет здорово, — громко рассмеялась Нина, — если весь поселок увидит вас вдвоем перед свадьбой. Мирья, пойдем.
Когда остались вдвоем, Изольда не предложила Игорю сесть. Он стоял у порога, беспомощно переступая с ноги на ногу и не зная, куда девать руки.
— Изольда, я... Очень виноват... Нет, я хотел сказать...
— Насколько я понимаю, вы передо мной ни в чем не виноваты, — Изольда пожала плечами.
— Я виноват перед самим собой.
Изольда сказала уже мягче:
— Спасибо, что зашел. Может быть, ты поступил правильно. А может быть, нет. Но по отношению к Марине ты поступил нечестно. Поздравляю тебя от души и... тебе пора уходить.
— Изольда, не гони меня. Выслушай.
— Что я должна выслушать? Письма свои ты получил. Или, может, отец не все вернул?
— Прости меня, что я тогда пришел...
— А что еще простить?
— Разреши мне сесть. — Игорь подошел к столу и сел на край стула.
— Да, совсем забыла, спасибо за открытку. Я была так тронута.
Еще недавно Игорь послал Изольде открытку, он писал: «Я не верю, что ты виновата. Думаю о тебе хорошо. Игорь».
— Изольда, я... Помоги мне...
— Как, Игорь?
— Постарайся хотя бы понять меня.
— Я тебя прекрасно понимаю и от всей души поздравляю.
— Нет, я не об этом... Я не женюсь на Марине.
— Ты что, рехнулся? — Изольда пристально посмотрела на Игоря. — Завтра свадьба.
— Я люблю тебя. Я говорю это тебе в первый раз. Правда, в последний момент.
— Игорь... ты... не надо так шутить, это некрасиво. Уходи сейчас же... уходи.
— Я никогда еще не говорил так серьезно. Я прошу тебя — не прерывай меня, мне так нужно говорить, мне сейчас так нужно... Понимаешь, у меня не хватило силы воли, я делал не то, что хотел... Нет, не прерывай меня, Изольда... Да, кажется, одно время я увлекся Мариной... Она мне нравилась... Я хотел забыть тебя. Да, да, Изольда. Такой я был — ничуть не лучше. Мне казалось, что они обладают тем, чего нет у меня: ведь они во всем, всегда... правы, они принципиальны. Мне казалось, что я тоже должен стать таким... А потом — дальше, больше... А потом я заметил, что они не те, за кого я их принимал. В них нет человечности, есть только слова, слова, все только внешне. И больше ничего. А я все-таки шел дальше. И дошел до свадьбы. Я виноват перед ними, надо было кончать раньше. Но лучше все-таки хоть теперь остановиться. Завтра будет поздно. Если завтра — то две человеческие жизни будут испорчены...
— Игорь, я не верю... Я не верю ни одному твоему слову, — прервала его Изольда.
— Изольда.
Игорь смотрел на нее такими глазами и на лице его было написано такое отчаяние, что Изольда сказала ему уже совсем другим тоном:
— А если ты говоришь серьезно, вернее, думаешь, что говоришь серьезно, то это тебе только так кажется сейчас. Я где-то читала... такое бывает, когда человек волнуется, например, перед свадьбой, он может потерять чувство реальности и вдруг начать сомневаться. Но потом все проходит, и люди живут хорошо. Так что иди. Спокойной ночи.
— Нет, Изольда, я не женюсь на Марине. Может, я бы не решился на такое, если бы ты не вернулась. Ты спасла меня. Если бы ты вернулась раньше, то дело не зашло бы так далеко.
— Что собираешься делать?
— Я уже сказал. Завтра надо идти в сельсовет. Но туда я пойду только с тобой. Слышишь, Изольда!
— Слушай, если человек сходит с ума, не обязательно ему кричать.
— Только с тобой, Изольда, и обязательно завтра.
— Сколько ты сегодня выпил? Что-то непохоже, чтобы ты был пьяный.
— Если не пойдешь завтра со мной, я уеду, завтра же. Навсегда из Карелии. Должен же я когда-нибудь быть решительным.
Голос Игоря и выражение лица заставили Изольду поверить, что он говорит серьезно.
— Давай «говорить тогда прямо. Ведь, прежде чем мы с тобой пойдем в сельсовет, должно же быть хоть сколько- то... Ну, как это называют — любовью. Я тебя никогда не любила и не полюблю...
— Я не верю, Изольда.
— Какой самоуверенный! Откуда ты взял, что я люблю тебя? Ну, мы ходили вместе, гуляли, пару раз покатались на лодке, что с того? Мне уже тогда с тобой было скучно. А ты подумал, что я влюбилась. А кроме того, меня могут в любой момент забрать, посадить в тюрьму. Вот будет красиво — секретарь комсомольской организации будет бегать с передачами в тюрьму.
— Я не буду больше секретарем. И никто тебя не посадит в тюрьму. Ты честный человек.
— Какая я честная, уже выяснилось. Я растратчица.
— Никогда не поверю.
Изольда начала сердиться:
— Что же это такое! Почему я должна всем доказывать одно и то же и никто мне не верит? Сначала не верили следственные органы, не верит отец, не поверили девушки. Какое им дело? Я такая, какая есть, и оставьте меня в покое.
— Ну ладно. Если хочешь, будь преступницей. Все равно мое отношение к тебе не изменится.
— Все. Хватит. Уходи. Скоро придет отец. Я не хочу, чтобы он еще раз расстроился из-за тебя. Убирайся.
— Я уйду. Но в девять утра я приду за тобой, и мы поедем в Кайтаниеми.
— Нет, не придешь. Никогда. Еще раз желаю тебе счастья, пусть вам будет весело...
Изольда отошла к окну и, повернувшись спиной к Игорю, сказала сдавленным голосом:
— Ты не придешь никогда, слышишь? И все-таки... все- таки спасибо тебе за все, что было.
— Значит, завтра в девять, — сказал Игорь и убежал.
Изольда боялась, что Игорь сдержит свое слово и в девять утра действительно явится. Надо, чтобы отец не присутствовал при этом спектакле. Без четверти девять она попросила отца пойти в столовую на завтрак, сказав, что придет туда через несколько минут сама. Наум Сидорович удивился: до этого Изольда, как он ни звал ее, не хотела идти в столовую.
Ровно в девять пришел Игорь. Такой же решительный, как и вечером, только не такой подавленный.
— Вот и я, Изольда. Я пришел навсегда. Сейчас мы поедем в Кайтаниеми. Я взял машину.
— Опять ты? — холодно спросила Изольда. — Но это уже слишком. Надо хоть сколько-нибудь помнить о правилах приличия. Я же вам сказала вчера, что не надо больше приходить ко мне. Почему вы не послушались?
— Потому, что я не верю, Изольда. Пойдешь, слышишь?
— Я никуда не пойду.
— В таком случае я уеду, уеду навсегда.
— Счастливого пути. Впрочем, вы никуда не уедете.
— Ты так думаешь? Я сегодня на распутье. Я заказал машину в Кайтаниеми. И я купил — видишь? — билет на автобус. Вещи я уже сложил.
Изольда взяла билет и стала рассматривать: в самом деле, на сегодняшнее число. Но она решила выдержать до конца.
— Пришла повестка. Меня вызывают в прокуратуру. Прокурор потребовал моего ареста и назначил новое следствие.
Она сказала таким тоном, что Игорь поверил. Он побледнел, помолчал, потом сказал деловито:
— Сегодня суббота, короткий день. Ты все равно не успеешь к прокурору. Оставь до понедельника. А в сельсовет мы успеем.
Изольда повернулась к нему спиной и задышала часто- часто.
— Изольда!
— Игорь, ты сошел с ума или ты всерьез?
— Ты еще спрашиваешь?
, — И ты все обдумал?
— Все.
. Изольда круто повернулась, глаза ее светились.
Они поцеловались в первый раз.
Изольда вырвалась, схватило пальто.
— Едем.
Они еще постояли на пороге молча. Слова были не нужны.
В коридоре им навстречу попался Наум Сидорович. Увидев Игоря и дочь, он оторопел, отпрянул и застыл в недоумении.
— Что это? Куда?
Изольда сказала, словно что-то само собой разумеющееся:
— Папа, мы в сельсовет, записываться. Мы решили по: жениться.
Старик бессильно опустился на дрова, стоявшие в коридоре перед печкой. Изольда подбежала, чмокнула его в щеку, в губы и выскочила вслед за Игорем на улицу. Старик долго сидел, ничего не понимая.
Ведь он сжег пожелтевшую березовую веточку...
В доме Коллиевых в день свадьбы уже с раннего утра все были на ногах. Вот-вот должен был прийти жених. Вдруг в дверях кухни появился какой-то мальчуган.
— Что за ребятишки пошли? — прикрикнула на него Марина. — Такие любопытные. Марш отсюда!
— Записка, — мальчик протянул какую-то бумажку.
«Марина. Я виноват перед тобой и прошу простить меня за то, что я принял это решение так поздно. Мы не можем быть вместе. Слишком мы разные. Совместная жизнь стала бы для нас обоих мучением, и, наверно, в конце концов из нее ничего не получилось бы. Сегодня последняя возможность не губить жизнь двух людей. Я сделал свой выбор в жизни. Желаю тебе счастья. Прощай. Игорь».
Мальчик ничего не понимал. Почему невеста, получив в день свадьбы записку от жениха, вдруг разрыдалась?
Свадьба состоялась в тот же вечер. Только не там, где давно к ней готовились и был накрыт богатый свадебный стол, а там, где о ней и не думали и об угощении заранее не заботились. На стол поставили то, что успели купить в магазине и на скорую руку приготовить. Правда, и в магазин побежали не сразу: еще как-то не верилось, что все это правда, и понадобилось время, чтобы прийти в себя и взяться за свадебные приготовления. В гости позвали кого успели; многие пришли незваными. Степана Никифоровича и Ирину пригласил Коллиев, но они оказались не в доме Коллиева, а на квартире у Елены Петровны, где Игорь и Изольда устроили свою свадьбу. Комнатка Изольды была слишком тесна.
Степан Никифорович еще не был очень пьян, но уже успел хватить столько, чтобы громогласно заявить:
— Ох, Игорь, ну и влип же бы ты, если бы женился на Марине Коллиевой. Ведь их семейка — такое змеиное гнездо, ничем другим не занимаются, только шипят да ядом исходят.
За столом наступило неловкое молчание: в такой день ни о ком не хотелось говорить плохо. И хотя за столом было весело и много шутили, все, словно сговорившись, старались не упоминать имени Марины; все понимали ее не счастье и в какой-то мере даже жалели ее. Степан Никифорович почувствовал, что допустил бестактность, и махнул рукой:
— А ну и черт с ними. Что бы в этом мире ни происходило, все к лучшему.
Наум Сидорович стал играть на скрипке, и ему потребовались какие-то ноты. Изольда поднялась из-за стола и побежала за нотами. Нина и Игорь пошли вслед за ней. Увидев, что Мирья тоже направляется к выходу, Васели увязался за ней.
— .Как он противен, этот передовик, — буркнул Васели. — Сколько еще у нас будут смотреть в рот этому авторитету и ждать, какую глупость он соизволит сморозить?
— А что, он не прав? — спросила Мирья.
— Да я не об этом. Только не здесь надо было говорить и не сейчас. Уж молчал бы, если котелок не варит. Ты понимаешь меня?
— Понимаю, понимаю, — Мирья поспешила догнать Нину и Изольду.
У общежития, где жила Изольда, Васели тихо сказал Мирье:
— Давай подождем здесь.
Мирья осталась на дворе.
— Скажи, это правда, что ты собираешься вернуться в Финляндию? — спросил Васели.
— Кто тебе говорил? — удивилась Мирья.
О ее намерении знали только Вейкко Ларинен и мать. Может быть, еще Воронов.
— Не все ли равно, но скажи — правда?
— Я не скажу, пока не ответишь.
— Марина знает все. Она, видишь ли, слышала, как твоя мать и Ларинен разговаривали в конторе клуба. Библиотека за стенкой, а стенка имеет уши. Значит, правда?
Мирья молчала. Ей не хотелось врать и не хотелось говорить «да». В конце-то концов, какое дело Васели?
— Значит, правда?
Мирья кивнула.
— Вот как, — протянул Васели холодным тоном. — Выходит, я напрасно подумал, что на тебя просто наговаривают. Значит, все-таки правда?
— Наговаривают? Я тебя правильно понимаю? Но ты же сам говорил, что здесь все так... — Мирья усмехнулась. — Что здесь все не так. Что мне снова придется ехать в тайгу...
Васели пристально смотрел на Мирью, стараясь взгляд путь в глаза.
— Так, значит, правда, — вздохнул Васели. — Да, я говорил. Конечно, Мирья, там тебе будет лучше. Как-никак Запад. А здесь... сама видишь. У тебя будет что рассказать о нашей жизни. Так и расскажи там все, как есть. И о нас не забудь, о молодежи. Пусть пишут в своих газетах, что советская молодежь — это сплошные нигилисты, которые ни во что не верят. Не позабудь рассказать там...
Голос Васели дрогнул. Он говорил раздраженно, с какой-то непонятной Мирье злостью.
— Что с тобой? — спросила она испуганно.
— Со мной? А что с тобой случилось? Да, здесь вот так... Много недоделанного. Мы строим. И строим часто неважно, тяп-ляп — и готово. Да, и так бывает. Бывает. Да, если бы ты осталась здесь, то тебе пришлось бы снова уехать в глухую тайгу, начинать все сначала. Нет, лучше ты удирай. Чем быстрее, тем лучше. А мы останемся. И мы никому не отдадим того, что у нас есть. Передай и это там.
— Почему ты говоришь со мной так?
— Я хочу сказать так, чтобы там услышали без всяких посредников. Советская молодежь ни во что не верит? А они там во что верят? Мы-то верим. Мы верим в то, что сделано, и в то, что еще осталось несделанным. И сделаем лучше, чем делали до сих пор. И все это наше, каким бы ни было. Там сейчас лучше, да? Ерунда все это, мишура! У нас не будет этой мишуры, у нас будет... Жить будем по- человечески!
— Куда же они пропали?
Мирья хотела войти в общежитие. Где же девушки задержались?
— Подожди. Выслушай меня в последний раз. Меня, нигилиста. Чтобы знала, что говорить там. Но ведь ты не так будешь рассказывать. Ты понимаешь? Они хотят найти в нас союзников. Скажи им — пусть катятся ко всем чертям. О, союзника они в нас найдут, такого союзника, что жарко будет, пусть только попробуют сюда сунуться. Скажи там. Они говорят о нас — дескать, у нас есть проблема отцов и детей. Они хотели бы, чтобы она была. Да, есть и у нас упрямые остолопы, трясущиеся от старости попугаи, которые умеют только кричать «ура» или ругаться. Это они жалуются, выдумывают проблемы: молодежь, мол, такая- сякая, ориентируется на Запад. Есть такие, можешь так сказать. Но своих остолопов мы сумеем образумить. А там... а там... пусть помалкивают.
— Васел и, почему ты такой сердитый?
— «Сердитый, сердитый»... У меня был хороший отец. А они пришли и убили. Во имя... демократии, культуры, свободы, во имя всех чертей. Знаем мы их! А тут еще свои вопят: дескать, мы никуда не годимся. Мы им еще покажем...
— Хорошо, хорошо, только отпусти меня, я пойду к девушкам.
— Иди, никто тебя не будет держать, иди к ним, а еще карелка! Ты не думаешь о своем отце, который погиб, о себе.
С трудом удерживая слезы, Мирья выскочила на дорогу. Но домой она тоже не могла идти — там праздновали свадьбу. Навстречу ей шел Валентин. Он отправился на поиски ушедших за нотами.
— Мирья, что с тобой? Он обидел тебя? — Заметив стоявшего у общежития Васели, Валентин хотел ринуться к нему, но Мирья схватила его за рукав:
, г-г- Нет, он не обидел меня. Не ходи, прошу тебя. Пойдем отсюда, со мной ничего не случилось.
А Нина, Изольда и Игорь задержались потому, что, перебирая ноты, они нашли тоненькую синюю тетрадь, в которой рассказывалось о пожелтевшей березовой ветке. Изольда прочитала некоторые места из своего дневника. Когда они наконец вышли из дома, они увидели мрачного Васели, печальную Мирью и стоявшего в недоумении Валентина.
По дороге Нина шепнула Мирье:
— Знаешь, а ведь наш Васели давно в тебя влюблен...
Долгая зимняя ночь тянулась медленно, но, когда люди счастливы, они не замечают, как проходит время. Это была их ночь, ночь счастливых. Кроме нее, Изольда и Игорь больше ничего пока не имели. Даже эту первую свою ночь они проводили в комнате Елены Петровны. Хозяйка спала б комнате Мирьи.
Изольда лежала рядом с Игорем и шептала так тихо, чтобы за стеной никто не услышал. Она говорила только Игорю:
— Какая я была глупая! Как подумаю — дурно становится.
— За что тебе-то корить себя! А вот я!.. Даже думать не хочу.
— Нет, ты только подумай. Я ведь тебя гнала от себя, толкала тебя к ней, хотела отдать тебя ей навечно. А мне что бы осталось? Ничего. Слышишь, ничего. Мне нужно было драться за тебя, бороться. Вот тогда бы я поступила действительно гуманно. А если бы ты не набрался храбрости, не решился... Нет, я, наверно, сошла бы с ума.
— Если бы ты не вернулась домой, у меня, наверное, не хватило бы сил порвать с ней. Ведь я такой слабовольный.
От гаража донесся какой-то лязг. Потом залаяли собаки.
— В какое время тебе нужно в понедельник ехать? — вдруг спросил Игорь. — Может, попросить Воронова позвонить, чтобы прокурор разрешил тебе задержаться на пару дней?
Изольда прижалась к Игорю и шепнула:
— Глупый, никто меня никуда не вызывал. Никуда мне от тебя ехать не нужно.
— А почему ты сказала? — Игорь обнял ее. — Почему ты тогда сказала, что... надо?..
— Из «гуманных» соображений. Я хотела, чтобы ты отказался от меня. Хотя ты и не верил в плохое обо мне...
— Я и сейчас не верю.
— Я знаю. Никто не верит. Никто, ни папа, ни девушки, даже в столовой не верят. И следователь не поверил. Понимаешь, Игорь, что это значит, когда о человеке думают только хорошее, когда человеку доверяют... Какие хорошие люди кругом! Как подумаешь об этом, так хочется делать только хорошее, только добро.
— А я чуть было тебя не потерял.
— Спасибо, мой любимый, спасибо тебе, что ты верил в меня... — Она поцеловала его еще раз, еще. — Видишь, как я тебе благодарна, от всей души... А теперь я расскажу тебе, в чем дело.
— Наконец-то.
— Но только дай слово, что все будет между нами. Никто, никто не должен знать. Пока. Папа не знает. Даже следователю я не рассказала, никому. Обещаешь? Даже Нина не должна знать.
— Хорошо.
— Да, я в самом деле взяла из выручки столовой деньги. Их нужно вернуть. Но я все-таки думаю о людях только хорошо. Верю, как верили в меня...
— Значит, ты взяла деньги не для себя?
— Да.
— Мы должны их вернуть. — Игорь засмеялся. Наверно, он меньше верил в людей, чем Изольда. Он хотел спросить, какую сумму, но Изольда его прервала:
— Не мы, а... А сумма вот такая, — Изольда в темноте растопырила пять пальцев. — Пять тысяч. Пятьсот в новых деньгах.
— Изольда, а мне смешно. Но ты не беспокойся, за год мы выплатим.
— Это тебе приданое, — засмеялась Изольда. — А теперь я расскажу... Все было просто. И, представь себе, я ни о чем не жалею. Представь себе — я хотела спасти человека. Слышишь, человека.
— И спасла его? — шутливо переспросил Игорь. — Ну ладно, раз сама веришь, хорошо.
Это случилось так...
Нина давно упрашивала Изольду съездить к ним в гости в деревню. Говорила, что отчим, Ярослав Иванович, очень будет рад видеть ее. И мама тоже спрашивает, почему, мол, Нина всегда приезжает одна. С кем же ей приезжать? «Приезжай с подругой. Разве у тебя их нет? — сказал отчим. — Разве Изольда не подруга? Девушка славная, добрая. Пусть погостит».
Однажды Изольда договорилась в столовой, что возьмет выходной в воскресенье, обычно она отдыхала в понедельник, — и в субботу вечером они поехали к родителям Нины.
Изольда хорошо знала тракториста Ярослава Ивановича. Приезжая в Хаукилахти, он всегда заходил в столовую обедать. Такой клиент, как Ярослав Иванович, мог заставить любого работника общественного питания полюбить свою профессию. Даже Изольду. Он умел от всей души хвалить, как вкусно здесь готовят и как чудесно обслуживают. Обычно он был немногословен, но если говорил, то говорил доброжелательно, с подкупающей мягкостью. Он производил впечатление образованного человека. И даже по тому, как он вел себя за столом, в нем можно было угадать культурного человека. Изольда понимала, что человек может быть культурным, даже не имея образования, все дело в воспитании. Имей Ярослав Иванович высшее образование, он, конечно, не работал бы трактористом. Изольда знала, что во время войны Ярославу Ивановичу пришлось много испытать, но он вынес все, как подобает мужчине, никогда не хвалился тем, что досталось на его долю. Только голова его поседела да морщины на обветренном лице говорили о пережитом. Ему можно было дать все шестьдесят, хотя ему было немногим более пятидесяти. Нина рассказывала, что ее отчим во время войны потерял семью и всех родственников. Что он сражался на фронте, попал в плен, бежал, снова сражался против захватчиков. Отомстил за свою семью. Были у него ордена и медали, но он их не носил. Нина рассказывала однажды Изольде, как Ярослава Ивановича потрясла картина «Судьба человека». После фильма он долго молчал, только вздыхал, потом сказал: «Да, так было. Такое выдерживает только настоящий человек. Русским пришлось вынести больше, чем кому- либо, но они устояли, и их никто не сломит».
После войны Ярослав Иванович, оставшись без дома, без семьи, без родных, долго кочевал по стране, стараясь разыскать место, где сможет забыть о пережитом и обрести душевный покой. Потом он встретил вербовщика, набиравшего рабочую силу в Карелию. Приехал сюда. Он — тракторист, и трактористы были нужны в Карелии. Здесь нашел место, где мог основать новый дом. Женился на вдове- солдатке и, как подобает честному солдату, стал заботиться о ее детях. Эту обязанность он выполнял, как настоящий отец. Нина чаще называла его отцом, чем отчимом. Он готов был принять в дом и Васели, но парень привык к детскому дому и не захотел возвращаться. Ярослав Иванович хорошо работал, но слава его не прельщала, он не стремился попасть на доску Почета и не хотел, чтобы его куда-нибудь выдвигали...
Изольда рассказывала Игорю о жизни Ярослава Ивановича с такой теплотой, словно забыла, что сейчас ночь, и даже свадебная ночь, и что за стеной спали люди.
— Хороший он человек. Если бы все люди были такие! — заключила она.
Отчим Нины и ее мать встретили Изольду, как свою дочь, которую давно не видели. Сводили в баню, угощали с истинно карельским радушием. После бани долго сидели за столом. Хозяйка устала и легла спать. Изольду тронуло и то, как заботливо Ярослав Иванович относился к жене, как уговаривал ее:
— Ты же устала, иди, дорогая, ложись, а мы поговорим.
Ярослав Иванович оказался интересным собеседником, знал, что волнует Изольду и Нину. Он говорил с ними, как с ровесниками. О цели в жизни, о доверии к человеку. Как он был прав, приведя примеры, как необоснованная подозрительность, недоверие губили жизнь людей.
В тот вечер Изольда и Ярослав Иванович подружились, хотя разница в возрасте была большая. Ярослав Иванович стал присылать с Ниной приветы Изольде, иногда посылал даже гостинцы. Изольду это трогало, потому что ей не так- то уж часто приходилось принимать знаки внимания от чужих людей. Бывая в Хаукилахти, Ярослав Иванович каждый раз заходил к Изольде.
И вот однажды он пришел встревоженный и подавленный. Изольда сразу заметила, что он хочет что-то сказать. Ярослав Иванович никак не мог начать. Его можно было понять... Ведь трудно говорить о том, что тебе позарез нужно пять тысяч рублей. Нет, деньги необходимы не ему, надо спасти одного человека. Дело сложное, не все поймут. А Изольда, по его мнению, человек, который все понимает, но стоит ли сейчас вдаваться в подробности. Верит ли Изольда в людей? Может погибнуть невинный, честный человек. Конечно, он, Ярослав Иванович, тоже может махнуть рукой и... Но он этого не сделает. И так много людей, безразличных к чужой судьбе. Кроме того — он особенно подчеркивал — об этом не надо распространяться. Даже у него дома не знают и не должны знать ничего. Потому что, если узнают, тому человеку может быть еще хуже. Случай исключительный, такое в наше время бывает редко, но бывает. Ярослав Иванович просил Изольду никому не говорить ничего, даже отцу. Если не может помочь, то не надо: пусть забудет тогда об их разговоре...
Изольда все понимала, она верила, даже была рада, что ей доверяют такие вещи. Она сказала Ярославу Ивановичу, что не нужно ничего рассказывать, она верит и так. Что только такой человек, как он, может быть озабочен судьбой другого человека. Но вся беда в том, что у нее сейчас нет денег. Ярослав Иванович понимал, что с зарплаты завстоловой накопишь немного, но если Изольда верит, что дело очень и очень серьезное, то она сможет найти возможность помочь. Ведь можно взять на три недели эту сумму из выручки. Только на три недели, а потом он, Ярослав Иванович, вернет деньги. Так что никто не пострадает — ни государство, ни она, Изольда. Конечно, совесть Изольды будет неспокойна, это естественно, но зато она будет знать, что поступила благородно, спасла человека. В данном случае все-таки важнее жизнь человека, чем какие-то формальности. А деньги нужны не сразу, а так, в течение недели.
Изольда была не из тех людей, кто мог остаться безразличным к судьбе человека, тем более если речь шла о его спасении. Она обещала подумать и, если окажется малейшая возможность, помочь. Она заверила Ярослава Ивановича, что никому не скажет ни слова.
Изольда думала: ревизия в столовой бывает раз в месяц и обычно в одни и те же числа. У нее ревизия была два дня назад. Следовательно, почти месяц времени. Она успеет вернуть деньги. Конечно, она не сможет взять сразу всю сумму, надо оставлять в течение недели каждый день часть выручки. А когда придет ревизия, она признается, что в последние три недели сдавала выручку не полностью. Причем она не будет ничего объяснять. Ведь не отдадут же ее под суд, если деньги окажутся в кассе. Конечно, ее могут освободить от работы. Пусть освобождают, она давно просится.
Через неделю Ярослав Иванович получил нужные деньги. А потом получилось так, как получилось. Ревизия пришла неожиданно. Наверное, кто-то обратил внимание, что Изольда сдает инкассатору суммы намного меньше, чем обычно. Изольда сразу призналась, что она взяла из кассы столовой некоторую сумму денег на свои нужды и собиралась вернуть их в ближайшее время. Она все еще надеялась, что Ярослав Иванович вернет деньги и спасет ее. Но его арестовали. Наверное, случилось какое-то недоразумение или его кто-то оклеветал. В наше время невинных людей не судят, — Изольда была спокойна. Скоро отчима Нины освободят, он вернется, и тогда все это дело будет выяснено.
— Вот и вся история. Больше ничего не было. Смотри, уже начинает рассветать. Только пообещай мне еще раз, что никому не скажешь ни слова — ни отцу, ни Нине. Игорь, почему ты молчишь, ты спишь?
— Нет, Изольда, я не сплю.
— Дай слово, что никому не скажешь.
Игорь молчал.
— Что с тобой?
Игорь сказал с той же нежностью, только голос его был решительный:
— Изольда, все, что ты рассказала, я понимаю. Я бы так не поступил, но я тебе обещаю, что никому не скажу: ни твоему отцу, ни Нине, никому в поселке. Но вот властям, следствию...
— Игорь, но ты же дал слово, — испугалась Изольда.
— Но я ничего и не говорю. Я никуда не пойду. В понедельник ты сама сядешь в автобус и поедешь к прокурору.
— Но ведь Ярослав Иванович просил...
— Вот именно — поэтому ты и поедешь, Изольда. Постарайся понять, — Игорь говорил настойчиво. — Этот человек взял у тебя деньги, взял тайком. Потом его арестовали. Разве тебе не кажется, что между этими обстоятельствами может быть какая-то связь?
— Ты научился думать о людях плохо, раньше ты был не такой.
Это был первый упрек, услышанный Игорем от жены. Он замолчал, потом сказал:
— Вера в людей, доверие — это хорошо. Только верить нужно открыто, чтобы все видели. От органов правосудия не надо ничего скрывать. От государства, от общества. Они нас защищают.
На улице было уже совсем светло. В соседней комнате проснулись. Там ходили, потом из кухни послышался звон посуды.
В воскресенье целый день приходили гости. Одни приходили справляться, как себя чувствуют молодожены; другие помогали хозяевам расставлять мебель по своим местам, — вечером, когда праздновали свадьбу, половина мебели была вытащена в переднюю. Относили посуду и стулья, взятые на вечер у соседей.
Молодой паре повезло — на следующий день им удалось получить комнату.
Дорожный инженер Валерия Владимировна переехала в дом дорожников, ее комната в общежитии освободилась. Комната, правда, холодная, маленькая, добрую часть в ней занимала грубо сложенная печь. Но Игорь и Изольда были рады и этому. Не они первыми начинали совместную жизнь в такой каморке. Когда люди счастливы, они не обращают внимания на жизненные неудобства. Наоборот, в первое время неудобства придают жизни романтическую окраску, а потом, когда их начинают замечать, многое уже налаживается, устраивается. Комната была удобна и тем, что в том же коридоре, чуть ли не напротив, находилась прежняя каморка Изольды, в которой остался отец. Так что они могли теперь жить одной семьей и вместе питаться.
Мебели у них пока не было, но обставить комнату удалось просто. Пришел кто-то, сказал, что есть у него стол и он ему не нужен, выбрасывать жалко, так что берите. Таким же образом появились буфет и несколько стульев. Кровать Игорь притащил из своего прежнего общежития.
Целый день они приводили в порядок комнату. О поездке Изольды в прокуратуру они избегали говорить. Не хотелось портить настроение. Да и что говорить — и так все ясно: в понедельник она должна ехать. Изольде больно было думать о предстоящей поездке. Она же подведет Ярослава Ивановича: она дала слово, а теперь поедет и нарушит его.
В понедельник утром Игорь проводил Изольду на автобус.
Отъехав от поселка, автобус обогнал лошадь в упряжке. В легких санях сидели Мирья и Валерия Владимировна. Изольда помахала им через стекло. Валерия и Мирья заметили ее и стали махать вслед автобусу.
Валерия и Мирья направлялись на стройку Юлюкоскинской ГЭС.
Валерия отвечала за участок дороги от Кайтаниемского лесопункта до поселка Хаукилахти. Строители ГЭС тоже пользовались этой дорогой — вывозили лес. Так как дорожникам одним было не под силу содержать дорогу в хорошем состоянии, Валерия решила съездить в Юлюкоски и договориться с руководством стройки о помощи. Бывала она в Юлюкоски и раньше, но всегда по воскресеньям и не по служебным делам.
Мирья ехала в Юлюкоски впервые. Об этой стройке ей рассказывала Елена Петровна. Узнав, что Валерия направляется в Юлюкоски, Мирья попросила взять ее с собой. Ей хотелось увидеть собственными глазами, как в Карелии строятся большие промышленные предприятия, не какие-то там маленькие поселки вроде Хаукилахти с деревообрабатывающим комбинатом местного значения. Кроме того, у нее было и дело в Юлюкоски. Строители собирались с концертом к ним, в Хаукилахти, и Валентин поручил Мирье обо всем окончательно договориться, узнать, какой реквизит потребуется гостям и что они смогут привезти с собой.
Пекка Васильев, который обычно неохотно давал лошадей на такие поездки, ссылаясь на то, что можно добраться на попутной машине или на лыжах, сегодня сам отобрал лошадь получше. Он дал девушкам молодого рысака Виркку, которого он берег и по возможности старался не использовать на тяжелых работах. Пекка сам запряг лошадь в легкие сани карельского типа. И упряжь он подобрал с украшениями и с бубенцами.
Застоявшаяся молодая лошадь, казалось, наслаждалась тем, что наконец могла мчаться по ровной, укатанной машинами дороге. Валерия пыталась порой заставить ее идти шагом, но та упрямо бежала рысью. Только кусочки льда, вылетая из-под копыт, бились о передок саней да звенели бубенчики. Валерия и Мирья сидели под теплым тулупом, которым их предусмотрительно снабдил конюх.
Мирье никогда прежде не приходилось ездить на лошади. Вернее, ездить-то она ездила, но медленно, спокойно. Когда-то в Финляндии у приемного отца была лошадь, но это была рабочая лошадь, которая никогда не бежала рысью. Мирья вспомнила, как они с Алиной однажды ехали в церковь. Другие с гиком неслись мимо них, а их Полле едва-едва плелся шагом, спокойно оглядываясь вокруг. Мирье нравилось мчаться вот так, с ветерком, ей хотелось, чтобы эта поездка продолжалась как можно дольше. Она стала мысленно сочинять письмо Нийло. Ей хотелось рассказать о сегодняшней поездке и о том, как ей хорошо. Или, может, не стоит об этом писать: Нийло может подумать, что она к нему не вернется. Во время этой поездки Мирье приходилось все время говорить по-русски: Валерия не понимала ни по-карельски, ни по-фински. Это тоже хорошо — тренировка. Она будет изучать русский язык, если даже... Почему ей в голову пришло это «если даже»?
Мирья говорила медленно, стараясь строить грамматически правильные фразы:
— Я видела, как ты танцевала «Умирающий лебедь». Ты танцевала в клубе Кайтаниеми. Я сидела в зале. Ты танцевала хорошо. Когда ты танцевала, я думала: хорошее искусство есть чистое. Хорошее искусство можно делать... Не делать, а как это...
— Создавать, — подсказала Валерия.
— Спасибо. Хорошее искусство можно создавать, когда есть чистое сердце. Хорошее искусство можно создавать, — Мирье хотелось запомнить это новое слово, — когда есть чистые мысли. Я правильно говорю?
— Мирья, ты говоришь совершенно правильно, — заверила Валерия. — Когда художник творит, у него должны быть чистые, благородные, красивые мысли. Когда художник неискренен, люди замечают сразу. Ты понимаешь? Какое слово тебе непонятно?
— Все слова я поняла, — сказала Мирья. — Но разве художник никогда не должен думать плохо?
— Нет, должен. Он должен также уметь ненавидеть все то, что .мешает людям жить.
— Да, я понимаю, — ответила Мирья. — Но есть и другое искусство... Модерни искусство. Ты меня понимаешь? — Мирья не знала слова «абстрактное искусство» и поэтому употребляла финское «модерни», но Валерия поняла и только кивнула в ответ. И Мирья продолжала: — Васели говорил, модерни надо понимать, нельзя его полностью отвергать. А Вейкко Ларинен и мама говорят, что модерни — это ерунда, это не искусство, это — оружие врага. Кто говорит правильно — Васели или Вейкко с мамой?
— А ты сама как считаешь?
— Я?.. Я плохо знаю искусство. Но я люблю хорошие картины и хорошие стихотворения. Хороший реалист хорошо. Плохой реалист плохо. Есть одно стихотворение — я не умею переводить это стихотворение, — я люблю это стихотворение. Хорошие слова, и очень хочется думать. Писал это стихотворение поэт модерни. Я знаю, что он не враг, он честный человек... Я не умею говорить.
— Почему не умеешь? Очень даже хорошо. Что я думаю? Я слишком мало знакома с абстрактным искусством, чтобы хвалить его или ругать. И я не хочу сказать, что плохо все то, что я не понимаю. Модернизм — понятие более широкое, чем мы привыкли думать. И нельзя всех модернистов ставить на одну доску, понимаешь? Модернист — это искатель. Есть такие русские поэты — Ломоносов, Пушкин, Маяковский, Есенин, — ты ведь знаешь? — поэты они очень разные, непохожие и жили в разные эпохи, а мы их всех любим. Ты говоришь: вот поэт-модернист, а пишет красиво и заставляет думать и человек он честный. Никто не имеет права сказать, что он враг и что все, что пишет, ерунда. Разве будущие поэты или художники должны писать точно так, как пишут теперь, следуя одним и тем же канонам? Жизнь ведь идет вперед, так и искусство...
Рысак летел как ветер, пофыркивая и всхрапывая. Мирья сидела тихая и задумчивая, потом сказала:
— Как это хорошо: не надо сказать, что плохо все то, что я не понимаю! Жизнь тоже есть такая: не все плохо, что я не понимаю. Надо себя учить понимать, потом знаешь, что плохо и что хорошо. Правильно я говорю? Я очень много не понимаю.
— И хочешь научиться понимать — чудесно, Мирья! Надо смотреть, изучать, читать, а главное — самой жить настоящей жизнью.
— А если я ошибусь?
— Ну и что? Только трусы боятся на каждом шагу — только бы не ошибиться. Кому она нужна, такая жизнь, — жизнь в вечном страхе ошибиться. Кому нужен человек, который может шагать только по готовой дороге, по асфальту. А ведь те, кто строят дороги, не раз спотыкаются о пни и камни. Понимаешь, что я хочу сказать?
— Понимаю, Валерия...
— И я тоже, может быть, слишком часто ошибаюсь. И в жизни и в работе. Бывают и горькие, непоправимые ошибки. Я тебе как-нибудь расскажу о себе. Вот ты говоришь — я танцую. Я люблю балет со школы, потом увлекалась в институте. У нас была общая балетная группа двух институтов. Володя тоже танцевал.
— Какой Володя?
— Сегодня я вас познакомлю. Он директор будущей ГЭС. Очень способный инженер. Он контролирует строительство, вплоть до самых мелочей. И принимает работы. Он очень талантливый инженер, — повторила Валерия и, помедлив, добавила: — И замечательный человек.
Дорога поднималась на скалистую сопку. Вдруг с вершины ее перед Мирьей открылась картина, какой ей никогда не приходилось видеть. Над лесом возвышался железный мост, он держался в воздухе на двух железных опорах. Мирья успела заметить, что железный мост вместе с опорами двигался. Дорога опустилась в ложбину. Вокруг снова пошел нетронутый лес и снег. Затем дорога полезла в гору. И наконец они увидели ГЭС. Высокая плотина протянулась поперек широкого русла реки, перегораживая его. С двух сторон по берегам поднимались огромные скалы. На скале стояло серое, под цвет окружающим скалам, здание с высокими узкими окнами — главное здание ГЭС. На другом берегу, по которому они ехали, среди высоких сосен они увидели десятка два двухэтажных желтоватых домов.
То, что Мирья приняла за вознесенный к небесам мост, оказалось мостовым краном. Остановившаяся под ним грузовая машина казалась маленькой, как спичечная коробка, брошенная под высокую скамью. У канала, прокопанного чуть пониже главного здания, работали краны поменьше. В прежнем русле реки по глубокому снегу шли бульдозеры, толкая перед собой глыбы скал. Отсюда, с вершины сопки, в сравнении с гигантским мостовым краном, они казались маленькими трудолюбивыми муравьями.
По отлогому склону Валерия и Мирья спустились к жилым домам. Перед магазином, как обычно, стояло много грузовых машин, неподалеку от него была сделана, как в старину в селах, коновязь.
Хотя Виркку никогда здесь не бывал, он сразу догадался, где его место, и сам повернулся к коновязи. Валерия ослабила подпругу, сняла удила, привязала лошадь и накрыла попоной.
— Теперь дадим сена, потом, когда он немного обсохнет, воды и только потом овес.
Виркку привык к такому распорядку. Он с удовольствием стал уничтожать сено, растрепав и рассыпав всю охапку по земле.
К ним торопливыми шагами направлялся молодой мужчина в синей куртке с «молниями», в оленьих унтах и в кепи лыжника. Он подбежал к Валерии и схватил ее за руки.
— Мирья, познакомьтесь. Это — Володя. Ах да, здесь тебя нужно величать по имени и отчеству — Владимир Михеевич.
— Очень приятно, — Володя пожал руку Мирье. — Валерия много рассказывала о вас. О, где вы раздобыли такого бойкого коня?
— Купили, — похвасталась Валерия.
Володя сунул руку под попону.
— Вас надо поругать. Зачем так быстро гнали?
Виркку мотнул головой и оскалил зубы, словно хотел сказать: что ты, мол, тут пришел девушек учить, сам-то хоть разбираешься в таких делах?
— После такой дороги не грех и чайку попить. У меня час времени, даже час с четвертью. Пойдемте ко мне, — предложил Володя.
Володя занимал две комнаты и кухню.
— Какое безобразие, — с деланным возмущением говорила Валерия. — У других с жильем так туго, хоть кричи, а он занимает такие апартаменты. Холостой парень живет один в таких хоромах, ай-яй.
— В нашем поселке живет только будущий коллектив ГЭС. Многие квартиры стоят еще совсем свободными, — стал объяснять Володя Мирье, — а строители живут отсюда километров за тридцать. На работу ездят на автобусе.
Мирья тайком наблюдала за Володей. Ей казалось невероятным, что такому молодому парню могли доверить контроль над огромной стройкой, над всем, что делается под гигантским, вознесенным к небесам мостовым краном. «Для балета, пожалуй, он больше подходит», — подумала Мирья.
— Он здесь большой начальник, такой важный, что даже не считает себя обязанным предложить женщинам раздеться, — заметила Валерия.
Володя отодвинул в сторону чайник, который он хотел доставить на электроплитку.
— Помоги сначала Мирье, — командовала Валерия.
В квартире было чисто, но в ней чувствовалась какая-то неуютность, которой всегда отличается жилье одиноких мужчин.
Володя попил с ними чаю, сбегал напоил Виркку и дал ему овса. Потом пошел на стройку. Валерия и Мирья увязались за ним. Надо же Мирье увидеть, что здесь делается.
Навстречу им шел пожилой сутулый человек почтенного вида в пыжиковой шапке, в валенках и в коротком модном пальто.
— Главный инженер строительства, — шепнула Валерия.
Главный инженер любезно поздоровался с женщинами, извинился и обратился к Володе:
— Владимир Михеевич, посмотрите вот... — он достал какой-то чертеж. — По-моему, здесь ошибка. — Он развернул чертеж.
Володя внимательно разглядывал чертеж, углы которого загибал ветер, достал логарифмическую линейку и что- то быстро подсчитал.
— Да, вы правы, Геннадий Александрович. С этими расчетами мы не можем никак согласиться. Лучше вовремя исправить. Пока не поздно.
— Спасибо. Я так и знал, что вы согласны, но на всякий случай решил посоветоваться. Значит, договорились. А гости, надо полагать, приехали посмотреть, как мы работаем? — обратился он к Мирье и Валерии. — Валерии Владимировне, видно, понравилось у нас, раз так зачастила. Уже и по будням приезжаете.
— Так понравилось, что даже подругу привезла, — ответила Валерия. — Здесь есть на что посмотреть.
— Пока еще не на что смотреть, — ответил главный инженер. — Обычная стройка. Простите, мне пора идти.
— Вот так получается, когда расчеты и чертежи готовятся за сотни километров от места строительства, — сказал Володя, словно Валерия и Мирья были в курсе всех его дел. — Прекрасный специалист наш главный инженер. Лет тридцать строит гидростанции. Представьте себе, какой метод он использует при монтаже турбины. Обычно монтаж турбин происходит на месте. Сварщикам тесно работать. Им трудно, соединяя части весом в много тонн, соблюдать точность в миллиметрах. А у нас турбины монтируются на свету, на просторе, вон там, на специальной площадке. Это гарантирует качество работы. А потом мостовым краном мы устанавливаем турбину на место. Экономится, кроме того, и время.
— Ты нам еще немножко объясни, и мы с Мирьей тоже научимся монтировать турбины, — подтрунивала Валерия.
Они остановились на краю скалы. Налево возвышалась плотина. Уровень воды уже сейчас был выше, чем место, где они стояли. Впереди и направо открывалось новое русло глубиной метров тридцать. Дно его было усеяно обломками скал. В широких гнездах, приготовленных для турбин, на лесах у главного здания и в самом здании в его залах работали люди и машины. Ослепительно вспыхивала электросварка. Люди на дне русла рядом с огромными скалами выглядели крохотными. Отсюда, со стороны, было трудно понять, что каждый из них делает. Казалось, они работают без всякой целенаправленности, каждый делает что хочет, просто так копошатся и возятся. Но так только казалось, потому что умом Мирья понимала, что колоссальный мостовой кран создан и вознесен силой этих маленьких людей. Это они обуздали бешеный порог, перегородили его плотиной. Чем занимается каждый из этих тружеников, знает главный инженер, старый, много повидавший, солидный человек, руководивший их работой. Знает Володя, Владимир Михеевич, который решает, чью работу принимать, а чью нет. Вот так и происходит смена поколений. Старое поколение передает созданное им своим потомкам, новому поколению. Ведь именно поколение Володи будет пользоваться благами, которые дадут новые ГЭС, оно будет управлять ими, поэтому оно должно знать, как монтируются его машины. Оно должно следить за тем, чтобы в расчетах не было бы тех ошибок, которые допускались прежде. Как на строительстве, так и в жизни.
Мирья чувствовала себя ничтожно маленькой и беспомощной, следуя за Володей и Валерией по стройке. Все увиденное буквально ошеломило ее. Она только усмехнулась, вспомнив, ради чего живет Нийло. Участок земли, да собственный дом, аккуратно окрашенная калитка, да молоко, кипящее на собственной плите. И она, Мирья, должна вернуться туда, смотреть, чтобы это молоко не сбежало. Да, видимо, такова ее судьба. Но неужели это ее судьба? Мирье не хотелось задумываться над этими вопросами, но и уйти от них она тоже не могла.
Валерия должна была сходить к начальнику строительства. Когда она ехала сюда, то думала просто попросить помочь им: согласятся — хорошо, нет — так нет. Но сейчас она решила, что просить не будет, а будет требовать, настаивать. Ведь они, хаукилахтинцы, помогают строителям ГЭС, и строители тоже должны оказать им помощь. У них и техники полно, и людей много.
Но сперва Валерия проводила Мирью до клуба. Здание клуба не соответствовало масштабам стройки, оно было небольшим, но внутри было чисто и уютно.
— Тамара, — представилась заведующая клубом, молодая, примерно одних лет с Мирьей, только очень высокая, намного выше ее. — Очень хорошо, что вы, соседи, стали к нам приезжать. Валерия Владимировна и раньше бывала, но клуб-то ее не интересует.
Тамара оказалась словоохотливой. Она ни о чем не спрашивала, а только говорила. Она даже не поинтересовалась, кто Мирья и почему она плохо владеет русским языком. Ей было достаточно, что Мирья назвалась представительницей молодежи Хаукилахти.
— Да здесь большой клуб и не планировали строить, — затараторила Тамара, оглядывая помещение клуба. — Ведь этот клуб только для персонала будущей электростанции. А людей здесь будет немного. Приезжают к нам и строители, но у них свой клуб, временный, как и весь поселок. Они, строители, сегодня здесь, завтра там. Давайте посмотрим вместе, что мы привезем...
Мирья успевала только кивать в ответ или мотать головой, когда Тамара спрашивала, надо ли брать тот или этот реквизит с собой, подходит ли это для их сцены, что есть у них самих. Однако Мирье удалось улучить момент и наскоро перечислить, что не надо везти с собой. Тамара записала. Мирья еще высказала пожелание, чтобы гости из Юлюкоски приехали чуть пораньше, надо же успеть прорепетировать на незнакомой сцене.
Уже вечерело. Рабочий день кончился. В клубе начался кинофильм, но Мирья не осталась, хотя Тамара ее очень уговаривала. Надо ехать домой, да и Виркку, наверно, застоялся и продрог на морозе. Однако Мирье пришлось уступить уговорам Тамары и пообедать у нее: мать ее, как утверждала Тамара, сготовила такую солянку, какую ни в какой столовой на найдешь, и солянка действительно была отменная.
К вечеру мороз спал. Небо по-прежнему было безоблачным. Сверкали звезды, удивительно большие и яркие. Володя заботливо укрыл Валерию и Мирью тулупом, йотом передал вожжи Валерии. Виркку рванул с места и побежал так резво, что на повороте Мирья даже вскрикнула, когда сани накренились и чуть было не перевернулись.
— Обещали помощь, — сказала Валерия, когда они выехали на широкую, очищенную от снега дорогу. Она ослабила вожжи, и Виркку бежал как хотел. — Уже завтра начнут. У них много машин и рабочей силы тоже достаточно.
— Конечно, Володя, не откажет, — подтвердила Мирья.
— Нет, это зависит не от Володи, — стала объяснять Валерия. — У строителей своя организация, которая должна строить, а также заботиться о состоянии дорог. А Володя — представитель будущей ГЭС. Он ее начальник, он принимает работы. У него нет дорожников.
Мирья кивала. Конечно, она все понимала, только не подумала. Ей хотелось, чтобы Валерия рассказала побольше о Володе. То ли Валерия угадала желание Мирьи, то ли она в этот момент думала не столько о строителях, сколько о начальнике будущей ГЭС, — помолчав, она продолжала:
— Володя тоже приедет в Хаукилахти на вечер. Может быть, мы вместе выступим. Ты не видела Володю на сцене — он танцует изумительно. А как он поет! И играет. Еще и стихи пишет.
— А его стихи печатают?
— Нет. Он писал их только для меня.
— В таком случае они должны быть чудесными.
— Во всяком случае, для меня они чудесные.
Они помолчали. У Мирьи было чувство разочарования, какое бывает, когда читаешь интересный роман, глава которого кончается на самом захватывающем месте, а следующая глава начинается с чего-то второстепенного, неинтересного.
— С Володей мы вместе учились. Только пусть это будет между нами, — сказала Валерия.
— Что будет между нами — то, что вы учились вместе? — спросила Мирья.
— Нет, то, что ты сейчас услышишь. Я никому об этом не говорила. Но тебе расскажу. Я ведь обещала когда-то рассказать.
— Мы учились вместе. Вернее, не вместе, а в одно и то же время. Я в строительном, он в энергетическом. Ты понимаешь, его специальность — электричество. Между нашими институтами были тесные связи. Мы ходили на вечера к ним, они к нам. У нас был общий драмкружок и общий танцевальный кружок. Так я познакомилась с Володей. Если б ты видела, как он танцует! Впервые мы танцевали вместе... это был отрывок из «Тристана и Изольды». Ты видела? Нет? Отрывок из него ты увидишь в Хаукилахти. Я тогда нервничала, боялась, что не справлюсь. Хотела уже отказаться. Но я знала, что заменить меня некем. Ведь в институте я считалась лучшей балериной.
— Я видела в Кайтаниеми!
— Нет, это не то. Надо регулярно заниматься. Так я и не смогла отказаться. В тот вечер я танцевала как никогда. И я старалась не ради себя и не ради публики, а ради Володи. Ты понимаешь, что со мной тогда случилось? Я влюбилась. Я не могла дождаться того часа, когда мы вместе будем на репетиции. Я тогда даже лекции не могла слушать. Только никому не рассказывай об этом и не смейся. Как нам тогда хлопали! Представь себе — нас вызывают снова и снова, и каждый раз мы выходим вместе. Володя берет меня за руку, и мы кланяемся. И я чувствовала себя самым счастливым человеком.
Вот с этого и началось. В тот вечер мы с Володей гуляли по набережной Невы. На следующий вечер тоже. А потом... А потом мы стали встречаться, как только выдавалось свободное время. Студентам всегда не хватает времени и денег. В день стипендии мы сидели в кафе, из кафе шли в театр на оперу или балет. Я все чаще бывала у них в институте. Там мы тоже выступали с концертами. И однажды я заметила, что Володя нравится не только мне. Я заметила, что Лиза тоже влюблена в него. Она была интересная — стройная, с черными волосами, с большими черными глазами. На танцах она всегда оказывалась недалеко от нас. Володя иногда приглашал танцевать и ее. А я не могла смотреть, как они танцуют. Однажды я сбежала с танцев и весь вечер проплакала. Я так ревела, что хоть выжимай наволочку. А на следующий день Володя позвонил мне. Что со мной случилось? Я сгоряча ответила: «Тебе и без меня интересно». И бросила трубку. И тут же пожалела: какая я дура, стоит ли показывать ревность. Володя позвонил снова, сказал: «Не дури». Звал на прогулку. Впереди были экзамены, времени оставалось мало, но я схватила пальто и понеслась как сумасшедшая. Я должна же была сказать, что пусть он танцует с кем угодно, живет как хочет. Но ничего не сказала. Только сидела в парке на скамейке и плакала. А Володя гладил мою руку.
Была не только Лиза. Была еще Люба. Она училась со мной. Настоящая красавица. Волосы у нее пышные, мягкие, золотистые. Такие, как у тебя. А глаза... своими глазами она могла добиться чего угодно. Она могла быть мечтательной и робкой. У нее очень красивая фигура, плавная походка. Она могла бы стать балериной, если бы занималась. Но Люба не любила трудиться ни в учебе, ни в чем. Все свое время она тратила на косметику, и деньги у нее уходили тоже на это — всякие кремы да помады. Любе тоже нравился Володя. Она крутилась около него, строила ему глазки. Девушки рассказывали, будто бы Люба сказала кому-то: «И чего Володя в Валерии нашел». Знаешь, как меня задело, хотя она была права — во мне нет ведь ничего особенного. Мне тогда очень хотелось стать красивой. Но ведь мне не стать красавицей, тут никакая косметика не поможет. Да я и не умею пользоваться ею... Виркку, Виркку, давай не спеши. Послушай и ты, дай мне рассказать до конца... Однажды Володя пошел танцевать с Любой. Мне хотелось убежать, расплакаться, но я сдержала себя. Они станцевали один танец. Володя проводил ее на место и вернулся ко мне. Я взглянула на Любу: ее глаза тогда были совсем не робкие, не красивые, а злые. Потом как-то мы собирались кататься на лодках. Володя, я, Люба и другие девчата. Но я не смогла поехать. Я вдруг заболела. Вечером пришел Володя.
— Вам было очень весело? — спросила я.
— Очень, — ответил Володя. — Мы баловались как дети.
— А ведь Люба красивая? — спросила я.
— Да, красивая, но...
— «Но», что «но»?
Володя рассказал, что не знал, о чем с Любой говорить, что ей интересно. Попытался заговорить о литературе, об искусстве, даже коснулся международного положения... А Люба все отвечала: папа тоже так говорит, мама тоже так думает. А что она сама думает, так Володя и не узнал.
Потом пришли девушки, стали наперебой рассказывать, что Люба целый день обхаживала Володю. Я сказала: мне- то что, пусть, она же глупа как пробка. Это не нужно было говорить, я не подумала. Но я ведь всю жизнь делаю глупости. Кто-то передал ей мои слова, и она решила отомстить. И отомстила. Как еще отомстила!
Я тебе не говорила, что Володя кончил институт на два года раньше, чем я? Он на два года старше меня, хотя и кажется таким молодым. Его оставили в аспирантуре при институте. Он часто бывал в командировках — ездил по гидростанциям. Ему уже тогда доверяли важные поручения. Он очень талантливый инженер. Я кончила институт, меня направили в Карелию, в Хаукилахти. Он тоже должен был приехать сюда, в Юлюкоски. Конечно, это не случайное совпадение, ты понимаешь? Я приехала весной, Володя тоже приезжал, ознакомился с местом работы и вернулся в Ленинград. У него остались какие-то дела незаконченные. Тогда-то Люба и отомстила. Вдруг я получаю от нее открытку. Пишет, как подруге, что живет хорошо, едет на работу к себе на Урал, спрашивает, как мои дела. И потом, как бы между прочим, вопрос: знаю ли я, что Володя собирается жениться на Лизе?
Я ничего не знала об этом. Я решила ничего не писать Любе. Заказала разговор с Володей. У меня сердце билось так, что казалось, выскочит из груди. Спросила, как его дела. Говорит: через час уезжает в Сибирь. На две недели, посылают в командировку. Тогда я спрашиваю его прямо: «Правда, что ты женишься?» — «Собираюсь, — отвечает он. — Правда». Больше я ничего не спрашивала. Не помню даже, поздравила ли его. Я повесила трубку.
Я всю жизнь была слишком опрометчива. Я решила отомстить Володе. Представь себе, что я сделала. Был у нас тракторист Борис, ты, наверное, знаешь его. Мне он казался тихим, добрым пареньком. Он буквально прохода не давал. Все ходил за мной и просил выйти за него замуж.
Клялся, божился, что даже бросит пить. Я о нем плохо не думала, отвечала: мол, ты хороший парень, ты еще найдешь себе девушку по душе и так далее. Мне нечего о нем рассказывать. И вот я получила эту открытку. Мне казалось, что я схожу с ума. И кажется — на самом деле сошла. Я ни о чем другом не думала — как бы только отомстить. И тут опять этот Борис подвернулся. «Хорошо, я согласна, говорю». Мы даже свадьбы не устроили. Я боялась, что за свадебным столом сделаю какую-нибудь глупость. Успела я прожить с Борисом десять дней, — приходит письмо от Володи. Большое письмо, очень теплое. Пишет о своих делах. А в постскриптуме буквально слово в слово: «Нас тогда прервали. Я тебе еще раз скажу, что сказал тогда: да, я собираюсь жениться. Только я удивляюсь, почему ты в этом сомневалась. Мы поженимся сразу, как я приеду в Карелию».
Слышишь, Мирья, что он написал? — Валерия чуть ли не кричала. — Что я тогда делала, думала, в каком состоянии я была, не буду рассказывать, не могу. Скажу только: страшно, когда перестаешь верить в людей. Я поверила клевете и перестала верить Володе.
А теперь? Что сделано, то сделано. Володя все еще надеется, что рано или поздно я вернусь к нему. Нет, у него нет никого. Ни Лизы, ни Любы. Я не хотела бы, чтобы он женился на Любе. А Лиза, говорят, стала хорошим энергетиком, как и Володя. Вот и все. Я никому об этом не рассказывала, никому...
— Борис? — Валерии не хотелось отвечать. — Да что о нем рассказывать. Видимо, любит меня. По-своему. Ревнует к Володе. Когда напьется, скандалит. Теперь он в армии. А что дальше? Теперь уже ничего не изменишь... Может быть, Борис станет старше, умнее. Ведь он моложе меня. Может, мне надо заставить его учиться. Я ведь могу ему помочь.
Валерия замолчала. Потом сказала беззаботно:
— Какой Виркку у нас умный. Все точно рассчитал. Как я кончила, как раз он и привез.
— Спасибо, Валерия, что ты мне доверяешь, — сказала Мирья. — Это что-то такое... как такое может быть! Я как-нибудь расскажу о Нийло. Он в Финляндии. Он чудесный парень.
— Да, — сказала Валерия. — И ты уедешь к нему.
— Кто тебе говорил?
— Никто, — смутилась Валерия, — Никто. Просто так пришло в голову. Ты же сказала, что Нийло там, в Финляндии.
Мирья недоверчиво посмотрела на Валерию. Виркку весело заржал, сворачивая с дороги к конюшне, у ворот которой стоял Пекка Васильев, поджидая их.