Коммерции советник Микаэл Кархунен вернулся из поездки в Данию. В аэропорту Сеутула его встречали знакомые коммерсанты, супруга и сын. Кархунен так часто бывал в отъезде, что прощания и встречи с семьей стали просто формальным соблюдением этикета. Не успели они пройти через светлый просторный холл аэропорта, как Микаэл Кархунен спросил сына, сколько составил оборот за неделю, которую он отсутствовал.

— Меньше, чем за предыдущую, — ответил Лео — Кроме того, перечислили налоги банку.

Длинный, низкой посадки черный автомобиль ожидал их перед аэропортом. Лео сел за руль, отец рядом с ним. Госпожа Сайми Кархунен осталась одна на заднем сиденье. Она уже привыкла к тому, что в первую очередь отец и сын поговорят о делах фирмы. О семейных делах и заботах речь может пойти только вечером, дома, если, конечно, у отца Кархунена вечер окажется свободным. Сегодня его, разумеется, дома не будет. Уйдет на встречу с компаньонами по фирме. А вернется он поздно, усталый.

— Банк есть банк. Он ничего не признает — гони проценты и налоги, — буркнул господин Кархунен, выслушав сына.

«Видимо, придется мне ехать в Ювяскюля в прошлогоднем манто», — подумала госпожа Кархунен, прислушиваясь к разговору мужа и сына.

— Я съездил удачно. Получил выгодные заказы, — сказал господин Кархунен сыну.

«Наверное, новую шубу мне все-таки удастся купить!» — подумала госпожа Кархунен.

У Лео тоже имелись свои причины радоваться удачной поездке отца. Его невеста Лайла давно мечтает о гоночной машине. Ее папаша вряд ли раскошелится. Вот был бы для Лайлы сюрприз — подарить машину ей на день рождения. Впрочем, он, Лео, ничего не потеряет. Все равно машина вернется к ним вместе с Лайлой. Как на это посмотрит отец?

Однако ни госпожа Кархунен, ни Лео не стали сейчас и заикаться о своих желаниях: момент был явно неподходящий.

— Там на твоем столе лежит почта, — сообщила госпожа. — Одно письмо я захватила с собой. Вот. Посмотри, как смешно написан адрес: сначала город, улица, номер дома, а потом только фамилия, да и то без титула. Да и фамилия тут не твоя. Только в Советском Союзе пишут так смешно адрес.

Не поворачивая головы, коммерции советник взял письмо, взглянул на адрес и вздрогнул. Письмо было адресовано не Микаэлу Кархунену, а Мийккуле Кауронену. Коммерции советник торопливо разорвал конверт и стал читать письмо, написанное неровным почерком, рукой человека, не привыкшего к перу. Да и текст письма был необычным — полукарельским, полуфинским:

«Не знаю, как величать вас, господином или кем, и вообще тот ли вы человек, кому я пишу. Моя фамилия Кауронен, зовут Ортьо. У меня был брат Мийккула Кауронен или Хотаттов Мийккула из Хаукилахти, как у нас раньше называли...»

Коммерции советник рассмеялся. Жена и сын никогда не видели, чтобы он смеялся так тепло и задорно. Что-то далекое и очень родное наполнило его сердце, когда он читал слова «Хотаттов Мийккула из Хаукилахти». Да, когда-то его титул звучал именно так! И когда-то он был всего лишь Хотаттов Мийккула из Хаукилахти.

Господин Кархунен снова взглянул на адрес, написанный в обратном порядке, и грустно усмехнулся: «Все это, конечно, мило, но... Неужели жизнь на берегу Сийкаярви так и остановилась на этом? Никакого прогресса за сорок лет!»

Он стал читать дальше: «Одна девушка, Мирья, которая приехала к нам из Финляндии и у которой жених Нийло остался гам, дала мне этот адрес. Она сказала, что надо бы указать в адресе какой-то совет по торговле. Да я только сомневаюсь, есть ли у вас там советы. У нас хотя и советская власть, и то нет советов по торговле. В сельпо только правление...»

Коммерции советник наконец понял, в чем дело. Оказывается, Ортьо перепутал слово «кауппанеувос» с «каупанеувосто» и поэтому вместо «коммерции советник» у него получился «совет по торговле».

Письмо на плохой шершавой бумаге и буквы, похожие на каракули... «Хотя у нас и советская власть»! — усмехнулся Кархунен.

Каким образом его адрес оказался у какой-то Мирьи? Впрочем, кажется, он однажды говорил в одной компании, что он родом из Сийкаярви.

Машина остановилась перед домом Кархуонена. Швейцар распахнул парадную дверь перед хозяином и, учтиво улыбаясь, приветствовал его.

Первым делом коммерции советник хорошо попарился в бане, которая была построена при квартире в таком ультрасовременном стиле, что ее нельзя было уже называть баней. Какое наслаждение попариться после дороги и выпить после бани бутылку холодного пильснери. Обед и кофе подали прямо в кабинет. Пообедав, коммерции советник сел в кресло, в котором было удобно отдыхать и заодно просматривать почту. На некоторые письма следовало ответить. Это может сделать Лео. Были письма от обществ благотворительности и других подобных организаций, вечно просящих денег. Некоторые просьбы надо удовлетворить — так сказать, для поддержания авторитета фирмы.

Просмотрев почту, коммерции советник снова взял письмо Ортьо.

«...Туатто и муамо умерли до войны...»

Да, конечно, лет им было уже немало. В кабинете коммерции советника под стеклянным колпаком на комоде хранилась трубка из карельской березы — единственная вещь, доставшаяся ему на память от отца, от Хотатты из Хаукилахти. Коммерции советник достал трубку, и на душе его стало необычайно тепло.

«А нашей Хаукилахти уже нет. Сам знаешь, кто сжег нашу деревушку...»

«Да, война, война!» — вздохнул коммерции советник.

«Мы строим новую деревню... Моя дочка Люся кончила в Петрозаводске культпросветшколу...»

Культпросвет? Коммерции советник задумался и наконец расшифровал это слово. Как-никак в молодости он учился в русской школе. Значит, что-то вроде школы культурно-просветительной работы. Видимо, в ней готовят профессиональных пропагандистов. Интересно, как им платят, выпускникам этой школы?

«Хуоти, наш младший брат, — помнишь его? — стал инженером. Он теперь в Ленинграде директором завода».

Вот как! Здорово! Коммерции советник обрадовался. Нет, они, сыновья Хотатты, нигде не пропадут, у них голова на плечах. Были бы у всех братьев такие возможности, как у него! Он хорошо помнит Хуоти. Шустрый такой мальчуган был, ходил зимой в больших отцовских сапогах, а штаны были сшиты из мешковины. «Надо послать им одежонки, — решил Кархунен, — у них, говорят, и сейчас туговато, а я не обеднею».

«Хотаттов Мийккула из Хаукилахти...»

Коммерции советник сел поудобнее и предался воспоминаниям... Согнали их тогда в Ухту, построили. «Кто не желает воевать за Карелию, три шага вперед!» Никто не вышел из строя, знали, чем это пахнет. Его положение было посложнее, чем у других... Тимо Карельский, командовавший мужиками с берегов Сийкаярви, сказал ему с глазу на глаз: «Смотри, парень, как бы твой поход не кончился раньше, чем у других: с теми, кто прошел большевистские курсы, разговор у нас короткий». Ничего плохого Тимо парню не хотел: крови и без того придется много пролить, а парень не казался опасным. Тимо посоветовал ему быть ниже травы, тише воды, ибо за малейшее неповиновение ему припомнят его большевистские курсы — и тогда пеняй на себя, брат. Если же Мийккула даст слово выполнять все, что ему прикажут, то все будет забыто. Тимо сказал, что об этом есть уже договоренность с теми, кто знал о Мийккуле больше, чем нужно.

Что же было потом? Перед самим собой коммерции советник Микаэл Кархунен был честен, оценивая теперь, спустя. десятки лет, мысли и настроения Мийккулы. Мийккула был грамотным парнем и настолько разбирался в обстановке, что уже тогда, в 1921 году, понимал, чем кончится этот мятеж, поднятый в северной Карелии. Уж кто-кто, а он-то сознавал, что мятеж обречен на поражение. Знал он и то, что это — не восстание карельского народа, а предпринятая Финляндией попытка завоевать карельские земли, и притом попытка безрассудная. И теперь коммерции советник Кархунен от всей души похвалил Хотаттова Мийккулу: все-таки ты, Мийккула, был тогда умный парень и прав ты был во всем, хотя и помалкивал. Может, Мийккула был трус? Думал одно, а поступал по-другому, из страха? Нет, коммерции советник не считал Мийккулу трусливым. Просто тот был посложнее, чем о нем думали. В нем жили два Мийккулы. Один Мийккула, немало прочитавший книг и окончивший курсы совработников в Петрозаводске, понимал, что эта авантюра ни к чему не приведет. И был другой Мийккула, который думал только о себе. Большевики откровенно говорили, что они не обещают народу легкой жизни, во всяком случае она настанет не сразу, а во имя нее надо бороться и много работать. Мийккула знал, как жили люди в России и в Карелии, и понимал, что после стольких тяжелых военных лет надо трудиться, бороться, во многом отказывать себе. Кое-что Мийккула знал и о Финляндии. Там никто не будет мешать тебе, если ты, обладая большими, чем другие, способностями, обгонишь других и отхватишь себе кусок пожирнее. Жизнь — борьба. Это он понял, еще учась до революции в Кеми; об этом же говорили сами большевики там, в Петрозаводске, разоблачая пороки капиталистического общества. Мийккула всюду учился хорошо и старался разобраться в сути вещей. Притом не забывая о собственных интересах.

Мийккулу больше всего заботило тогда, как выйти живым из этой переделки и вместе с мятежниками перебраться в Финляндию. Он не хотел казаться трусом, но, когда под Коккосалми, не выдержав ураганного огня красных, мятежники один за другим стали покидать поле боя, Мийккула тоже знал, что с него хватит, и дал тягу, не дожидаясь приказа об отступлении.

В последний раз их бросили в бой у деревни Тийро. Самым неожиданным было то, что сам Тимо, до этого с таким рвением командовавший их ротой, первым зароптал и заявил на самом что ни на есть чистом карельском языке:

— Эмяс!.. Раз пропала вся Карелия, так пусть пропадет и Тийро!

Уж если такой человек, как Тимо, пришел к этой мысли, так что же было делать остальным? Так они оставили Тийро без боя. Черт с ней!

В Финляндии было полно всяких обществ, занимавшихся Карелией. Они собирали беженцев из Карелии, находили им работу, устраивали жилье, стараясь прибрать их к рукам и подогревать в них дух реванша. Мийккула сразу же решил, что с Карелией и тем более с обществами, занимавшимися Карелией, у него больше не должно быть ничего общего. Кроме того, ему не хотелось иметь дела с людьми, знавшими кое-что о его прошлом. Он незаметно отстал от своих и на свой страх и риск отправился пытать счастья в чужой стране. В кармане лежала трубка, которую отец сунул ему в последний момент, — вся его собственность. Трубку он все еще хранит. Чтобы выбиться в видные предприниматели, надо было стать обладателем не только трубки, но и более солидных капиталов.

И он стал.

Мийккула обладал привлекательной внешностью, знал грамоту, а грамотных среди карел-беженцев было немного. В Ювяскюля он пришел в контору небольшого магазина и попросился на работу. Сказал, что бежал из восточной Карелии, от большевиков. В те времена такое заявление служило вполне достаточной рекомендацией. У него не было никаких рекомендаций или свидетельств об окончании школы, их у него и не требовали. Только занесли в книгу имя. Мийккула Кауронен сам написал его, заодно демонстрируя свой прекрасный почерк: «Микаэл Кархунен». И тут же пояснил, что в Карелии его имя в простонародье произносят Мийккула, но пишут Микаэл.

Так перестал существовать Мийккула Кауронен. Это произошло в пасмурный осенний день в конторе одного магазина в Ювяскюля. Пусть теперь ищут Мийккулу Кауронена, прошедшего большевистские курсы в Петрозаводске!

От прошлого остались только воспоминания. Он часто вспоминал отца, мать, братьев. Пусть думают, что он погиб в бою под Коккосалми. Или лучше всего, если скажут людям, что финны увели их сына и прикончили как большевистского агента. Так им выгоднее было бы. Впрочем, им виднее — Мийккулы в любом случае уже не существует.

Первые двадцать лет он все-таки опасался, что кто-то выдаст его. Потом перестал бояться, но уже не стал рекламировать свое прошлое.

Так началась жизнь Микаэла Кархунена. Его жизненный путь был довольно прямым, и он шел по нему целеустремленно.

Дочь владельца магазина Сайми была года на три старше Микаэла. Красавицей ее было трудно назвать, но в общем-то она была и не так уж дурна. Волосы жидкие и слишком короткие, чтобы носить косы, но она, следуя моде, все-таки заплетала косички. Лицо вытянутое, подбородок слишком острый. Маленький рот и тонкие губы как бы подчеркивали замкнутый характер девушки. Глаза у Сайми были большие и смотрели всегда испуганно.

Сперва Микаэлу было просто забавно наблюдать за Сайми, но потом что-то стало в ней привлекать его. Ему хотелось защитить ее, приободрить. Слишком уж робкой она была, нельзя же дочери коммерсанта быть исполнительной, как служанка. Сайми была трудолюбива. Она много работала и по дому и в конторе отца. Она не умела приказывать и часто выполняла то, что могла и не делать. Если ей приходилось обращаться к кому-нибудь с просьбой, она краснела и говорила неуверенным голосом, что папа, мол, хотел бы, чтобы вы сделали то-то и то-то. Ее слушались, но втайне над ней посмеивались, передразнивали ее. Отец любил Сайми, но и он иногда ворчал: «Ну и дал же бог мне дочку...»

Красавец карел быстро завоевал расположение девушки. Когда магазин закрывался, все спешили домой. Микаэлу некуда было спешить: он жил в этом же доме, в маленькой каморке на чердаке. Он оставался в магазине, приводил его в порядок. Оставалась и Сайми. Правда, не часто — ей надо было вести хозяйство. Когда Сайми оставалась прибирать магазин, Микаэл не позволял ей ни к чему притрагиваться. Он все делал сам. Потом он усаживал ее на стул, накрывал прилавок скатертью, открывал бутылку лимонада и приносил пирожные. И девушка радовалась угощению, хотя Микаэл угощал за счет ее же отца.

Микаэл казался Сайми настоящим героем. Он сражался за Карелию. Ему пришлось покинуть родину, свой дом. Кроме того, она знала, что парень много читает, часто ночами напролет. Иногда Микаэл рассказывал Сайми о своем доме. Правда, он выдавал себя за парня из богатого дома. Перечислял, сколько у них было земли, лодок, сколько они держали работников. Правду он говорил только относительно лодок — его отец Хотатта был известный лодочный мастер, из рук которого вышло столько добротных лодок, что их и продавали и самим хватало. А что касается земли и работников, то тут парень мог называть любое число, ибо и земли и работники — его они были или не его — остались у большевиков. У Сайми даже слезы навертывались на глаза, когда она думала о судьбе бедного парня, бросившего все и ушедшего в чужие края.

Микаэлу удалось поступить в торговое училище. Рекомендацию ему дал отец Сайми. А Сайми стала писать ему теплые письма и втайне от отца посылала иногда деньги. Окончив училище, Микаэл вернулся в Ювяскюля, и старик отец Сайми взял его себе в помощники. Микаэл вел дела магазина и готовился к поступлению в высшее коммерческое училище. Жил он уже не на чердаке, а в хорошей комнате, на половине хозяев. Осторожно, на цыпочках, чтобы не отрывать Микаэла от книг, Сайми приносила ему кофе. Ставила на стол и молча уходила.

Но однажды Микаэл попросил Сайми остаться пить кофе с ним. Она осталась. На следующий вечер она тоже осталась и задержалась в его комнате уже дольше. А потом получилось так, что однажды вечером отец Сайми за-. стал их вместе и им не оставалось ничего другого, как просить его благословить их брак. Отец Сайми рассвирепел. Он стучал кулаком по столу и кричал: «Ах, вот какие вы, карелы, — вам делаешь добро, а вы за него так платите!» Микаэл спокойно заявил, что карелы тут ни причем и о том, что он карел, лучше забыть, разумней говорить о деле.

— Убирайся! — рявкнул старик. — Я выгоняю тебя.

Тогда Сайми проявила несвойственную ей смелость: со слезами, но с отчаянной решимостью она сказала отцу, что, если ее Микаэл уйдет, она тоже покинет отчий дом.

Видимо, в ту ночь старик не спал. Руки его дочери добивались многие, притом люди не бедные, но старик не без оснований полагал, что этих женихов больше интересует приданое, а не сама Сайми. Микаэл ему нравился: этот парень не пропадет, он выбьется в люди. Кроме того, неожиданная решимость дочери заставила старика подумать о том, не идет ли речь о судьбе и третьего человека. И он не ошибся: Лео родился через полгода после свадьбы.

Утром старик позвал Микаэла и объявил: так как Микаэл представляется ему энергичным, способным молодым человеком, то он, исходя из стремления помочь по воле божьей ближнему, готов отдать за него свою дочь и предоставить Микаэлу в долг некоторую сумму денег, чтобы парень мог завершить образование и основать затем собственное дело. Деньги он даст, конечно, под известные проценты. А что касается приданого, то пусть Микаэл на него и не рассчитывает. Микаэл ответил гордо, что он женится на Сайми, а не на деньгах и не собирается жить на приданое жены. А за заем — спасибо. Старику это понравилось.

Не всем удается идти в жизни по намеченному пути. Но Микаэл Кархунен шел уверенно своей дорогой. Из денег, взятых взаймы для завершения учебы, он израсходовал только половину, потому что ограничивал себя во всем. Затем они с Сайми основали свое дело, начали с небольшой лавочки. В первое время обходились без помощников, жили весьма экономно. Они умело вели свое дело и скоро смогли рассчитаться с отцом Сайми. Деньги старику пришлись кстати: к этому времени его дела пошатнулись, он стал нести убытки. Старик в душе был доволен, что когда-то помог зятю. На старости лет он остался не совсем без денег. Старик по-прежнему жил в Ювяскюля, жил, конечно, более чем скромно. Кархунен не был человеком бездушным и раз, а то и два раза в год посылал тестю подарки.

Через несколько лет после войны Микаэл Кархунен добился титула коммерции советника. Этим титулом он тоже никому не был обязан, получил он его благодаря своему состоянию и своей предприимчивости.

Вот так Хотаттов Мийккула прошел и «большевистскую школу» и капиталистическую школу. Он считал себя честным бизнесменом и знал границы, которых деловой человек должен придерживаться в своей честности.

«Вот вам и Хотаттов Мийккула из Хаукилахти!» От этой мысли на душе коммерции советника стало тепло.

Пришла Сайми.

— Почему не спишь? — Жена присела на край дивана. — Значит, съездил удачно? Я рада за тебя. Жаль только, что тебе приходится так много работать. Поездки так утомляют, — ворковала она. — Тебе бы надо немного отдохнуть, встряхнуться. Иногда ты выглядишь таким утомленным...

О Сайми, Сайми! Придумала бы хоть что-нибудь другое. Все эти слова, этот тон коммерции советнику давно знакомы: супруге опять на что-то нужны деньги.

Госпожа говорила долго. Наконец она перешла к тому, ради чего все это говорилось:

— Да, на рождество я поеду в Ювяскюля. Там меня ждут. Я обещала.

— Конечно, тебе надо съездить.

— Как ты думаешь, прилично ли ехать в старой шубке?

— Для других это было бы вполне прилично, нам, конечно, нет. Закажи новую.

— Ты всегда так добр ко мне. — Сайми растрогалась. — А как с подарком?..

— Да, да, конечно... Только не очень дорогой... Ну что-нибудь такое, ну сама знаешь.

— Ты так любезен. Спи, ты, наверное, очень устал.

Едва успела уйти жена, пришел сын. Он пробежал глазами письма, которые отец оставил для него, собрался было уходить, но снова подошел к столу и стал перебирать бумаги. Отец догадался, что сын хочет что-то сказать. Что же он мнется? Пусть говорит. Сегодня он, Микаэл Кархунен, не откажет ни в чем. Пытаясь помочь сыну, коммерции советник спросил:

— Ты как-то говорил, что хотел съездить Западную Германию.

— Да, там можно получить языковую практику.

— Так поезжай. Сейчас у нас срочных дел нет.

— Сейчас не поеду. Может, весной... Ну, я пошел к Лайле.

— Ах, к Лайле! Иди, иди. На твоем месте я давно бы пошел, не торчал бы здесь. Хе-хе.

— Через неделю у Лайлы день рождения. Ей исполняется двадцать семь.

— Вот как? А когда будет двадцать восемь, ты тоже будешь бегать к ней? Или она уже поближе будет? Хе-хе. Тебе-то уже давно за тридцать. Не пора ли...

— Через год мы будем вместе. Все решено.

— Подари ей что-нибудь стоящее, — посоветовал отец. — Последний подарок невесте.

— Об этом я с тобой и хотел посоветоваться. Я бы хотел купить ей западногерманский спортивный автомобиль. Все уже имеют.

— Значит, все уже? — засмеялся отец. — А я и не знал.

Лео помрачнел: неужели отец откажет?

— Нет, Лео, не все имеют. Но ты можешь иметь. Только смотри, чтобы машина вернулась обратно в наш дом. Смотри, чтобы Лайла не отдала твою машину кому-нибудь другому. Ха-ха!

— Спасибо, папа. Ну, отдыхай.

— Скажи Улле, чтобы зашла ко мне.

Коммерции советник решил, что сегодня он сделает подарки всем. Завтра он, пожалуй, не будет такой добрый. Дочь, конечно, сама не решится прийти просить деньги.

— Хорошо, отец.

Лео ушел.

Коммерции советник держал в руке письмо от брата и думал: а почему бы его сыну, сыну Хотаттова Мийккулы из Хаукилахти, не стать обладателем спортивной машины?

И тут он вспомнил. Нет, это письмо, так растрогавшее его, вовсе не такая уж неожиданность. Недели две назад пришло странное письмо, которое его тогда озадачило. Какой-то человек из общества «Финляндия — СССР» писал ему, что он получил от своего знакомого из восточной Карелии письмо. Один из жителей поселка, расположенного на Сийкаярви, ищет своего брата, ушедшего когда-то в Финляндию. Автор письма, человек из общества «Финляндия — СССР», слышал, что он родом из Сийкаярви. Автор письма просил его извинить за то, что он послал своему знакомому его адрес.

Как же его фамилия, этого человека из общества? Коммерции советник стал вспоминать. Ах да, кажется, Нурми. Нийло Нурми.

Тогда он не обратил особого внимания на это письмо: куда-то торопился, да и не интересовался он никогда, что стало с его земляками, так же, как он, ушедшими за границу. Он их никогда не разыскивал. Ему даже в голову не пришло, что его разыскивает Ортьо.

Раздался робкий стук в дверь. Дочь Кархунена Улла-Лийса остановилась на пороге. Коммерции советник поморщился: «Входит, как прислуга». Улла-Лийса была вся в мать. И даже внешне была похожа на мать. Только волосы, кажется, попышнее, чем у Сайми в молодости. И косичек нет — сейчас они не в моде.

— Вы звали меня? Лео передал.

«Вот Лео — другое дело. Настоящий бизнесмен», — подумал Кархунен.

— Садись, Улла.

Коммерции советник задумчиво смотрел на дочь. Что же ей подарить? Она такая домоседка, все дома да дома. Подруги у нее есть, да и тех мало. Видно, суждено ей остаться вековухой.

— Я хотел спросить... Видишь, я никому не привез гостинцев. Что тебе купить?

— Ой, папа... Зачем мне... У меня все есть.

«Вот человек, который не приспособлен к жизни, за себя она не постоит», — с горечью подумал Кархунен. Он достал из кармана пачку ассигнаций и положил на стол перед дочерью.

— Вот тебе. Купи что хочешь. Я не очень разбираюсь в ваших женских туалетах. Что надо, что не надо.

— Ой, папочка, спасибо. Я с мамой пойду, и мы купим...

Когда дочь ушла, коммерции советник подсчитал, сколько он сегодня израсходовал на подарки своей семье и сколько уйдет всяким благотворительным обществам. «Раскошелился, — подумал он, подсчитав. — Ну ладно. Сегодня такой день, сегодня у Хотаттова Мийккулы праздник. Пусть знают: коммерции советник Кархунен не разменивается на мелочи».

Он взглянул на часы. Надо идти. Даже сегодня. Такой его жизнь была всегда. И такой она будет. Даже после дороги не отдохнешь.

Коммерции советник поехал в филиал своей фирмы. Он считал своим долгом поздороваться с каждым из служащих за руку и справиться о самочувствии. Он не забывал, что когда-то сам так же вот тянул лямку, перебиваясь на небольшую зарплату служащего.

Здесь, в кабинете, его тоже ждала почта. Лео, правда, уже просмотрел письма и те вопросы, что он мог решить самостоятельно, решил. Коммерции советник остался доволен сыном. Лео — парень рассудительный. Способный бизнесмен. Этот не пропадет. Лео кончил высшее коммерческое училище, но больше всего, пожалуй, он получил от отца. Ни в какой школе не приобретешь тех знаний, какие мог дать советами и наставлениями господин коммерции советник Кархунен.

Открылась дверь, и вошел служащий фирмы Ниеминен.

— Простите, если помешал, господин коммерции советник. Вот тут... — Ниеминен протянул какой-то счет. — Срок оплаты, правда, не истек. Как вы решите?

Кархунен взглянул на счет. Обычно такие дела решал Лео. Видимо, Ниеминен пришел по другому делу: счет — только повод. Но Кархунен ничего не сказал. Он молча написал распоряжение об оплате. Но Ниеминен не спешил уходить.

— Как вы поживаете, Ниеминен?

— Да так... года идут потихоньку. Вот вспомнил, что через неделю будет ровно десять лет, как я у вас работаю, господин коммерции советник...

— Неужели уже десять лет? Да, время летит. А сколько же вам лет, Ниеминен?

— Зимой стукнет пятьдесят.

— Да, да. Дело к старости у вас идет, Ниеминен. Такова жизнь. У меня тоже уже годы не те, стареем, хе-хе.

— Чего вам горевать, господин коммерции советник. У меня другое дело. Трое детей. И ни один из них еще не может себя прокормить.

Коммерции советник был сегодня в хорошем расположении духа и соблаговолил пошутить со своим подчиненным:

— Вот видите, Ниеминен, что получается, когда поздно человек женится, хе-хе. Наверно, вы теперь сожалеете об этом?

— Теперь уже ничего не изменишь. Да и жена болеет.

— А вы сами, Ниеминен, тоже, кажется, частенько болеете?

— Да не так уж часто. Весной как-то с недельку прохворал...

— ...Да летом. Не так ли?

— Да было дело, я простудился. У вас изумительная память.

Видя, что коммерции советник гнет в другую сторону, Ниеминен перешел прямо к делу:

— Вот я думаю... Десять лет я прослужил у вас. И не имел от вас, господин коммерции советник, ни одного замечания. Как вы смотрите, господин коммерции советник? Я насчет повышения жалованья...

Кархунен задумался и посмотрел внимательно на Ниеминена, с покорным видом стоявшего перед столом. Да, сильно постарел Ниеминен. Стал сутулым, полысел, лицо все в морщинах. Чем-то этот человек был неприятен Кархунену: очень уж он жалок.

— Никаких, значит, замечаний? — Голос коммерции советника стал холодным. — Я слишком мягкий человек и не делаю замечаний, хотя иногда ц следовало бы. Каждый должен знать свои обязанности. Вот, скажем, этот счет. Его следовало отнести на подпись не мне, а Лео. Да и срок оплаты еще не истек. Что вы скажете, Ниеминен? Вы же давно работаете. Должны это знать. Нет, и это не замечание, а просто так, к слову пришлось.

— Да-да. Я знаю, — растерялся Ниеминен. — Я очень рад, что служу у вас, господин коммерции советник. Буду и впредь стараться.

— Да, стареем мы, стареем. А знаете ли вы, Ниеминен, сколько теперь молодых, энергичных людей стремится поступить к нам на службу?

— Все это так, конечно. Вы правы. Но я ведь десять лет служу у вас. Как вы думаете, господин коммерции советник? Может быть...

— Нет, такие дела сразу не решаются. Надо подумать. Времена теперь трудные. Жалованье наших служащих — в пределах, установленных законом. Ну, у меня тут еще дела...

— Простите. Может быть, господин коммерции советник, вы все-таки учтете мою просьбу.

Ниеминен неуклюже поклонился и вышел.

На шесть вечера у Кархунена был назначен ужин в ресторане «Ваакуна».

Коммерции советник повернул машину на улицу Силтасааренкату. Налево открывалась площадь Хаканиеми, которая днем служила рыночной площадью. Сейчас столы были убраны, вместо них на середине площади сооружена трибуна, на которой устанавливали микрофоны. «Какой-то митинг будет? — подумал коммерции советник. — Уж не коммунистов ли? Те то и дело созывают митинги и что-то провозглашают. Или, может, это профсоюзы?» Кархунен вспомнил старые добрые времена. Хорошо было — ни коммунистов, ни ДСНФ, да и профсоюзы вели себя смирно. Теперь времена переменились. Теперь коммунистам позволяют устраивать митинги даже на Хаканиеми. Ага, вот они и идут. Шагают колоннами. Со знаменами и транспарантами. Ага, это — государственные чиновники. Требуют увеличения жалованья. Что же это творится? Государственные чиновники — основа общества — бастуют! Это впервые в истории Финляндии. О них не скажешь, что они агенты коммунистов или ДСНФ. Но если бы не было коммунистов и ДСНФ, то было бы в стране все-таки спокойнее. И эти люди сидели бы сейчас по домам, смотрели бы телевизор, а не шагали под снегопадом с транспарантами в руках.

Коммерции советнику показалось, будто в колонне шагает и Ниеминен. Ниеминена, конечно, в колонне не было — он служащий частной фирмы. Но чем-то эти люди похожи на Ниеминена, такие же сутулые, сосредоточенные.

Коммерции советника от демонстрантов отделяли блестящие трамвайные рельсы.

Коммерции советник переехал через Питкясилта, и колонна осталась позади. На Эроттая было более шумно, чем на Хаканиеми. Мчались машины. Западногерманские, американские, французские. Были и чешские и советские. Их тоже было много в Хельсинки.

Стоянка у «Ваакуны» оказалась забитой автомашинами. Но машину Кархунена здесь знали, и ему тотчас показали свободное место.

В шесть Кархунен поднялся по широкой лестнице на второй этаж «Ваакуны». Портье поклонился и проводил его в салон. Все уже собрались. Ждали коммерции советника. Знали, что он приедет ровно в шесть — ни секундой раньше, ни секундой позже. Вот он и появился. Можно сесть за стол.

Когда подняли тост за здоровье Микаэла Кархунена, коммерции советник встал и, поблагодарив, заметил:

— За мое здоровье поднято столько тостов, что я, наверное, скоро лишусь его. С вашего позволения я предложу тост за одного парня из восточной Карелии, — Кархунен употребил не финское «пойка» (парень), а карельское «бриха». — Вы не знали этого «бриха», а за него стоит выпить. По-карельски его звали Хотаттов Мийккула из Хаукилахти. Итак, выпьем за Хотаттова Мийккулу из Хаукилахти.

Тост вызвал веселое оживление. Господин коммерции советник иногда любил оригинальничать. Никто из присутствующих не знал, кто такой этот «бриха» Хотаттов Мийккула из Хаукилахти. Но поскольку коммерции советник предложил за него тост, все выпили.

Какой-то молодой человек с блокнотом подошел к Кархунену и, наклонившись через его плечо, попросил повторить имя «бриха». Это будет очень интересным материалом для «Коммерческой газеты».

— Можете печатать, — улыбнулся коммерции советник. — Это был Хотаттов Мийккула из Хаукилахти.

В отделе хроники «Коммерческой газеты» появилась небольшая заметка, и Хотаттов Мийккула стал лицом более или менее известным.

Коммерции советнику Микаэлу Кархунену доложили, что какой-то человек просит принять его. Говорит, что по личному делу.

Незнакомец остановился у дверей, щурясь и хлопая глазами. Потом по-стариковски, короткими, спотыкающимися шагами, направился к столу. Подошел вплотную к столу, пристально посмотрел на Кархунена и спросил, словцо желая окончательно удостовериться, с кем он имеет дело:

— Я имею честь говорить с господином коммерции советником Микаэлом Кархуненом?

«Интересно, по какому делу он пожаловал, этот подслеповатый старик?» — подумал Кархунен, разглядывая гостя, его шершавые, с вздувшимися синими жилами руки, его костюм, новый, но очень дешевый. Коммерции советник предложил гостю сесть и спросил:

— Вы уверены, что вам нужен именно я?

— Не совсем, — признался незнакомец. — Позвольте задать вам один вопрос?

Он опять уставился маленькими водянистыми глазами в коммерции советника. Что-то в морщинистом лице старика показалось Кархунену знакомым. Когда и где он видел этого человека?

— Пожалуйста.

— Откуда вы родом?

— Гм... Цель вашего визита и заключалась в этом вопросе?

— Может быть, вы родом из восточной Карелии, из деревни Хаукилахти, что находится на Сийкаярви?

— М-да. Мои клиенты подобных вопросов обычно не задают... Ну и что же?

— Вы Мийккула Кауронен, сын Хотатты?

— Ага, значит, вы знаете меня. Да и я где-то вас встречал.

— Я Карьялайнен, Тимо Карьялайнен, бывший Карельский. Вспомнили? — гость протянул, руку и заулыбался.

— Вот как, значит, это вы. У вас, помнится, тогда была вот такая борода. И револьвер.

— Да, были... И борода была, и револьвер. Теперь нет ни того, ни другого. Нет ничего. А я-то в газете вычитал, что коммерции советник Кархунен поднял тост за Мийккулу, сына Хотатты. И думаю, пойду посмотрю, что за Кархунен.

— Хорошо, что зашли. — Коммерции советник высвободил руку из цепкой руки гостя. — Вот, пожалуйста, курите?

Карьялайнен толстыми, короткими пальцами неуклюже взял сигару, покрутил ее между большим и указательным пальцами и встрепенулся, заметив вдруг, что коммерции советник держит перед ним зажигалку.

— Да, вы тогда как в воду канули, — усмехнулся Тимо после долгой затяжки. — Мы ведь вас искали по всей Финляндии, расспрашивали...

— Зачем меня искали?

— Просто так. Боялись за вас, думали — куда парень мог запропасть в чужой стране? Все могло случиться. Ведь вы к тому же и большевистские курсы прошли. Никому не пришло в голову искать Микаэла Кархунена. Мийккула оказался хитрым парнем, хи-хи. Он был тише воды, ниже травы.

— Ну и что? — Тон гостя начал выводить хозяина из себя.

— Ничего. До сих пор, наверное, никто не знает, кто вы?

— Послушайте, Тимо, вы что, пришли вымогать? Хотите немного разжиться, да? Но зря вы стараетесь. Не выйдет. Ступайте и докладывайте. Для нашей фирмы это будет отличной рекламой.

— Что вы, господин коммерции советник, — стал заверять Тимо, — помните, мы же договорились, что все это будет замято. Если карел дает слово, он не нарушает его.

— Мне нечего бояться.

— Теперь, конечно, нечего... Времена не те. А вот тогда вам бы туго пришлось, если бы узнали... Но мы никому ничего не сказали. Я всех ребят предупредил, чтоб ни...

— И все-таки искали меня, — усмехнулся Кархунен.

— Да не потому же искали. Помочь хотели.

— Скажите, Тимо, вы по какому делу пришли ко мне?

— Не гоните меня. Хоть вы и богатый человек, а я бедный, все-таки мы земляки. Два карельских мужика, так у нас раньше говорили.

— Я не знаю, Тимо, кто мы, — сказал коммерции советник уже мягче. — Что было, то сплыло. А как ты жил это время?

— Не жил — горе мыкал, — озлобленно заговорил Тимо. — Уж кто-кто, а я верой-правдой служил делу Карелии. И что же? Остался гол как сокол. О, когда воевать надо было, мы были нужны. И после меня по городам возили, показывали — герой, дескать. Публика в ладошки хлопала. А потом выбросили, как изношенный башмак. Живи, как знаешь. Кем я только не был — сплавщиком, батраком, плотником. А чаще — безработным. Только когда забастовка, вспоминали обо мне: давай, Тимо, работай. Довелось мне еще раз побывать и в родных местах. Тоже подрядился за государственные харчи. В батальоне соплеменников служил. Вам-то, господин коммерции советник, наверное, больше не пришлось бродить по этим болотам? Потом война кончилась, — слава богу, хоть жив остался.

— Семья у тебя есть?

— Жена была. Тоже из наших. Жила, как цыганка, — ни кола ни двора. Померла жена. Сын где-то теперь болтается. Даже не знаю где. Вот такова судьба героев Карелии. Когда мы нужны были, как с нами только не носились! Ты еще умеешь говорить на нашем языке? — спросил Тимо по-карельски.

— Не знаю, — усмехнулся Кархунен. — Все забылось. И язык, и Карелия.

— А я не забуду. Я был карелом и буду карелом. Финны нас забыли. Тоже братья-соплеменники. Им один черт — хоть с голодухи подыхай. Ты спрашиваешь, зачем я пришел. Скажу тебе прямо, как карелу и человеку богатому, не грех было бы поддержать своего бедного земляка, уж коли соплеменники нас забыли...

Коммерции советник грустно усмехнулся, стряхнул пепел с сигары и протянул, цедя сквозь зубы:

— Финны... карелы... народы-братья... Все это чепуха!

— Как чепуха! Разве мы не воевали?

— Ты, Тимо, слушай, что я говорю... Что такое братство финнов и карел? Один дает деньги на это дело, а другой наживается на чужих деньгах. А третий, который не дает денег и не получает их с этого братства, отдает свою голову или становится калекой. Я тоже давал в свое время деньги на это дело всяким обществам, а они деньги взяли, красивых слов наговорили — и всё. Вот тебе и братство.

— Но ведь финны и карелы... они ведь...

— Что они ведь? Что такое финны? Один делает деньги, а другой стоит рядом и вытягивает их: создает всякие там партии, парламентские фракции, профсоюзы, стачечные комитеты... А карелы? То же самое. Я делаю деньги, а ты вот пришел и хочешь вытянуть у меня их, сперва шантажом, а потом просишь, как нищий. Вот в тебе и всего-то карела. Я-то давно знать не знаю и знать не хочу ни Карелии, ни всяких там карельских обществ, ни карел.

Коммерции советник встал. Гостю пришлось тоже подняться, но он не спешил уходить. Весь в морщинах, сутулый, мешковатый в своем дешевом костюме, который он, наверно, купил в кредит, Тимо выглядел таким жалким и беспомощным, что коммерции советник положил перед гостем две ассигнации.

— Бери. Хватит, чтобы раз поесть да выпить. Но помни, что больше ни пенни не получишь.

Тимо медлил, смотрел на деньги. Потом все же взял их в руку. Да, пообедать на них раз можно и выпить. Но не больше. И дали эти деньги ему как милостыню нищему. Спрятав деньги, он сказал отрывисто:

— Отвалил! Да, коммерции советник, наверное, редко кому так щедро милостыню подает! Иначе б, верно, не разбогател.

— Можешь убираться! — коммерции советник не выдержал. — И забудь дорогу в мой дом.

— Что ж, я в свое время забыл о вещах и поважнее. — Тимо остановился в дверях и добавил: — Сожалею, что забыл тогда. Глядишь, и на шее у финского народа одним живодером меньше было бы.

— Вон! — крикнул коммерции советник, хотя Тимо уже успел закрыть за собой дверь.

Но секунду спустя дверь снова открылась, и Тимо снова появился на пороге:

— Я забыл поблагодарить за деньги. Я принимаю их, как положенное мне вознаграждение за уничтожение твоей родной деревни. Я, видишь ли, командовал той диверсионной группой, которая сожгла деревню. Так что коммерции советник, как бывший житель Хаукилахти, выплатил мне за это вознаграждения столько, сколько ему совесть позволила. Правда, и финны немногим больше отвалили. Медаль дали, и только. Ну что ж, будем считать, что получено теперь вдвойне...

Коммерции советник взялся за телефонную трубку. Но Тимо успокоил его:

— Обойдемся без полиции. Все равно финской полиции не разобраться в наших карельских делах. Прощай.

— У-у, сволочь... карельская! — прошипел ему вслед коммерции советник.

Возбужденно размахивая руками, Тимо шагал по улице. Он все-таки был доволен. Нет, не этими двумя бумажками — их он честно заработал и честно пропьет. Да и знал он, что Кархунен много не отвалит. Больше всего он доволен тем, что высказал наконец то, что давно на душе накипело. Везет же некоторым в жизни, а ему достаются сплошные синяки да шишки, как бы он ни старался выбиться в люди. Хотя бы эти дела карельские. Он же знал, что на них погрели руки, нашлись многие, но только не те, кто своей головой рисковал. Он тоже пытался заняться коммерцией, взял ссуду, завел небольшой ларек, всякой мелочью торговал. Только быстро прогорел. Ссуду он так и не вернул, но это его не мучило. Тимо шел в ресторан. Да, он пообедает, черт побери, он выпьет. Выпьет за Карелию и на деньги карела — коммерции советника. Тьфу!

«Ну и дурак же я был! Надо было тогда, во время мятежа, эту сволочь отправить на тот свет. Даже руки самому не пришлось бы марать. Шепнул бы пару слов кое- кому — и не было бы теперь этого индюка надутого, коммерции советника Микаэла Кархунена. — Проклиная себя, Тимо шагал по улице Силтасааренкату. — Или потом, попозднее, можно было... Завернул бы вон в тот дом, что за мостом, — Тимо хорошо знал эти места, — и сказал бы: известно ли вам, господа, что Микаэл Кархунен вовсе не Микаэл Кархунен, а Мийккула Кауронен, прошедший подготовку на большевистских курсах в Петрозаводске? Интересно было бы увидеть, какую рожу скорчил бы Микаэл Кархунен, когда за ним пришли бы! Теперь уже поздно.

Да, времена не те. Если сейчас зайдешь туда и скажешь это, то там только посмеются: дескать, вот дурак нашелся. Да, времена изменились, и Хотаттов Мийккула теперь коммерции советник».

Тимо остановился у газетного киоска перед отелем «Урсула». В кармане нашлось несколько мелких монет. Как приятно в ожидании, пока тебе подадут на стол, вытащить из кармана собственную газету и просмотреть ее, как самый что ни на есть респектабельный господин.

Перед гостиницей остановился большой автобус. «Сюда, пожалуйста», — говорила по-русски девушка-гид, показывая выходившим из автобуса людям на главный вход отеля. «Советские туристы», — понял Тимо, помнивший еще немного русский язык. В руках у русских были букеты цветов, завернутые в целлофан. «Ишь, сколько им на вокзале цветов подарили». Вокруг туристов собрались финны, жали им руки, что-то говорили, приветливо улыбались. Кто-то из советских туристов отвечал по-фински, с акцентом северного карела. «Вот они, тоже карелы».

Тимо Карьялайнен угрюмо смотрел на то, как дружески беседовали финны и советские туристы. Если бы он с такой мрачной и неприветливой физиономией подошел к туристам, подумалось ему, наверное, его попросили бы отойти подальше. И даже полиция не вступилась бы за него! И все это происходит в Хельсинки!

Остается только одно — выпить. И он выпьет. Немедленно. Перкеле!

Служащий фирмы Ниеминен попросил выходной день, чтобы отметить свое пятидесятилетие. Коммерции советник разрешил это. Кроме того, Ниеминену от имени коммерции советника вручили изящный футляр с двумя авторучками. На крышке футляра были выгравированы слова благодарности за десятилетнюю службу и фамилия Кархунена с титулом. Ниеминен был тронут. Но, показывая подарок шефа коллегам, он кое-кому из них все же пожаловался:

— Конечно, я надеялся, что мне прибавят жалованье в честь такого дня. Но что поделаешь, раз нет, так нет.

В тот же день в контору пришел стройный, со вкусом одетый молодой человек и сказал, что у него к господину коммерции советнику дело частного характера. Молодой человек назвался Нийло Нурми.

Коммерции советник вышел навстречу Нийло, протягивая руки:

— Как приятно, что вы зашли. Ведь мы знали друг друга только по письмам. Будьте добры, садитесь. Пожалуйста, сигареты, не курите? Похвально. Я обязан предложить, хотя я лично предпочитаю, чтобы в вашем возрасте молодые люди не курили.

— Вот, приехал в Хельсинки по делам и решил, с вашего любезного позволения, господин коммерции советник, зайти, — объяснил Нийло цель визита.

— Очень приятно, что зашли.

Кархунен позвал одного из служащих и попросил устроить им кофе с коньяком. Нийло отказался от коньяка.

— Только кофе? Очень хорошо. Правильно. — Коммерции советник похвалил Нийло. — По письмам не видно, что вы такой приятный молодой человек. По стилю они сугубо деловые, и почерк четкий. Вы что кончали?

— Коммерческое училище.

— Да? — коммерции советник удивился, словно это было что-то невероятное.

Нийло достал из кармана диплом, предусмотрительно захваченный с собой, и протянул его господину Кархунену.

— Бухгалтерский учет — «отлично», хозяйственное вычисление — «отлично», товароведение — «отлично», торговое делопроизводство — «отлично»... Прекрасно! Почти по всем предметам «отлично», — восторгался коммерции советник. — И вы помимо всего знаете шведский и английский?

— Я изучал немного и русский...

— Да, у вас такая работа. Это — признак добросовестности, мой друг. — И тут Кархунену пришла одна мысль. — Ваша работа устраивает вас?

— Нравится, — признался Нийло. — Наше общество — организация не политическая. Оно действует в интересах дружбы и мира, — заметил Нийло, словно оправдываясь.

— Это тоже политика, — улыбнулся коммерции советник. — И политика весьма дальновидная. И вы, кажется, всей душой поддерживаете эти идеи?..

— Разумеется, господин советник, ведь мир...

— Правильно, мир — заветная мечта финского народа. Я тоже так думаю.

— В самом деле, господин коммерции советник? Я так рад, что... Хотя, конечно... ведь ваша бывшая родина...

Нийло был одним из немногих людей, знавших родословную господина Кархунена: именно через Нийло, а вернее, через его знакомую, Мирью, коммерции советник узнал, что брат Ортьо жив.

Кархунен счел необходимым заметить:

— Нет, молодой человек, для меня родина, как и для вас, — Финляндия. Я говорил просто о мире. Ведь мы заплатили за него тяжелый выкуп.

— Простите, господин советник. — Нийло даже покраснел. — Конечно. Вы сказали правильно. В наше общество входят и многие крупные коммерсанты. Многие из них имеют торговые отношения с Советским Союзом. И оказывают нам финансовую поддержку...

«Гм! — мелькнуло у коммерции советника. — Опять пришли к тому же. Опять — гони деньги...»

И вдруг мысль, которая пробудилась где-то в подсознании, когда он просматривал диплом этого симпатичного молодого человека, снова захватила господина Кархунена: а что, если... Как это звучит: активист общества «Финляндия — Советский Союз» — служащий фирмы коммерции советника Микаэла Кархунена? О, совсем неплохо, в духе времени и оригинально! Коммерции советник сразу решил реализовать свою новую идею...

— А вы не подумывали вернуться снова в область коммерции? Ведь вы с таким дипломом... А делами общества можно заниматься и в свободное от работы время. Или, может, у вас хорошее жалованье?

— Что вы! Общество в финансовом отношении бедное, и работа у меня там такая, что мое образование ни к чему. Но что поделаешь, выбора-то нет.

— А если я предложу выбор?

— Вы серьезно, господин советник?

— Я люблю шутить, — улыбнулся господин Кархунен, — но не в таких делах. Ну, как вы настроены?

— Я, разумеется, согласен. Даже не знаю, как вас поблагодарить. Для меня, поверьте, это приятный сюрприз. Я очень рад. Получить работу в Хельсинки, у вас, господин коммерции советник!

— Сейчас появилась возможность. У нас работает один Ниеминен. Стал староват, пора ему на отдых...

— Позвольте узнать, он сам решил уйти?

Не отвечая на вопрос Нийло, коммерции советник заявил уже другим, деловым тоном:

— Итак, мы с вами договорились. Когда сможете приступить к работе?

— Это уж как вам удобнее, господин советник. Конечно, мне надо съездить домой и взять расчет.

— Две недели достаточно? Ниеминен это время может еще поработать.

Затем они перешли к общим делам. Весной в Советский Союз отправляется группа туристов, в числе которых будут коммерции советник и Нийло. Кархунен сказал, что он уже написал брату Ортьо, чтобы тот приехал в Ленинград, где они встретятся. Нийло тоже договорился о встрече с Мирьей, но он не стал сейчас рассказывать об этом коммерции советнику.

— Нийло, будьте любезны, налейте нам по чашке кофе. Мне с коньяком, пожалуйста, — попросил коммерции советник.

Выпив кофе, Кархунен помолчал и потом сказал, словно само собой разумеющееся:

— Ну что ж, Нийло, вам остается позаботиться о визах и оформить все, что полагается. Вы знаете, как и что.

— Да, знаю, господин коммерции советник.

Кархунен счел нужным добавить еще:

— Пожалуй, можно напомнить с самого начала о том, что и так ясно. Служащие нашей фирмы должны в первую очередь думать об интересах фирмы. Подчеркиваю — в первую очередь. Сюда входит все — чувство долга, честность, аккуратность, энергичность, поведение. В остальном служащие пользуются полной свободой. Если человек служит верно, мы не скупимся на поощрения. Таков мой принцип. Но — как я уже сказал — что касается образа мыслей, идейных принципов, тут служащий вполне свободен. Если даже его образ мыслей не совпадает с интересами фирмы. Ведь можно найти другую работу. Нам многие предлагают свои услуги.

— Я все понимаю, — ответил Нийло. — До работы в обществе я служил в одной компании. Может, вам нужна характеристика оттуда? Или от общества? Я всегда исхожу из интересов той фирмы, в которой служу.

— Характеристику от общества? Мы верим людям.

.. Открылась дверь, и на пороге появилась Улла-Лийса. Коммерции советник поморщился. Увидев незнакомого молодого человека, девушка растерялась окончательно и, запинаясь, прошептала:

— Вот... папа... мама послала.

Кархунен взял записку, потом достал чековую книжку и вздохнул:

— Деньги, деньги... Давай, отец семейства, раскошеливайся, какими бы времена ни были. — Потом он спросил: — А вы, Нийло, женаты?

— Я? Пока нет. Мне ведь только двадцать пять.

— Немало. Самое время обзаводиться семьей. Впрочем, это уже ваше дело.

Кархунен выписал чек, но не торопился отдавать его дочери.

Улла-Лийса оправдывалась:

— Это маме нужно.

— А тебе никогда ничего не нужно?

— Да что я? Папа, вы и так...

— Да, — вздохнул отец, — себе ты не попросишь. Вот я тут выписал немножко больше, чем мама просила. Это для тебя. Скажи маме, что тебе купить.

— Папа, вы такой добрый.

Нийло сидел, уставясь перед собой в стол, — он чувствовал себя неловко, оказавшись при семейном разговоре.

Глядя на Нийло, Кархунен вдруг вспомнил: что-то подобное получилось и с ним, когда он пришел устраиваться на работу в магазин отца Сайми. Сайми тоже зашла при нем по какому-то делу. Улла-Лийса так похожа на мать! Такая же беспомощная и стеснительная. Да, в жизни многое повторяется.

Когда Улла-Лийса ушла, коммерции советник сказал Нийло официально-сухо:

— В чем будут заключаться ваши обязанности, разъяснит ваш непосредственный начальник. Итак, мы обо всем договорились. По пути скажите, чтобы пришли и убрали посуду.

Нийло считал естественным, что тон беседы резко изменился: до встречи они были просто заочно знакомыми, а теперь один из них — работодатель, другой — его служащий.

Молодой человек поднялся, поклонился и пошел к выходу. Коммерции советник попрощался с ним кивком головы, не поднимаясь с места.

«И вот, Мирья, я теперь столичный житель!» — подумал Нийло, выйдя на улицу. Он зашагал к вокзалу.

Он шел счастливый, гордо оглядывая шедших по тротуару людей. Хельсинки — все-таки Хельсинки! Движение БОН какое, а людей на улицах столько, что тротуар занят от края до края. «Кому из этих людей сегодня так же повезло, как мне?» — думал Нийло.

Несчастья у человека обычно следуют одно за другим. Так же и счастье. Нийло был счастлив, но он не знал, какое счастье ожидало его дома. Там его ждало письмо, в котором Мирья писала, что намерена вернуться обратно в Финляндию.