На деревьях поблескивал желтоватый снег. На небе ни облачка. Несколько дней стояла оттепель, а потом опять ударил мороз и снег накрепко примерз к ветвям. Наст такой крепкий, что местами хоть пешком шагай. А на лыжах скользить — одно удовольствие.

В канун Нового года молодежь Хаукилахти направилась в агитпоход в соседние деревни. Программа была большая — решили показать искусство танцоров, певцов, баянистов, познакомиться с работой комсомольских организаций соседних поселков, рассказать о своих делах.

Шли напрямик, через лес. Шоссейная дорога осталась правее. По насту каждый шел как хотел. Бежали наперегонки, уходили далеко вперед, потом останавливались, поджидая отставших.

На краю широкой поляны Валентин предложил Мирье:

— Давай — кто скорее добежит вон до той сосны.

И тут же ему пришлось пожалеть о своем предложении. Мирья сразу вырвалась вперед. Потом она пошла помедленнее, хотя и делала вид, что нажимает изо всех сил. Когда до сосны осталось всего несколько метров, Мирья вдруг наехала на куст, и ей пришлось остановиться. Валентин обогнал ее. Но юноша вовсе не радовался своей победе: он заметил, что Мирья нарочно поддалась ему.

— Настоящая лыжница. Прет, как молодая лосиха, — похвалил Андрей Мирью.

Валентин сконфуженно признался:

— Я мало хожу на лыжах. Только когда нужно куда-нибудь идти. А специально не тренируюсь.

— Я тоже, — ответила Мирья. Она говорила по-русски, старательно подбирая слова. — В Финляндии есть народная школа. В народной школе есть уроки лыж. Зимой есть лыжные каникулы. Я была маленькая. Я бегала на лыжах из школы домой и утром шла в школу на лыжах. Дом был на Алинанниеми. Это была избушка. Папа называл этот мыс Алинанниеми. Маму звали Алина. Правильно я говорю? Потом папа продал избушку...

Валентину нравилось слушать эти короткие предложения, в которых подлежащие и сказуемые на своем месте. Когда-то, в общежитии, он тоже начинал говорить по-русски вот так же. Над ним посмеивались, но он не обижался. Они с Мирьей условились говорить между собой побольше по-русски. Валентин имел представление о том, примерно каким словарным запасом располагает девушка. Если слово должно было быть известно ей, он заставлял вспомнить его, подсказывал только новые слова.

— Нийло писал мне в письме, — рассказывала Мирья, не подозревая, как больно Валентину слушать это, — что приедет весной в Советский Союз.

— В Советский Союз? Насовсем? — хрипло спросил Валентин, стараясь казаться равнодушным и спокойным.

Мирья внимательно посмотрела на него и покраснела.

Они шли молча. Было слышно, как под лыжами шуршит твердый наст.

— Нет, туристом. В Ленинград. У Нийло нет денег. Поездка стоит дорого. У него есть маленькая-маленькая земля. Как это по-русски?

— Участок.

— У Нийло есть маленький-маленький участок земли. Он хотел строить дом. Он не строит дом. Он продал участок. Он купит билет. Он приедет в Советский Союз. Он приедет не насовсем. Его родина есть Финляндия.

— Ты, конечно, поедешь в Ленинград, встретишь его? — спросил Валентин.

Мирья не ответила.

— Смотри, какой красивый лес! — прервала она вдруг молчание. — Он красивый и жестокий... Нет. По-фински сказали бы...

— Суровый, — подсказал Валентин.

Он заставил Мирью повторить это слово несколько раз, пока она не стала произносить его правильно.

— Я не охотник, но лес люблю. Смотри — сейчас деревья как бы в отпуске. Правда? Зимой они отдыхают, отсыпаются. Только ветер шумит в ветвях. А придет весна — опять проснутся. А когда поднимается смола в хвойных деревьях и сок в лиственных — это как завтрак перед рабочим днем. Летом деревья работают, у них страда...

— А мне жаль, что люди нарушают их мир, — сказала Мирья.

— Да, но бывает, что и деревья мешают друг другу расти. Видишь, вон там скала. Летом хорошо видно, как обнаженные корни деревьев ползут по скале, ищут, за что бы зацепиться. Если дерево слабое, оно погибает. Ты читала Дарвина?

— Мало, — призналась Мирья. — У нас в обществе были газеты. Была статья. Я не помню автора. О Дарвине. Я читала бы, но на русском языке мне трудно читать. Со словарем долго. Без словаря не понимаю.

— Я помогу.

— Спасибо. Ты и так много времени тратишь на меня.

— Я охотно помогу, очень охотно, Мирья.

— Спасибо. — Мирья не стала говорить, что точно такими же словами свои услуги предлагал Васели.

Валентин снова стал думать о том, что и Мирья поедет в Ленинград повидать Нийло. Что это за господин? Мирья1 ни разу не рассказывала о своем Нийло. Только однажды сказала, что он очень честный. Что у них там понимается под честностью? Ведь это понятие относительное. Все считают себя честными, каждый по-своему... И Валентин рассердился на себя: это же глупо, он уже ревнует... Он с силой оттолкнулся палками и стал нагонять Андрея. Мирья не обиделась, что Валентин оставил ее: она понимала — неудобно все время идти вдвоем, отделяясь от других.

Андрей шел впереди, показывая дорогу. Впрочем, каждый и так знал дорогу на залив Сийкаярви и оттуда в Кайтаниеми. Не впервые они проделывали этот путь. Да и заблудиться тут невозможно. За деревьями налево почти все время виднеется покрытое снегом Сийкаярви.

Андрей почти все время шел один. Даже Наталия осталась где-то в хвосте колонны вместе с другими девушками. Поравнявшись с Андреем, Валентин некоторое время шел молча рядом с ним. Потом спросил, понизив голос почти до шепота, хотя поблизости никого не было:

— Слушай, что ты думаешь об Изольде? Мне ее дело все не дает покоя.

— Дело темное, — ответил Андрей и, помолчав, спросил: — А почему оно не дает тебе покоя?

— Она же комсомолка. А я тогда был еще секретарем. Мы не сказали ни слова ни «за», ни «против».

— Да, надо было обсудить. Обсудить ее.

— Я не мог.

— Почему?

— Почему? — Валентин замялся. — Не знаю.

— Странно, — Андрей посмотрел на него с любопытством. — Ну, говори.

— Ведь не могли же мы встать на защиту человека, которого обвинили в хищении.

— А почему ее надо было обязательно защищать?

— Потому что я не верю, что она растратчица. Я совершенно уверен, что нет.

— Это надо доказать.

— У меня нет никаких доказательств. Но я знаю людей'.

— Ну и что же тебе подсказывает твое знание людей? — спросил Андрей, усмехнувшись.

— Что Изольда не может быть нечестной. Если человек нечестный, это видно по его глазам, заметно даже по его голосу. — Валентина сердила усмешка Андрея, в ней он почувствовал какой-то подвох. — Нельзя же людей сортировать, как картошку — гнилую в одну кучу, здоровую — в другую. Чего ты все время улыбаешься?

— Вот слушаю твою картофельную теорию.

Они остановились. Перед ними поднималась почти отвесная скала. Налево — крутой спуск в густой ельник, направо — нужно карабкаться вверх в гору. Они сбились с дороги, взяли слишком вправо.

— Вот видишь, что получается, когда идешь слепо за кем-то и сам не смотришь, куда идет дорога, — буркнул Валентин. — Куда ты нас привел?

— Сам ты меня сбил с дороги своей картофельной теорией, — улыбнулся Андрей.

За ними следом к скале подошли и другие. Сперва Марина, за ней Игорь. Валентин и Андрей не замечали, что Марина и Игорь все время шли за ними следом, буквально в нескольких шагах. Марина любила подслушивать, когда люди что-то говорили наедине. И любила высказывать свою точку зрения во всеуслышание.

— Меня всегда удивляет, почему о таких вещах надо секретничать. Почему ты, Валентин, не наберешься храбрости сказать открыто и честно, чтобы все слышали, как ты защищаешь воров и расхитителей?

Игорь недовольно скривил губы. Шли мирно, было весело, и вот опять — Изольда! И зачем Марине нужно вечно влезать в чужие разговоры? Наверно, чтобы досадить ему, Игорю. Кошечка показывает коготки. И чтобы не слушать неприятный разговор Марины с Валентином, он заговорил с Мирьей, стал хвалить ее, что она хорошо ходит на лыжах, спросил, не устала ли.

Мирья смущенно улыбнулась. Но Марина тут же заметила язвительно:

— Конечно, устала. От такой заботы кто угодно устанет. Только ты, Игорь, теряешься — один ты не предлагал еще свои услуги поносить ее на руках. Давай бери и неси.

Мирья беспомощно оглядывалась, не понимая, за что Марина так сердита на нее. Недавно они сидели вместе у Коллиевых, дружески беседовали. Мирья ее ничем не оскорбила. Что случилось?

— Что ты, Марина, сегодня такая сердитая? — спросил Андрей. — Какая муха тебя укусила?

— Я не сердитая, я — принципиальная.

— Давай лучше замолчи с твоей принципиальностью! — сказал Валентин с необычной для него резкостью.

Марина покраснела, что-то хотела ответить, но Андрей остановил ее тремя повелительными словами:

— Все. Точка. Пошли.

Марина обиженно поджала губы и пошла вперед.

Игорь с завистью взглянул на Андрея: вот человек, к которому даже Марина прислушивается!

Они направились к берегу и дальше пошли через широкий залив. На другой стороне виднелись покрытые снегом избы деревни Кайтаниеми.

Вейкко Ларинен пришел в Кайтаниеми раньше их. Он в шутку пригрозил, что тоже выйдет на сцену, будет петь и танцевать.

— Знаешь, премьер-министру как-то неудобно идти петь и танцевать перед всем народом, — сказал Андрей Ларинену.

Премьер-министром Вейкко стали называть с тех пор, как он в споре, какой из поселков на берегу Сийкаярви самый главный — Кайтаниеми, Кайтасалми или Хаукилахти, упорно отстаивал свою деревню Кайтаниеми. Вопрос, конечно, был сложный. В Кайтасалми построен большой рабочий поселок, самый большой лесозаготовительный пункт на Сийкаярви. На месте сгоревшей деревни Хаукилахти возводится деревообрабатывающий комбинат, и вскоре туда придет железная дорога. А что касается Кайтаниеми — это самое старое селение, да и жители Кайтасалми и Хаукилахти ведь в основном родом из Кайтаниеми. Здесь находится сельсовет, здесь самый большой клуб, самая большая библиотека, самая большая ферма... Да и в строительстве Кайтаниеми не отстает. Здесь строят все. И сельпо, и совхоз, и сельский Совет, и сами жители. Кроме того, эти три поселка, жившие между собой в добрососедстве, в районе называли Кайтаниемским кустом, — в них проводились общие собрания, выборы и прочие мероприятия. Чем Кайтаниеми не столица?

Почти у всех участников агитбригады в Кайтаниеми имелись родственники либо хорошие знакомые. Так что не было проблемы с ночлегом. Вейкко Ларинен сам вышел их встречать: если окажется, что кому-то некуда идти, он устроит на ночлег. Когда все разошлись по домам, он повел Мирью и Валентина к себе. Марина проводила их усмешкой, хотя ничего предосудительного в этом не было: Валентин племянник Ирины, а Мирья уже ранее гостила у Лариненов.

Ирина вернулась с работы раньше обычного: в детском саду был утренник, и после него детей разобрали по домам. Когда пришли гости, Ирина занималась украшением елки.

— Ой, какая красивая елка! — уже с порога воскликнула Мирья.

Елка как елка, ничем особенным она не отличалась. Но Мирья вспомнила, как она наряжала рождественскую елку в Финляндии, в Алинанниеми. А это была первая праздничная елка, которую она видела в Советской стране. У себя дома они не стали устраивать елку, потому что встречали Новый год врозь: Елена Петровна уехала в Петрозаводск, а оттуда решила поехать в Туулилахти. В этом поселке, который она сама строила, у нее много знакомых, и там она встретит Новый год.

Мирья сразу бросилась помогать Ирине. Развешивая елочные игрушки — их у Ирины было много, — Мирья вспомнила песенку, которую пела в детстве в рождественские праздники.

На верхушке елки под ветками Белочка устроила гнездо...

— Спой эту песню на концерте, — предложила Ирина. — Сегодня, в Новый год, она будет в самый раз.

— Но это же детская песенка.

— Все равно спой.

Вейкко и Валентин уже сидели за столом.

— Меня попросили написать характеристику на Ярослава Ивановича, — рассказывал Вейкко.

— То есть на отца Нины, которого арестовали, — пояснил Мирье Валентин. — И что ты написал?

— Написал, как было дело. Что он добросовестно работал. И при мне, когда я заведовал фермой. И говорят, после меня — тоже.

— В чем его обвиняют?

— Не знаю.

Мирья села за стол. Ирина стала разливать чай и спросила:

— А Васели? Его, кажется, судьба отчима трогает меньше, чем Нину. Он с вами не приехал?

— Что ему здесь делать? — ответил Валентин. — На репетиции он не ходил, в концерте не участвует.

— Хорошо, что он наконец поступил на работу, — сказал Вейкко. — На него уже начали косо посматривать. Говорят, он неплохо работает.

Мирья вспомнила, как Васели недавно острил: «Пилорама в Хаукилахти еще той конструкции, на какой Адам и Ева пилили себе доски для свадебной постели». Она хотела уже сказать, как Васели охарактеризовал их пилораму, но передумала: вдруг Валентин опять обидится, странный он парень. Стоит ей упомянуть имя Васели, как надуется. И Мирья сказала:

— В Финляндии елку устраивают в рождество. Даже в тех семьях, где нет верующих.

— А твои приемные родители верующие? — спросил Вейкко.

— Алина немного верит, а отец нет.

Спохватившись, что она назвала Матикайнена отцом, Мирья стала объяснять:

— У Матти Матикайнена свое понятие о боге. «Что такое бог? — спрашивал он и отвечал так: — Католики, православные, лютеране велят своему богу, как мальчишке на побегушках, — люби этого, не люби того, делай так, не делай этак, дай мне то, возьми у него то... Если бы бог существовал и пытался угодить всем, он давно бы сошел с ума или спился». Вот такая у него вера, у моего приемного отца.

Начало темнеть. Пора было идти посоветоваться о программе сегодняшнего концерта.

Контора фермы, бывший кабинет Ларинена, помещалась в домике, который он построил для правления колхоза. За тонкой дощатой переборкой сидели счетовод и кассир. Новый заведующий фермой уехал на праздники к родственникам. Вейкко сел за стол, за которым сидел когда-то раньше.

— Пожалуй, программу, подготовленную хаукилахтинцами, мы обсуждать не будем, — сказал он. — Надеюсь, вы заранее обо всем подумали. Давайте послушаем, что эти столичные жители приготовили.

«Столичные», то есть молодежь Кайтаниеми, собирались медленно. Кто-то уже поворчал:

— Ну и гордая здесь публика, заставляет гостей ждать. Надо было бы тебе, Андрей, захватить с собой выхлопную трубу, тебе же не привыкать будить здесь людей.

Наконец «столичные» собрались, и можно было обсудить программу общего концерта. Оказалось, что номеров так много, что времени не остается даже на танцы. Тем и другим — и хозяевам и гостям — пришлось сокращать программу. Мирья просила выключить ее из программы, но никто не согласился. Не удовлетворили такую же просьбу Ирины Сказали — кому же петь, если не ей.

Андрей сидел рассеянный и что-то рассматривал в окно. Ларинен проследил за взглядом Андрея и догадался, чем заняты его мысли; Андрей рассматривал крыльцо конторы: дом построен из круглых бревен, а крыльцо фабричного изготовления — от стандартного домика.

— Тебя, кажется, кое-кто интересует? — Вейкко кивнул головой в сторону перегородки, за которой находилась бухгалтерия. — Ну, пойдем. Тоже мне зять Кайтаниеми, задери тебя комар.

— Покажи-ка нашему зятьку бумаги касательно крылечка, — сказал Вейкко девушке-счетоводу. — Давай показывай, чего там. Все равно от этих «прожектористов» не отвяжешься.

Документы оказались в порядке: руководство стройки Хаукилахти продало кайтаниемской ферме часть стандартного дома. Покупатель оплатил по государственной цене. Андрей спросил у Ларинена, где же остальные части дома.

— Остальные? Думаю, что ты сам найдешь их. Твои глаза все видят.

— Где я их найду? И почему их продали?

— А почему продали? — В глазах Ларинена появилась лукавая усмешка. — Ты помнишь своего деда Микки? Так вот. Когда тебя еще и в помине не было, такой случай был. Надумал твой дед купить лошадь, а деньжат не хватает. Старик думал, думал и решил продать часы. А часы отменные были, знаешь, похожие на репу или луковицу, такие большие часы, каких теперь не делают. Жаль продавать, но что поделаешь — пришлось.

— Нет, не слышал я этой истории, — засмеялся Андрей. — Значит, пришлось-таки деду продать часы. Интересно, какую же лошадь это Воронов купил?

Дорожный инженер Валерия Владимировна приехала на концерт из Юлюкоски, куда заезжала по делам. Она танцевала «Умирающего лебедя» так изящно, что Мирья даже удивилась, почему она не стала балериной. Даже ее костюм, хоть он и был собственноручного изготовления, производил впечатление настоящего. Мирье не часто в жизни приходилось видеть балет, но в Москве Елена Петровна сводила ее на «Лебединое озеро». Танец Сен-Санса в исполнении Валерии Владимировны на маленькой сцене сельского клуба произвел на нее не меньшее впечатление, чем балет Большого театра. Сперва Мирья видела только из последних сил цепляющуюся за жизнь умирающую птицу, которую ей было жаль. Потом смерть лебедя представилась ей чем-то большим, величественным, гимном жизни, красоте, чистоте...

И вдруг она вспомнила сцену, невольной свидетельницей которой оказалась вместе с Вороновым в общежитии поселка, и на душе стало горько. Валерия с таким самозабвением отдается искусству, высоким и чистым мыслям, а дома пьяница муж... Как это несовместимо!

Ирина пела русские, карельские, финские песни. Слушая Ирину, Мирья пожалела, что согласилась петь. Хорошо еще, что она выступает не сразу после Ирины. Вот Нина декламирует стихи... и уже объявили ее выступление. Когда Мирья вышла на сцену, ей казалось, люди смотрят на нее недоверчиво. Валентин ободряюще кивнул ей и опустил голову на баян.

Мирья запела. Начала она неуверенно, робко. Наверное, Валентин заметил это и стал играть громче. По мере того, как волнение у Мирьи проходило и голос ее зазвучал увереннее, Валентин играл тише. Мирья исполнила финскую народную песню «Летний вечер», потом «Подмосковные вечера» на русском языке. Слова песни она тщательно выучила. Она должна была петь еще и другие песни, но, допев «Подмосковные вечера», убежала со сцены. В зале долго и бурно аплодировали, но Мирья наотрез отказалась выйти на сцену: ей казалось, что хлопают только из вежливости, а если не из вежливости, то аплодируют баянисту, ей не за что.

Ирина бросилась обнимать Мирью.

— Мирья, ты пела просто чудесно, у тебя красивый голос, меццо-сопрано.

— Что мой голос! Напрасно я пошла после тебя выступать.

— Нет, я серьезно. Только вначале очень волновалась, а потом все шло хорошо.

Мать Вейкко была в больнице. Это чувствовалось во всем. Комната матери производила такое впечатление, словно в доме не жили. Кровать аккуратно накрыта, наволочки чистые и не помятые, стол и стулья, казалось, стоят недвижно на месте. В этой комнате Вейкко говорил вполголоса, словно мать дома и спит.

В спальне Вейкко и Ирины было много цветов. Даже зимой здесь росли китайские розы и герань. Круглый стол, стоявший посредине комнаты, был накрыт салфеткой, вышитой Ириной, и на столе в большой керамической вазе красовалась елочка.

Кухня, светлая и просторная, служила заодно и столовой. Посредине ее стояла новогодняя елка. На столе поблескивал никелированный самовар. Правда, не такой, какие раньше стояли в карельских домах, а электрический. Самовар в общем-то был не нужен, чай приготовить можно было быстрее и без него, но Ирина решила, что самовар придает дому уют.

Мирья стала вспоминать, имелся ли в их доме самовар, когда она была еще маленькая и жила здесь, в Карелии. Она хотела представить, какая тогда была мама. Молодая, красивая, иногда в ватнике, иногда в цветистом ситцевом сарафане. С тех пор Елена Петровна сильно изменилась, стала коренастой и полной, и лицо у нее теперь обветренное и грубое. Отца Мирья почти не помнила. Кажется, у него были густые темные волосы, они спадали на лоб, и он время от времени, читая при свете керосиновой лампы, отбрасывал их с глаз. Или, может быть, ей только так казалось. А вот был ли у них самовар, она так и не вспомнила. Ей тогда было три года...

Едва успели сесть за стол, как по радио начали читать новогоднее послание советскому народу. Первый тост подняли за наступающий Новый год, а второй тост сказал сам хозяин;

— Есть такой обычай — желать в новогоднюю дочь всем самого лучшего. Каждый желает своим друзьям и самому себе успеха, счастья, здоровья, желает тихой и спокойной жизни. Только нам тихая и спокойная жизнь не подходит, мы всегда в движении, всегда стремимся к новому и лучшему. Так что пусть будет побольше ветра и бури.

— Странный тост, — усмехнулась Ирина.

— Да, Мирья, такова жизнь у нас, у карел, — продолжал Вейкко, когда они выпили. — И не только у нас. Ветры и бури, только иногда временами затишье перед новой бурей.

На улице крепчал мороз. Сквозь тонкие края туч просвечивала луна. Снег поблескивал, отливая мягким спокойным светом. Заснеженное озеро казалось меньше, и дальние берега и острова словно приблизились к деревне, к теплу.

Мирья задумчиво смотрела в окно. «Это моя родина. Здесь я дома», — думала она.

Вейкко помешал ложечкой в чашке, задумавшись тоже над чем-то.

— Пей, а то остынет, — говорила ему Ирина.

Вейкко хотелось пофилософствовать.

— Как ты думаешь, Мирья, смогла ли бы ты объяснить кому-нибудь, кто не знает нашей жизни, хотя бы финнам, почему у нас еще бывает такое? Ну, например, вот такая глушь, только снег да снег кругом, — он посмотрел в окно. — Асфальта нет, машины тоже сюда редко ходят. Дикий край.

— Но ведь то же самое и там в глухих местах, — ответила Мирья.

— Или вот — почему у нас в магазинах не хватает многих товаров? А в Финляндии, говорят, если есть деньги, можно все купить, — продолжал Вейкко.

— Зато здесь то, что есть в магазине, каждый может купить, — возразила Мирья.

Ирина засмеялась:

— Странный спор... Коммунист Ларинен хвалит капиталистическую Финляндию, а девушка, выросшая при капитализме, — Советский Союз.

Мирья смотрела в окно, на освещенное луной озеро. Одна мысль ей давно не давала покоя. Правда, говорить об этом ей было трудно, потому что самой не все было ясно. Но она все-таки решила поделиться с Вейкко.

— Там было много книг, в которых рассказывалось о жизни в Советском Союзе. Здесь нет классов, нет классовой борьбы. Там у меня есть подруга Лейла, очень горячая девушка, она вся наша. Она сказала мне, что в Советском Союзе легко — только учись и честно работай. Здесь нет социал-демократов, которые досаждают тебе, здесь не надо быть все время начеку, чтобы не попасть в ловушку к буржуям. Ей, Лейле, труднее. Она обиделась, когда я уехала. Бежишь, говорит, от трудностей и борьбы. Но я не потому уехала... Ой, я не могу объяснить...

— Ты все правильно объясняешь, — сказал Вейкко.

— Мне запомнилась одна фраза, которую я услышала здесь. Один за всех, все за одного. — Мирья сказала эти слова по-русски и спросила Валентина: — Я правильно сказала? Это очень красивые слова. И хотелось бы, чтобы их вспоминали не только на собраниях.

— Ты хочешь сказать — чтобы так было и на деле? — спросил Вейкко. — Но разве у нас меньше делают, чем говорят?

Конечно, больше! — воскликнула Мирья. — Видишь, я не сумела сказать, что хотела.

— Нет, нет, говори. Мы тебя понимаем, Мирья, — заверил ее Валентин.

— Конечно, люди разные. Не все одинаково рассуждают и живут по-разному.

— Коллиев, например, — подхватил Валентин. — Он думает, что он честный. Только честный по-своему.

— Я не о Коллиеве, я плохо знаю людей. Не надо ни о ком говорить за спиной. Я вообще... Если человек хочет добра, а о нем думают иначе... Когда не доверяют...

— Кому не доверяют?

— Не мешай, — сказал Вейкко Валентину.

— Я вообще... Больно ведь тем, кому не доверяют. Но я не об этом... Я много читала о Советском Союзе. В книгах одно, а... поймите, мне надо еще ко многому, очень многому привыкнуть.

Ирина с грустной улыбкой посмотрела на Мирью, потом на мужа:

— Помнишь, Вейкко, я когда-то тоже читала романы. Но разве наша жизнь сложилась, как в книгах пишут?

Вейкко поморщился. Таковы они, эти женщины: стоит им открыть рот, так и знай, что брякнут что-нибудь. Вейкко кашлянул, как кашляют, когда поднимаются на трибуну и не знают, с чего начать.

— Вот, кстати, я вспомнил... — он обратился к Ирине. — Конечно, можно и не завтра это сделать, потерпит, но надо кого-то позвать починить каменку в бане.

— Так ее уже на прошлой неделе починили, — поджала губы Ирина.

Вейкко стал объяснять Мирье:

— Понимаешь, у каждого свой характер, свой...

— Да ведь Мирья не ребенок, — оборвала его Ирина. — Она же понимает, что не все у нас думают об общественной пользе. Скажи прямо — много у нас еще таких, кто думает только о самом себе. А есть еще и подлецы настоящие.

— Да, есть, всякие есть.

— И всегда будут, — Ирина говорила почему-то ожесточенно.

— Не знаю, всегда ли, — улыбнулся Вейкко. — Или, может, подлецы в будущем будут не такие, как теперь, будут лучше, чем те, кого мы не считаем даже подлецами, кого ничто не трогает, ни чужая радость, ни чужая печаль.

Я имею в виду равнодушных. За них не возьмешься, их ни в чем не обвинишь. Знаешь, какие они...

— Давайте лучше споем что-нибудь, — предложила Ирина. — Мы и так, Вейкко, верим, что ты мастер произносить речи.

Однако Вейкко казалось, что он еще что-то не сказал, и, когда Ирина кончила песню, он заговорил:

— Встретился я однажды с финским туристом. Стал он расспрашивать, сколько у нас стоит то, сколько это, сколько стоит мужской костюм. И стал он сравнивать уровень жизни у них и у нас. Мы даже с ним поспорили. Ведь нельзя же судить об уровне жизни только по тому, сколько стоят штаны. Не знаю, понял ли он меня. И еще хотелось мне спросить у него: как, на его взгляд, прилично ли — придет к тебе сосед, набезобразничает, перебьет, поломает, что успеет, а потом давай расспрашивать — как, мол, живете, хорошо или плохо. Почему у вас это не так и то не этак?

Без стука открылась дверь, и весь в клубах морозного тумана ввалился Дед Мороз. Мирья даже ахнула. Это же настоящий рождественский Дед Мороз. С белой бородой, в высокой шапке, как рисуют в книгах детских сказок.

— С Новым годом! — Дед Мороз говорил по-фински с карельским акцентом.

— Андрей! Молодец! — вскрикнула Мирья.

Дед Мороз открыл берестяной кошель. Первый сверток он протянул Мирье:

— За хорошую песню на вечере. Желаю тебе успеха, дорогая Мирья, в учебе, в труде на новой, настоящей родине!

В коробке лежала большая кукла. Мирья обрадовано схватила ее и прижала к груди, как ребенка, и стала в шутку укачивать. Подарки получили Ирина — за песни, Валентин — за игру на баяне, а Вейкко — с пожеланием, чтобы он тоже научился петь или танцевать, а не только одни речи произносить.

Шел уже второй час. Мирье и Валентину завтра опять в путь. Решили лечь спать. Мирья и Ирина легли в комнате Наталии Артемьевны, а Вейкко и Валентин расположились в спальне.

Из комнаты, где спали Ирина и Мирья, долго слышался приглушенный шепот. «Наверное, Ирина опять нашептывает Мирье всякое, рассказывая о временах, о которых не стоило бы и вспоминать», — думал Вейкко. Наконец шепот прекратился, Ирина заснула.

На озере потрескивал лед. Треск начинался где-то близко, потом отдалялся и, наконец, затихал далеко-далеко. Так же потрескивало морозной ночью и озеро Хаапавеси. Оно теперь далеко, за границей. Из комнаты, где спали Вейкко и Валентин, виднелся огонек папироски. Из кухни шел запах смолы. Этот запах хвои и морозный треск на озере так напоминали Алинанниеми, детство, отца и мать, которые там (остались, что Мирье вдруг захотелось увидеть их сейчас же, в эту новогоднюю ночь.

Ирина уже спала. Луна скрылась за лесом. На стене в кухне громко тикали ходики, отмеряя каждому частицы невозвратного времени.

Утром, когда встали, на дворе бушевала метель.

Сидели за завтраком, вдруг открылась дверь и вошел настоящий Андрей, весь осыпанный снегом, как вчерашний Дед Мороз. Только теперь поздравил всех с Новым годом, будто вечером и не заходил сюда.

— Садись завтракать, — пригласила Ирина.

— Так я ведь уже... — отнекивался Андрей, но все же сел.

— Знаем, что уже завтракал, — подтрунивал Вейкко — У тещи небось калитки и шаньги. Встречают уже не кочергой — не то, что в былые времена.

— Без кочерги обошлось, — Андрей усмехнулся.

— Ты за нами? — спросил Валентин. — Боишься, что опоздаем?

— Да нет, просто так...

Андрей пришел по делу. Проснувшись утром, он вдруг засомневался, стоит ли брать с собой Мирью в Кайтасалми. Во-первых, буран. Во-вторых, — это-то его больше всего беспокоило — там, на лесопункте, вечер может пройти из рук вон плохо. Ведь первое января, в клубе будет полно пьяных. Комсомольская работа там совсем запущена. Да, на Мирью все это может произвести нехорошее впечатление. А потом еще — отец. Как он встретит, что опять выкинет. И зачем вообще ехать туда в такой день? Но теперь уже поздно отказываться. Все согласовано, афиши вывешены.

Андрей начал издалека:

— Мирья, ты очень хорошо пела вчера.

Мирья покраснела, потом насторожилась: почему Андрей вдруг стал опять хвалить.

— Кто бы мог подумать, что такая пурга разыграется! Может, Вейкко Яковлевич позвонит, что не приедем в Кайтасалми, а?

— Ну вот, испугались пурги! Вот тебе и агитбригада!

— Или, может, не всем идти? Наталия останется у матери.

— А кого ты еще хочешь оставить, кроме своей драгоценной супруги? — спросил Вейкко, улыбаясь.

— Дорога будет очень трудная, — размышлял Андрей. — Я боюсь, Мирье будет тяжело, не привыкла она к таким походам. У них там агитпоходов не бывает.

Мирья растерялась. Почему ее не хотят брать с собой? Что случилось? Вчера ничего об этом не говорили. «Чужая я им, вот и все», — подумала она и сказала вызывающе:

— Я так и думала. Я и вчера не хотела петь — какая я вообще певица! Да и на лыжах я ходить не умею.

И она в упор посмотрела на Андрея: вчера все видели, как она идет на лыжах, все слышали, как Андрей хвалил ее.

Андрей отвел глаза.

Ирина, сама того не подозревая, вдруг раскрыла его карты:

— Верно, Мирья, не стоит туда идти. Сегодня праздник, а там пить любят, налижутся опять. Давай оставайся у нас. А когда Елена Петровна вернется, мы тебя доставим домой на машине.

Валентин не понимал, чего добивается Андрей и почему Мирья не должна быть с ними. Он хотел возразить Андрею, но Вейкко опередил его:

— Вот что... Мирье няньки не нужны — человек она вполне взрослый. Не лучше ли, вместо того чтобы заниматься пустой болтовней, встать на лыжи, выйти пораньше и подготовить вечер в Кайтасалми как полагается. А Мирье я предлагаю — покажи этим непрошеным опекунам, как надо ходить на лыжах. Как выйдете на прямую лыжню, в лесу ее не замело, вырвись вперед и первой приди в Кайтасалми.

— Мирья, ты меня, наверное, не поняла, — заговорил сконфуженно Андрей. — Я думал... Ну ладно. Ты уже вчера показала, как надо ходить на лыжах. Так что собирайтесь. Сбор минут через двадцать на берегу.

Залив Кайтасалми шириной всего два километра, но противоположный берег был не виден за густой пеленой снега, когда участники агитбригады спустились на озеро. Через пять минут не стало видно и деревни, из которой они только что вышли. Андрей уверенно шел впереди, остальные за ним.

— Подожди, — попросила Мирья Валентина. — У меня натирает пятку.

Она присела на лыжи и стала расшнуровывать ботинок. Валентин стоял рядом, опираясь на палки.

Затем они снова двинулись вперед, не зная, по какой лыжне ушли другие. На льду пролива было немало следов. Валил снег, и трудно было определить, какая лыжня старая, а по какой только что шли.

— Туда они ушли, — сказал Валентин, махнув лыжной палкой куда-то в метель, и стал торить заваленную снегом лыжню. Мирья шла за ним. Носок больше не натирал ногу. Ей было интересно: вокруг — снегопад, под ногами — мягкий, податливый снег, впереди — Валентин, и больше ничего, никого во всем мире. Она не имела ни малейшего представления, где деревня, из которой они вышли, и где берег, к которому они направлялись. Интересно, в какой стороне мама, в какой ее приемные родители и Нийло. Где-то они там, за густой пеленой снега, но где запад, где восток, Мирья не знала. Вся судьба ее теперь зависела от этого юноши, который торил впереди лыжню, и о существовании которого, еще полгода назад она ничего не знала.

Валентин остановился. Они долго вслушивались, не донесется ли откуда-либо какой-нибудь голос. Но мир словно вымер — ни собачьего лая, ни шума мотора, ни скрипа лыж. Они так напрягали слух, что на мгновенье казалось, будто они слышат, как снежные хлопья с мягким шуршанием падают на наст. Отчетливее всего Мирья слышала стук собственного сердца. Как удивительно устроен мир! — вдруг пришло ей в голову. Где-то в Алжире идет война, падают бомбы. По улицам тысяч городов с треском и шумом мчатся машины, трамваи. Где-то плывут пароходы, несутся самолеты, пыхтят поезда. Где-то смеются, плачут, любят и ненавидят люди. Можно ткнуть пальцем в любую точку глобуса и сказать: вот центр земного шара. А в этой точке земного шара, на льду пролива Кайтасалми, через который они шли, не было ничего, только снег, снег хрустел под ногами, да два человека на лыжах...

Валентин признался:

— Кажется, заблудились. И где? В километре от деревни Кайтаниеми, на озере, на берегах которого везде живут люди! Ты понимаешь меня, Мирья?

— Тебя-то понимаю. А вот куда нам идти, не понимаю, — ответила Мирья, улыбаясь.

Они опять долго вслушивались, потом пошли. Прошел час, другой. Было уже совершенно ясно, что они идут не туда, не к берегу пролива — туда они вышли бы давным-давно. Скорее всего, они уже плутали где-то на Сийкаярви либо оказались на другом озере, которое с Сийкаярви соединяется узким проливом, — на Петяя-ярви. Но какое это было озеро, они не знали. Так они шли и шли. Валентин — впереди, Мирья — за ним.

Они молчали. Валентин чувствовал себя виноватым, словно совершил какой-то нехороший поступок. Да, это он виноват, только он. Откуда Мирье знать все озера да проливы? А Мирья не винила ни в чем своего спутника. Она устала, и ей ни о чем не хотелось думать. Ей стоило большого труда не отставать от Валентина, который и так старался идти как можно медленнее. Одна мысль не покидала Мирью. Надо было дома поправить носок. Не сбейся носок — они не отстали бы от других, не заблудились. Она во всем виновата. Мирье хотелось хоть на несколько минут присесть на лыжи, отдохнуть немного, но Валентин повелительно сказал: «Нельзя». Конечно, нельзя. Они оба вспотели, одеты лишь в легкие лыжные костюмы, а на озере холодный ветер.

— ...Не бойся, Мирья, не бойся, — успокаивал Валентин. — Мы все равно выйдем к берегу. Разведем костер и... — Тут он осекся, вспомнив, что спичек-то у него нет.

Начало темнеть. Но по мере того, как над озером сгущались сумерки, становилось даже светлее. Метель улеглась, небо стало проясняться, и вот из туч выглянула луна. Такая яркая и полная, как вчера. Валентин остановился. Мирья догнала его и стала с ним рядом.

— Видишь берег? — Налево, куда указывал палкой Валентин, километрах в трех от них виднелось что-то черное. — Теперь я знаю, где мы, — мы на северном берегу Петяя- ярви.

— А деревни здесь поблизости нет никакой? — спросила Мирья, мечтая лишь об одном — добраться бы до жилья и лечь спать.

— Где-то в той стороне раньше стоял один дом. Не знаю, живут ли там теперь. И не уверен, сумеем ли мы найти дорогу туда.

— А в Кайтаниеми обратно мы дорогу найдем? — спросила Мирья упавшим голосом.

— Непременно. Если снова пурга не разыграется. Идти обратно далеко. Как же нам теперь быть? — спросил парень.

— Не знаю.

— Мирья, а у меня даже нет спичек.

От этих слов Мирье вдруг стало так зябко, что ее охватил озноб. Мокрая от пота одежда стала колючей и холодной, как лед.

— Пойдем обратно... Или куда-нибудь... Только медленно-медленно. Я очень устала, — сказала Мирья. — Нам нельзя стоять на месте.

— Слушай! Пошли! — воскликнул вдруг Валентин обрадованно, словно увидел где-то совсем рядом огонек человеческого жилья. Он повернул к берегу, но пошел не напрямик, а направо, удаляясь еще дальше от Кайтаниеми.

— Куда? — спросила Мирья, послушно плетясь следом. — Ты что-то придумал, что?

— Пока ничего. Иди быстрее. Не бойся — не пропадем.

— А я и не боюсь.

Валентин шел наискосок, направляясь к пустынному берегу.

— А там кто-нибудь живет?

— Нет, никто.

— Тогда зачем...

— Ну иди же, иди.

Приблизившись к берегу, Валентин пошел вдоль него, удаляясь все больше от Кайтаниеми. Они шли по руслу какой-то реки.

— Отдохнем минуту. Не могу больше, — попросила Мирья.

— Уже скоро, скоро придем. Поднажми немножко.

Силы Мирьи были уже на исходе, но уверенность Валентина в чем-то, — а в чем, она не имела и понятия, — передалась ей, и она упрямо шла за ним.

Вдруг Валентин остановился:

— Видишь?

На берегу реки, на лесной полянке, из глубокого снега выглядывало что-то черное.

— Что это? — растерянно спросила Мирья.

— Пошли, увидишь, — весело ответил юноша.

На полянке, среди нетронутых сугробов, стояла бревенчатая избушка, такая низкая, что, стоя на лыжах перед ней, можно было смотреть через крышу. Низкая дверь избушки была занесена снегом чуть ли не под самую крышу. Из-под снега выглядывала поленница дров, сложенных у стены.

Валентин стал лыжей разгребать снег перед входом. Снег был слежавшийся, твердый, плотный от ветров и морозов, и парню пришлось долбить его палкой и кусками отбрасывать в сторону. Наконец он открыл дверь и, низко; пригнувшись, вошел в избушку.

— Сейчас, Мирья, сейчас! — крикнул он из двери.

Мирье опять стало нестерпимо холодно, время шло медленно, минуты казались вечностью. В черном проеме входа в избушку вдруг вспыхнул огонек, и она услышала голос Валентина:

— Милости просим, дорогие гости, входите!

Никогда еще маленький мерцающий огонек не доставлял Мирье такой радости. Согнувшись в три погибели, она вползла в избушку. При свете лучины увидела невысокие нары, застланные сухим камышом, в углу черную каменку, на стене полочку, на которой стояли закопченный котелок и берестяная солонка. А в котелке оказалось полбуханки хлеба, правда черствого, твердого как камень, но все-таки — хлеба. Возле каменки виднелась кучка сухих смолистых щепок, приготовленных для растопки.

— Как здесь хорошо!

— А я что говорил? — гордо ответил Валентин. — А вот спички, видишь, целый коробок.

— Ты ничего не говорил, фу, нехороший какой! — Мирья прильнула к Валентину и обняла его, потом испуганно отпрянула и сказала, словно извиняясь: — Я так рада... Мне уже стало страшно за нас с тобой...

Валентин говорил деловито, словно ничего не произошло:

— Сейчас затопим печь. Дров хватит. Правда, топится она по-черному, но теплее будет. Из этого хлеба что-нибудь сварим. Отдохнем, выспимся, а утром — в дорогу.

Мирья с благодарностью смотрела на Валентина и кивала в ответ.

— А ты здесь раньше бывал?

— Давно. В первый год после войны. Дед еще был жив. Мы только что вернулись из эвакуации. Время было трудное, голодное. Дед приезжал сюда ловить ряпушку. Иногда он меня брал с собой. А мне было лет пять... — рассказывал Валентин, укладывая дрова в печурку.

Дрова трещали, загораясь. Дым клубился под низким потолком. Мирья и Валентин пригибались к полу. Валентин нашел нож с коротким и широким лезвием, вставленный в щель бревенчатой стены, раскрошил хлеб в котелок, в котором он уже растопил снег, и поставил его на огонь, Мирье впервые в жизни пришлось есть такое варево, такими потрескавшимися, обглоданными деревянными ложками.

Через два часа дым вытянуло, в печурке осталась куча ярко-красных жарких углей. Валентин закрыл дверь и прикрыл отдушину.

Мирья пыталась представить себе, какой была жизнь Валентина, когда он был маленьким. Она представляла, как его увозили в эвакуацию. Наверно так же, как ехала она с матерью. Только Валентин попал к своим, а она, Мирья, оказалась в чужой стране. В чужой? В той стране люди, воспитавшие ее, и отец и мать, приемные. Там — Нийло... Интересно, что они сказали бы, если бы увидели сейчас Мирью в этой избушке, в глухой тайге? А Лейла? Что сказала бы Лейла? Ведь при прощании она говорила: «Там, в Советской стране, все хорошо, там большие светлые аудитории, там открыты все дороги. Там большие заводы, люди там работают дружно».

И ей вспомнились слова Ирины: «Разве мы жили так, как в книгах пишут?»

Мирья смотрела уголком глаза на Валентина, освещенного красноватым отсветом углей. Лицо у него открытое, широкое. И если он скажет что-нибудь такое, что не думает, это будет видно по его лицу... В чертах его лица было что-то мужественное и в то же время что-то детское. Мирья знала, что Валентин много читает. И все-таки он умеет видеть жизнь такой, какая она есть. С ним Мирья чувствовала себя в безопасности.

Глаза слипались. Перед Мирьей промелькнуло несколько разрозненных картин: сегодняшний ужин, красноватые угли, тихий шум деревьев... Она опустилась на мягкие теплые камыши, которыми Валентин застлал пол избушки, и заснула.

Валентин хотел растолкать ее, чтобы она легла на нары, но все-таки будить не стал. Он расстелил на нарах камыш, сделал из него нечто вроде подушки, потом осторожно взял Мирью на руки и стал поднимать на устроенную постель. Мирья открыла глаза, сама залезла на нары и тут же заснула. На нарах нашелся старый, весь в заплатах мешок. Валентин накрыл им ноги девушки, хотел стянуть с ее ног шерстяные носки, но не осмелился. Потом он присел на край нар и стал смотреть на спящую Мирью. Густые золотистые волосы девушки рассыпались на сухом камыше. Красноватые блики догорающего огня падали на лицо девушки, и при их красноватом свете оно казалось еще красивее.

Затаив дыхание, Валентин любовался Мирьей. Все это казалось какой-то сказкой.

Вдруг Валентин почувствовал, будто делает что-то нехорошее. Он опустился на пол, сел перед очагом и стал поправлять угли. У дверей стояли лыжные ботинки Мирьи. Валентин взял их в руки и стал ощупывать, не сырые ли. «Какие маленькие», — подумал он и пристроил их сушиться около каменки.

Валентин решил не спать: надо сторожить огонь, чтобы случайно не загорелся пол избушки. «Что будет, если случится пожар?» — ужаснулся он. Нет, он не будет будить Мирью, он осторожно, нежно возьмет ее на руки и вынесет. Он готов нести ее на руках куда угодно, хоть до самого Кайтаниеми. Или если вдруг — стал он фантазировать — нападут звери или бандиты, он будет драться до последнего. А Мирья будет спать и ничего не узнает об этом. Мирья ровно дышала во сне. Огонь постепенно угасал. Валентин задремал, опустив голову на руки, потом, откинувшись на камыши, заснул так же крепко, как и Мирья.

Среди ночи, когда угли в очаге еще чуть-чуть тлели, Мирья на мгновение проснулась. Она никак не могла понять, где она находится. Сперва ей показалось, что она в новом доме у Нийло. Но почему здесь так темно? Нет, Нийло далеко. Но где же она? Она огляделась. И вспомнила. Валентин спал на полу. «Ему, бедному, наверное, холодно», — успела подумать Мирья и опять заснула.

Сколько времени они спали? Они не знали этого сами. Проснулись они одновременно. То ли от стужи, потому что огонь давно погас и избушка выстудилась, то ли услышав голос Андрея:

— Эй, ребята, сюда, здесь они.

На улице ярко светило солнце. Дрожа от холода и щурясь от ослепительного дневного света, Мирья и Валентин выползли из занесенной снегом избушки.

Когда агитбригада вышла на другой берег Кайтасалми, Андрей остановился и стал поджидать идущих следом. Один за другим появлялись из метели участники бригады, они все были похожи на дедов-морозов, и узнать их можно было, только заглянув в лицо. Андрей не беспокоился. Ведь никто не мог заблудиться, все же шли вместе. Он не стал проверять, все ли на месте. Только спросил на всякий случай:

— Все?

— Все, все, не беспокойся, — ответил кто-то.

— Давай пошли скорее, чего тут стоять на ветру.

От берега Кайтасалми до нового поселка было километров восемь. Проезжей дороги не было, так как через залив не было моста. Машины ходили вокруг Сийкаярви. Лыжники шли сейчас напрямик, через лес. Летом здесь проходила тропа, а зимой хорошо укатанная лыжня, которую никакая метель не могла занести. Уверенный в том, что все идут за ним следом, Андрей, не оглядываясь, пошел дальше. На этой лыжне никто все равно на заблудится. А в Кайтасалми он хотел прийти пораньше других. Надо же заглянуть к отцу, да и за концерт он ответственный. Наталия осталась у матери в Кайтаниеми.

Дом из круглых бревен стоял в одном ряду с другими такими же новыми домами, отличаясь от них, пожалуй, только забором, который был сделан более аккуратно. Отец сам поставил ограду, и если он что-то делал, то делал хорошо. Сруб дома был поставлен бригадой плотников стройки, но, когда распределили строившиеся дома, Степан Никифорович сам решил произвести внутреннюю отделку в своем доме. Строительное управление не возражало. Андрей еще не был в новом доме отца и сейчас с любопытством рассматривал его. Он неторопливо шел по двору, замедляя шаги еще и по другой причине: как-то его встретит отец после недавней стычки. Аккуратно выструганные ступени вели на крыльцо. Опорные столбы были выкрашены в белый цвет. Белая застекленная дверь вела в просторную и светлую переднюю. Вытирая ноги о половик, Андрей' вдруг обратил внимание на пол. Он сначала не поверил своим глазам: пол в передней был сделан из половых досок стандартного дома. «Не может быть. Неужели отец тоже?..» Андрей долго рассматривал пол. Да, это были именно те доски. Вот так по частям и находится исчезнувший дом: крыльцо в Кайтаниеми, пол — здесь, у отца. Видимо, и стены где-нибудь неподалеку, не за морем и не за границей.

Открыв в кухню дверь, Андрей машинально взглянул под ноги. Здесь пол тоже был из этих самых досок. Точно.

— А вой, Андрюша, — мать бросилась навстречу сыну. Она так спешила, что забыла выпустить из руки ковш. Так с ковшом в руке и обняла. Она как раз накрывала на стол. В праздничные дни они завтракали позднее, чем обычно. Андрей снял пальто, повесил на вешалку у дверей, поздравил мать с Новым годом, спросил, как здесь живут.

— Да помаленьку живем. — Мать крутилась между плитой и столом.

Андрей уже догадался, что отец дома. Сидит, наверное, в соседней комнате. И слышал, конечно, кто пришел. Андрей решил подождать, выйдет ли отец ему навстречу. Но потом подумал: если уж вопрос идет о самолюбии, то все- таки отец есть отец, а он сын. И он решительными шагами направился в горницу. Отец сидел за газетой.

— Тервех, туатто. С Новым годом тебя. — Андрей прошел к отцу и пожал ему руку.

— Тервех, — растерянно ответил отец.

Они поздоровались. И молчали. Вбежала мать:

— Мужики, мужики, скорее завтракать.

Отец и сын прошли в кухню. На столе стоял обычный карельский завтрак. Рыба соленая и вареная, рыбник, калитки и шаньги. Отец посидел, не притрагиваясь к еде, встал, достал из шкафа две рюмки и бутылку. Налил себе рюмку и поставил бутылку перед сыном: если хочешь выпить, сам нальешь. И сын решил налить. Мать наблюдала за этим довольная. Значит, отец и сын помирятся. Не дожидаясь, когда его начнут расспрашивать, Андрей стал рассказывать, зачем они сюда приехали.

— Значит, так, это хорошо, — отец не мог отмолчаться. — А у нас молодежь ничем другим больше не занимается, болтаются по вечерам, засунув руки в брюки. Не то было, когда мы были молодыми. Интересно мы жили, знали, что делали...

Андрею уже не раз приходилось слышать о тех временах: тогда, после революции, когда отец был молод, все было не так, все было лучше. Не дожидаясь ничьих директив, они выбрасывали из изб иконы. По вечерам устраивали концерты. Не спрашивая разрешения у финансовых органов, они пускали шапку по кругу и собирали деньги. Сами строили клубы и красные уголки, устраивали субботники и воскресники. А что эти, нынешние, — ничего они не могут. Им бы только время убить да жить на всем готовеньком. Не купишь им гармонь, не принесешь в клуб да готовое в руки не сунешь, сразу завоют, — мол, никакой работы с молодежью не проводится. Такая нынче молодежь пошла.

Андрей слушал, улыбаясь. Пусть старик поговорит. Пусть похвалит свою собственную молодость, свое поколение. Наверное, все поколения в свое время так поступали. Будет время — он, Андрей, тоже будет вот так вспоминать и рассказывать о своей молодости. Он только поддакивал отцу. Потом, словно дополняя воспоминания отца, рассказал о том, что они делают в Хаукилахти. Рассказывал о кружках, о том, как они выезжают с концертами в другие поселки и деревни, о том, как многие заочно учатся.

— Вот «молнию» стали выпускать. В последнем номере была интересная картинка: в Хаукилахти пропал целый дом. Точно, целый дом. Кто-то, наверное, сунул его в карман и унес. Вот мы и нарисовали, как это происходило.

— Ишь, черти, — засмеялся отец. — Когда я был мальчуганом, у нас воровства не водилось. Правда, ходили воровать репу, но не потому, что у самих ее не было. А просто так — показать свою храбрость, интереса ради. Полезешь, вырвешь несколько репин — и тягу. Вот тогда-то репа и кажется самой сладкой. — Отец становился все разговорчивее. — Я тоже ходил воровать репу. Однажды ой как мне попало. Дед твой, отец нашей мамы, поймал меня и давай ремнем стегать...

— Ну, а потом-то он тебе простил? — с усмешкой спросил Андрей.

— Конечно, простил. Прошло несколько лет, встречает меня старик и говорит: «Ну бог с тобой, хоть ты и воровал репу, от тебя иначе не отвязаться — будь моим зятем».

— Заливаешь, — заметила мать, — такого он тебе не говорил.

— Вот так прежде жили. Только репу воровали, уж потом, через много лет, стали деньги красть. А теперь, говоришь, уже целые дома воруют? Да, развитие далеко пошло, ничего не скажешь...

— Отец, скажи-ка ты между делом, где ты эти доски на пол раздобыл?

— Что? — Отец даже опешил. — Эти доски, говоришь?

— Да, да, о них я говорю. Разве они не от стандартного дома? Случайно не из того, который украли?

Степан Никифорович весь побагровел и прохрипел:

— Смотри-ка ты, эмяс... Так вот чего ради ты сюда пришел! Пришел к отцу и матери вынюхивать, из чего пол сделан? Какой черт тебе велел вести здесь следствие? Давно ли у тебя сопли под носом высохли? Это я, значит, вор! Если мне их дали, то и я давал государству немало. Знаешь это? — Отец вытянулся во весь огромный рост и стал перед Андреем, весь багровый, свирепый.

Мать вбежала из соседней комнаты, запричитала:

— Перестаньте, бога ради, перестаньте, а-вой-вой...

— А ты помалкивай. Что за черт, даже в собственном доме не дают покоя. Ты куда пришел вора искать?

— Да вы хоть при людях не ссорьтесь, — всхлипнула мать.

Отец и сын даже не заметили, что в комнату вошли Марина и Игорь. Заметив замешательство Степана Никифоровича, Марина сказала:

— Пойдем отсюда, здесь опять дерутся.

Едва успела за ними закрыться дверь, Андрей схватил пальто с вешалки и выскочил следом. Он догнал их у калитки.

— Никто там не дрался, — сказал он, стараясь казаться спокойным. — Отец только немножко понервничал.

— Бывает, — протянула Марина. — Не в первый раз с тобой нервничает.

Андрей, не обращая внимания на ее иронические замечания, спросил:

— Все пришли?

— Как будто все, — ответил Игорь.

У клуба на доске для афиш висело большое объявление: «У нас в гостях молодежь из Хаукилахти. Спектакль, музыка, песни, танцы». Рядом была приколота маленькая, написанная чернилами записка, в ней сообщалось, что состоится комсомольское собрание. Впрочем, записку было трудно прочитать. До нее надо было брести по глубокому снегу.

Андрей отправился искать секретаря комсомольской организации лесопункта. Он нашел ее в маленьком деревянном домике. Молодая полная женщина стирала на кухне детские пеленки. Рядом с ней стояла детская кроватка, к ножкам которой были прикреплены полозья. Ребенок кричал, весь извиваясь и суча ножками. Мать то качала люльку, то опять наклонялась к корыту. Ребенок так кричал, что Андрей никак не мог приступить к делу. Наконец мать взяла младенца на руки и стала укачивать. Ребенок притих.

— Что с ним? — спросил Андрей.

— Болен. Уже вторую неделю. Зубки режутся. И животик болит. Всё вместе. Ну и жизнь...

— Я по поводу собрания...

— Объявление я повесила, только вряд ли кто придет. Ведь праздник...

— Вы сами придете? — спросил Андрей. — А потом в семь вечера начнется концерт.

— Вот тут все мои собрания, и концерты, и праздники, — комсорг показала на ребенка.

— А где ваш муж? — спросил Андрей, словно это имело какое-то отношение к комсомольской работе.

— Кто его знает. В карты, наверное, играет. А может, пьяный где шатается.

— А когда вы провели последнее комсомольское собрание?

— Созывала я собрание, пять человек пришло. Да и те ушли.

— Сколько у вас всего комсомольцев?

— Где-то есть список.

— А какой вопрос вы хотели обсуждать?

— Где-то у меня записано.

— А как дела с членскими взносами? Должников много?

— Есть должники. Что с ними поделаешь?

Ребенок опять заплакал. Состояние комсомольской работы на лесопункте стало Андрею абсолютно ясным.

Андрей решил сам обойти дома и пригласить комсомольцев на собрание. Сперва он зашел в клуб. Там было тепло и чисто. В углу сцены на стуле сверкал перламутром новый аккордеон. Они по телефону договорились перед походом, что баян найдется на месте, так что Валентину не нужно тащить сюда свой. «Не плохо было бы Валентину перед концертом немножко поиграть, инструмент ведь новый, чужой для него. Где же он, Валентин? Наверно, у Николая Кауронена», — подумал Андрей.

Но у Кауронена Валентина не оказалось, Мирьи тоже. Андрей встревожился. Мать Николая, бабушка Насто, сказала, что если бы Валентин пришел, то он обязательно был бы у нее, куда ему еще идти, и Мирью бы они встретили как родную дочь. Куда же они все девались? Андрей недоумевал, а бабушка Насто заохала.

На улице он встретил Игоря и Марину. Они прогуливались вдвоем по поселку.

— А где остались Валентин и Мирья?

— Нигде они не остались, — ответила Марина. — Я своими глазами видела, как они под ручку, как пара голубков, вышли от Вейкко Ларинена и присоединились к нам.

Андрей немного успокоился: он вспомнил, что, когда они шли через пролив, Мирья и Валентин были с ними. Куда-нибудь, наверное, завернули, к знакомым.

На собрание пришло всего пять-шесть девушек и парень. Андрей стал рассказывать о том, как организована комсомольская работа у них, в Хаукилахти. Но мысли его были заняты совсем другим: где же Валентин и Мирья? Рассказывал он сухо, неинтересно. Девушки зевали и поглядывали на часы. Заметив это, Андрей стал говорить со злостью в голосе о том, что молодежь здесь ничего не делает, только пьянствует да в карты дуется. Тогда девушка, сидевшая напротив, сердито сказала:

— Что же это получается — приходят откуда-то и считают вправе учить нас, а от самих вином разит.

Андрей покраснел и растерянно пробормотал:

— Вот с отцом рюмочку выпил. А вообще-то я не пьющий.

— Ты бы научил трезвости своего отца. Каждый божий день пьян в стельку.

Никогда еще Андрей не оказывался в столь неловком положении.

Он побежал в контору звонить Вейкко:

— Мирья и Валентин ушли от тебя?

— Давно. Что, вы их потеряли? — закричал Вейкко.

— Не знаю. Я позднее позвоню.

Время подходило к семи. В клубе стали собираться люди. Решили начать концерт. Теперь уже не было никаких сомнений, что Мирья и Валентин заблудились. Открывая концерт, Андрей выступил с очень короткой речью и прямо со сцены побежал снова в контору.

— Кайтаниеми, Ларинен, — тревога. Организуй две группы, пусть ищут по той стороне Сийкаярви! — кричал он в телефонную трубку.

— Хаукилахти, Воронов, — тревога! Мирья и Валентин заблудились на озере. Да, да. Сейчас некогда объяснять. Куда? Если бы я знал, то не звонил. Пошли людей на острова. Все.

Начальника лесопункта Кайтасалми не оказалось на месте: уехал куда-то к родственникам на Новый год. Парторга Бородкина на концерте не было. Андрей позвонил ему домой.

— Говорит Андрей. У нас двое заблудились по дороге. Надо послать людей на поиски. Что, праздник? Никто не пойдет? Ну черт с тобой, празднуй.

Андрей бросил трубку на рычаг и побежал в зал. Разыскав Николая Кауронена, вызвал его на улицу. Кауронен понял все с полуслова. Он вернулся в зал и отобрал человек десять молодых парней. Разделились на две группы: одна группа пошла по одному берегу Петяя-ярви, другая по-другому. Андрей пошел со второй группой.

Вечер продолжался, словно ничего не произошло. Только Мирья не выступала, и вместо Валентина аккомпанировал один из местных парней.

На следующий день, когда агитбригада возвращалась из Кайтасалми и уже приближалась к Хаукилахти, на озере показались Андрей, Валентин и Мирья. Все закричали «ура», бросились пожимать руки, обнимать. Валентину пришлось снова повторять весь свой рассказ от начала до конца. Вздыхали, удивлялись, жалели.

Когда подошли к Хаукилахти и стали у прорубей снимать лыжи, Марина сказала Игорю, но так, что все слышали:

— А я ведь в эту историю ни капельки не верю. «Заблудились»... Небось не заблудились, когда шли к лесной избушке, нашли дорогу. А людям пришлось бегать по лесу, искать их. И все потому, что одному захотелось поучиться западной культуре, а другая захотела учить.

Игорь громко рассмеялся. Но тут он получил сильный удар в подбородок и полетел навзничь в снег. Выбираясь из сугроба, он увидел перед собой искаженное гневом лицо Валентина, и тут же на него обрушился новый удар, еще более сильный, в грудь. В глазах у Игоря зарябило, он со стоном опустился на снег. Валентин хотел снова броситься на него, но Андрей успел схватить его за руку. Марина закричала так истошно, что, наверное, ее слышали на другом краю поселка:

— Бандит, хулиган... Вяжите его! Убьет...

— Ты... — прошипел Валентин. — Ты — коллиевский выродок, скажи спасибо, что я не могу бить женщин.

Кто-то взял Игоря за руку, чтобы он не полез драться с Валентином. Но Игорь и не собирался давать сдачи. Он так растерялся, что не был способен к сопротивлению. Валентин, этот тихоня, этот увалень, и так двинул его, Игоря, который намного сильнее? А за что? Да, за что? Игорь не понимал. Но что ни говори — удар был хороший, Валентин ударил как мужчина.

Андрей подтолкнул Валентина в спину:

— Сию же минуту убирайся ко всем чертям. Иначе увидишь, что я тоже умею драться.

«Ничего не скажешь, агитпоход получился что надо», — подумал Андрей с горькой усмешкой. Двое заблудились, а он, старший группы, ничего не знал об этом в течение многий часов: он тем временем ссорился с отцом. Собрание сорвалось. От него самого на собрании разило вином. А конец похода? Бывший секретарь комсомольской организации и новый — подрались. Да, агитпоход получился на славу. Андрей решил: он пойдет прямо к Ларинену и обо всем честно расскажет.

«Да, ну и женка достанется Игорю!» — думал Андрей о Марине. Вдруг он обернулся и крикнул:

— Ребята, а где Мирья?

А Мирья бежала с лыжами под мышкой домой. Домой. Там никто ее не увидит. Даже мама. Хорошо, что ее нет дома. Руки дрожали, когда она открывала замок. Наконец попала ключом в скважину и открыла дверь. И тут силы ее кончились. Вздрагивая от рыданий, закрыла двери на замок, набросила крючок.

«Западная культура». Неужели здесь каждый, кому вздумается, может оскорбить девушку, облить грязью? И при всем народе. И никто-никто, кроме Валентина, не сказал ни слова в ее защиту. Конечно, она здесь чужая, ей можно сказать что угодно, никому до нее дела нет, она одна, совсем одна. Мама, а что скажет мама? Нет, мама все-таки была не права, не надо было привозить ее сюда.

Мирья не могла думать логично. Где уж тут до логики, если слезы так и льются из глаз. И сейчас многое она видела совсем в другом свете. Ей казалось, что ее чуждаются, от нее всегда что-то скрывают, а если и улыбаются, то только из вежливости, как иностранке.

И тут она вспомнила, как Андрей уговаривал ее не ходить с ними. Ее просто не хотели брать с собой. До деревни — пожалуйста, а дальше нет... Как будто там какие-то секреты, которых нельзя раскрывать ей, иностранке.

И вдруг пришла уже совсем нелепая мысль: может, и заблудились они не случайно. Шепнули Валентину: мол, поплутайте, а потом вернитесь в Кайтаниеми. А они заблудились на самом деле. Неужели и Валентин мог так поступить?

«А Нийло и Лейла, мама и папа, они так далеко, если бы они знали... Они тоже встречают Новый год. У них елка...»

И тогда созрело решение. Мирья знала, что ей делать. Она недавно подала заявление о приеме в гражданство Советского Союза. Надо взять заявление обратно. Она не останется здесь, она уедет туда, откуда приехала. Нет, она не изменится, она останется тем, кем была, — товарищем по борьбе, будет соратницей Лейлы в борьбе за социализм, останется искренним другом Советского Союза, останется, несмотря ни на Марину, ни ей подобных. Но она вернется туда, где выросла, к отцу и матери, к Нийло.

Мирья схватила из ящика стола конверт и написала адрес.

В дверь постучали.

— Мирья, открой, это я, Валентин.

— Уходи, сейчас же уходи, — ответила Мирья.

— Я только на минутку, у меня дело.

— Уходи, слышишь!

Валентин ушел. Вскоре скрип его шагов затих.

Постучался Андрей.

— Я уже сплю, хочу спать, — ответила Мирья, не открыв ему двери.

Пришел Вейкко Ларинен. Ему Мирья открыла.

Вейкко почти ничего ей не сказал. Мирья стояла, потирая щеки, но плечи ее вздрагивали — видно было, что она с трудом сдерживает рыдания.

— Все очень возмущены. Мы ее знаем, но это уже слишком.

Мирья не слушала. Она говорила свое:

— Если бы я знала, когда впервые увидела Айно Андреевну там... Зачем я приехала!

«Зачем я приехала!.. Вот как она теперь говорит!»

— Ты жалеешь об этом? — Вейкко растерялся. — Сейчас ты взволнована. То, что случилось сегодня вечером, возмутительно, мерзко. Я не хочу сказать, чтобы ты не обращала на это вообще внимания, на такое нельзя не обращать внимания. Но поверь, все возмущены. И все на твоей стороне.

— Не надо меня утешать. Я не ребенок.

Мирья действительно сейчас не казалась ребенком. На лице ее была написана решимость. Не зная, как быть, Вейкко спросил, очень ли она испугалась, когда они заблудились. Мирья ответила, что ей не хочется вспоминать об этом походе. Вейкко попросил не делать необдуманных шагов и пожелал спокойной ночи.

В канцелярии клуба созвали заседание бюро комсомольской организации. Так как вопрос касался и самого секретаря бюро Игоря, заседание открыл Андрей. На бюро пришли Вейкко Ларинен и Коллиев. Коллиев, как председатель постройкома, непосредственного отношения к этому делу не имел, но он был человеком активным и считал необходимым присутствовать на всех собраниях и заседаниях. Тем более сегодня — ведь обсуждался такой серьезный вопрос.

Видимо, Коллиев выжидал, когда Ларинен пройдет мимо его дома. Стоило Вейкко показаться, как он был тут как тут. И с ходу приступил к делу: мы, мол, с тобой оба люди пожилые. Ради пользы дела нам бы надо заранее обговорить, прийти к общему решению. Что ты, Вейкко, думаешь об этом деле?

Вейкко усмехнулся:

— Да что я... У нас в деревне в старые времена бытовала пословица: «Помоги, боже, тому, кто гонится, пособи и тому, кто убегает».

Коллиев нахмурился. Он ожидал, что Вейкко скажет что-нибудь такое, такая уж у него чертова привычка: ему дело говоришь, а он только увиливает.

— Все ты одно и то же. А у меня в Кайтасалми был другой порядок, — вздохнул Коллиев. — Когда я спрашивал у парторга, у Бородкина то есть, его мнение, он всегда отвечал, как положено отвечать секретарю партийной организации, принципиально, по-деловому.

— Ну да, конечно, я не сомневаюсь. У вас-то все было в ажуре. Только о таких мелочах, как, скажем, план лесозаготовок, вы забывали — вы его никогда не выполняли. Андрей рассказал мне, как прекрасно у вас там поставлена комсомольская работа. Да...

Коллиев ответил уклончиво:

— Если подходить поверхностно, предвзято, любые вещи можно подать в каком угодно свете. Надо смотреть в корень, видеть главное.

Все члены бюро были в сборе.

— Давайте начнем, — предложил Андрей.

Коллиев сел за стол рядом с членами бюро, Ларинен — на свое обычное место у печки, где можно было курить у открытой дверцы. Сперва Андрей рассказал об агитпоходе. По его мнению, поход прошел неудачно. Собрание и концерт в Кайтаниеми прошли в целом неплохо. А когда пошли дальше, двое из участников похода отстали и заблудились. Они, конечно, ни в чем не виноваты. Виноват он, старший группы. В Кайтасалми у него была стычка с отцом. Собрание на лесопункте провалилось, и он, Андрей, опять подкачал. Концерт тоже прошел кое-как. Потом произошло самое страшное: комсомолка, и притом еще член бюро, Марина Коллиева бросила в лицо одной из участниц агитпохода грязное, ничем не обоснованное оскорбление, из-за которого случилась драка. Теперь об этом говорит весь поселок.

— Кто хочет выступить?

Первой взяла слово Марина. Свое выступление она заранее написала на бумаге.

Марина выразила удивление самой постановкой вопроса. Почему же, говоря о виноватых, назвали только ее имя, а о Валентине умолчали? Ведь он вел себя как злостный хулиган. Его надо бы отдать под суд. Марина признала, что ей не следовало говорить так, но считала, что по сути дела она права: ведь вопросы морали — святое дело для молодежи, в них надо быть всегда принципиальным, не делать скидок никому.

. — Что ты этим хочешь сказать? — прервала Марину почтальонша, буравя ее маленькими круглыми глазами. — Говори прямо.

— Я не верю, чтобы все было чисто, если двое все время стараются уединяться и потом вдруг оказываются в лесной избушке, вдали от поселка, и проводят там ночь...

— Как тебе не стыдно? — не выдержала Валерия Владимировна. — Лишите ее слова.

— Я имею право сказать то, что я думаю, — вскипела Марина. — То, что я говорю правду, подтверждает лишний раз и поведение Валентина. Так может выходить из себя только тот, кому попало не в бровь, а в глаз.

— Ты что, на свой аршин меряешь? — спросил Валентин, с трудом сдерживаясь.

Все зашумели, заговорили, перебивая друг друга. Больше всех досталось Марине. На нее обрушились почтальонша и Валерия, бросал злые, резкие слова Валентин. Только Игорь сидел набравши в рот воды. Да Андрей постукивал карандашом по графину. Коллиев встал, подождал, пока все не успокоились, и начал говорить неторопливо, подбирая слова.

— Молодежь — всегда молодежь. Очень хорошо, что вы с такой горячностью подходите к таким вопросам. Вопрос очень важный. Я не собираюсь, да и не имею права защищать свою дочь. В таких случаях я обязан стоять выше родственных чувств и отношений. Здесь о Марине было сказано много верных слов. И хотя намерения у нее были самые хорошие — в этом сомневаться не приходится, — все же...

... — Что за намерения? — прервала Валерия. — Оскорбить человека, а потом разводить демагогию.

— ...Надо помнить, что эти дела очень щекотливого характера, и надо быть предельно осторожным... Горячность — хорошая черта, она говорит о честности человека, о его воспитании, но...

— А не хватит ли?

— Неужели вы не понимаете, что она сделала?

Коллиев посмотрел на Андрея:

— Ты не можешь следить за порядком?

Андрей рассеянно постучал карандашом по столу и вопрошающе взглянул на Вейкко. Стало тихо, и Вейкко сказал:

— Этот вопрос касается также и Валентина.

Коллиев пожал плечами и, тяжело вздохнув, опустился на стул.

— Мне нечего говорить, — ответил Валентин. — Как прошел наш поход, как мы отстали и заблудились, я уже рассказал, тут мне нечего добавить. Что было после — все сами видели.

— А ты что скажешь, Игорь?

Игорь отрицательно помотал головой: ему тоже нечего было сказать. Марина глазами приказывала ему говорить, защищаться, но парень не понял ее.

Потом слово взял Ларинен. Раз пришел, надо выступить. Коллиев со скучающим видом отвернулся к окну, стал смотреть на улицу.

— Мне тоже нечего добавить к тому, что уже было сказано, — начал Ларинен. — Я скажу только то, что сказали другие, — я думаю о людях всегда хорошо. Плохо я думаю только тогда, когда вижу, что человек поступает плохо, но и тогда я верю, что он исправится. И теперь я считаю, что Валентин поступил неправильно. Я думаю, мускульную энергию можно использовать и более рационально, есть дела поважнее, чем избиение своего товарища. Мне хотелось бы защитить и Марину. Человек она молодой, может сказать не подумав. Но, видимо, я должен поддержать точку зрения большинства. Самое страшное в том, что Марина даже теперь не поняла, как мерзко она поступила. Ведь из-за нее мы обсуждаем сегодня Валентина, и вы, конечно, его по головке не погладите... А душевная рана, которую она нанесла Мирье. Представьте себе, что творится сейчас у Мирьи на душе. В заключение я должен сказать Марине. Коммунистическая мораль не определяется одной тобой. И ты слышала, как горячо выступает в защиту коммунистической морали этот небольшой коллектив. Коммунистическая мораль — не только дружба, товарищество, но это и та атмосфера, которая пробуждает в человеке желание, стремление делать только доброе, благородное. Ты, Марина, тупым топором нанесла нам рану...

— Так, — заключил Андрей. — Валентин, ты тоже должен что-то сказать. Как ты относишься к своему поступку?

Валентин встал и молчал.

— Ну, ты хоть раскаиваешься в том, что применил физическую силу?

Валентин помотал головой.

— Ну хоть пообещай, что впредь...

— Обещать я могу, — буркнул тот.

— Ну и что же ты обещаешь?

— Я обещаю, я клянусь, что... что и впредь дам по морде каждому, кто оскорбит Мирью.

Вейкко улыбнулся. Андрей недовольно нахмурил брови. Марина воскликнула почти обрадованно:

— Слышите, слышите. Вот он какой!

Бюро вынесло Валентину выговор, а Марине строгий выговор с занесением в личное дело. Решили, что, когда вопрос будет обсуждаться на общем собрании, будет приглашена Мирья и Марина публично извинится перед ней.

— Я подчиняюсь решению, но я обжалую его, — заявила Марина.

Кто-то спросил:

— А что же мы будет делать с Игорем?

Андрей скрыл улыбку, стараясь выглядеть серьезным.

— Разумеется, Игорь тоже виноват. Вместо того чтобы сразу одернуть Марину, он поддержал оскорбление неуместным смехом. Но мне кажется, что он получил свое наказание сразу же на месте.

— Наказание было что надо, — улыбнулся Игорь.

Стали расходиться. Коллиевы — отец и дочь — вышли первыми. Игорь подошел к Валентину.

— Что тебе? — Валентин недобро посмотрел на Игоря, словно был готов снова ударить его.

— Да ты хоть сейчас в драку не лезь, — сказал примирительно Игорь. — Дай-ка я пощупаю твои бицепсы.

Валентин подчинился. С видом знатока Игорь ощупал мускулатуру Валентина и подтвердил:

— Да, есть силенка у ребенка. Ты, случайно, боксом не занимался?

— Однажды довелось. Ты знаешь когда.

— Слушай, пойдем сыграем в шахматы. Мы ведь уж лет сто не играли.

Но тут они услышали голос Марины:

— Игорь, ты где? Иди быстрее.

— Ну ладно, сыграем в другой раз, — шепнул Игорь и побежал вслед за Мариной.

У Валентина, впрочем, не было никакого желания играть сегодня в шахматы. Он с нетерпением ждал окончания заседания бюро, чтобы повидать Мирью. После того что случилось на берегу, они еще не встречались. Мирья отсиживалась дома, никого не впуская, а если же и выходила, то шла к Нине, где возле нее околачивался этот шалопай Васели. Валентину хотелось как-то отвадить Васели от Мирьи. Он чувствовал, что уже начинает ненавидеть Васели, который непонятно чем привлекал Мирью, болтовней, наверное, да глупыми остротами. Мирья даже учебу забросила: Валентин знал, что за эти два дня она ни разу не была у учителей. Ничем хорошим это не кончится, расстраивался Валентин. А Елена Петровна тоже хороша. Уехала, а дочь хоть пропадай. Мать называется!

Сегодня он решил разыскать Мирью во что бы то ни стало. Если даже с ней окажется Васели, он подойдет и скажет: «Пойдем, нам надо поговорить».

Дома ее не было. В окнах свет не горел, а крыльцо было припушено свежим нетронутым снегом. На двери висел замок. Валентин направился к Нине.

Нина была у себя в общежитии, но Мирьи у нее не оказалось.

— Где Мирья?

Нина пожала плечами:

— Не знаю. Я тоже ее искала. Что-нибудь случилось?

— Что, сама не знаешь, что случилось? Где же ее найти?

— М-да, — вздохнула Нина. — Заходила она ко мне. Замкнутая какая-то, ничего не говорит.

— Она не с Васели?

— Нет, он у себя, в общежитии.

Обегав почти весь поселок, Валентин узнал, что Мирья пошла с Лариненом в больницу, навестить мать Вейкко. Валентин подождал их на крыльце больницы, а когда они вышли, пошел с ними к Вейкко. В комнате Ларинена было чисто и тепло и все-таки как-то неуютно. Не на чем даже было сидеть. На табуретке стояла электроплитка, на одном стуле сложено выглаженное белье, на спинке другого висел пиджак. Ларинен убрал с тахты свою постель, пригласил гостей сесть и поставил чайник на плитку.

— Вот так и живем, по-холостяцки, — сказал Вейкко.

— Ты рассказал Мирье о бюро? — спросил Валентин.

— Нет, не рассказывал. Поручаю это тебе.

— Так вот, слушай, Мирья, — начал Валентин. — Мы провели заседание комсомольского бюро. Все очень возмущены поступком Марины. Она тоже сожалеет, что так получилось. Она извинилась перед всеми и попросит у тебя извинения на общем комсомольском собрании. Публично. Понимаешь, Мирья! Ты должна понять все и простить ее.

Мирья посмотрела в упор в лицо парня. Потом отвела взгляд и молча опустила голову.

— Вейкко, скажи, ведь так было? — Валентин растерянно обратился за поддержкой к Ларинену.

Вейкко не ответил. Он не спеша засыпал чай в чайник для заварки, с сосредоточенным видом нарезал колбасу, расставил на столе посуду.

— Ну что ты молчишь? — почти умолял Валентин. — Скажи.

— Да, так, — наконец ответил Ларинен. — Да, все очень возмущены. Да, Марина... обещала публично извиниться. Конечно, от Мирьи не надо ничего скрывать. Вот так. А ну — собирайтесь-ка за стол.

Мирья вскочила с тахты, быстро села за стол рядом с Вейкко и, словно не замечая Валентина, стала неестественно оживленно говорить Ларинену о его матери. Мол, Наталия Артемьевна выглядит лучше, чем раньше, стала жизнерадостнее, — дело, значит, идет на поправку.

Вейкко убрал плитку с табуретки, освободив ее для Валентина, жестом пригласил парня за стол и прервал Мирью:

— Ну и молодежь пошла! Сплошные дипломаты. Давайте лучше посидим. Все, чем богат, — на столе.

Мирья получила от матери телеграмму, что она задержится еще на несколько дней. В тот день, когда Елена Петровна должна была приехать, созвали открытое комсомольское собрание. Валентин зашел за Мирьей и еще раз пригласил ее на собрание. Девушке очень не хотелось идти туда, но отказаться не могла: она понимала, что ее присутствие необходимо и ее отказ может быть расценен как высокомерие. Кроме того, Валентин так просил. Когда слово дали Марине, она сказала коротко и ясно:

— Как дисциплинированный комсомолец, я подчиняюсь решению комсомольского бюро и прошу Мирью простить меня. Что же касается строгого выговора, я уже предупредила товарищей, что обжалую его.

Мирья вскочила и бросилась к выходу.

— Что с тобой, подожди! — кричала вслед ей Нина.

Мирья бежала домой. Она хотела увидеть мать, но дверь была все еще закрыта. Значит, Елена Петровна не вернулась. Вот такая она, мама. Когда ее дочери тяжело, когда у ее дочери горе, у нее, у мамы, другие дела, она где-то ездит. Мирья не могла сидеть дома. Она вышла и пошла бродить по поселку. Сунув руки в карман, нащупала письмо Нийло и вспомнила, что надо зайти к дяде Ортьо.

Ортьо и Хотора обрадовались, усадили Мирью за стол. Старик похвастался:

— Письмецо от брата получил. Из Ленинграда, от Хуоти. Он там директором завода. Приглашает в гости. Думаю весной поехать.

Хотора разливала чай и бурчала:

— Нашел чем хвалиться. Подумаешь, директор. У меня брат чином повыше — инспектор. Без его разрешения ни одной рыбы из озера не вытянешь, будь ты хоть сам директор. А я ведь не хвастаюсь своим братом. Ешь, доченька, пей.

Мирья стала рассказывать о том, что ей писал Нийло.

— Он разыскивал вашего старшего брата, и, кажется, не безрезультатно. Один знакомый дал ему адрес коммерции советника. Вот он. Напишите ему. — Мирья написала на бумажке адрес.

Ортьо достал очки, долго рассматривал бумажку.

— А зачем мне этот адрес? Ведь тут фамилия не Кауронен. А мой брат — Мийккула Кауронен.

— Но, может быть, по этому адресу вы его найдете. Нийло считает, что это один и тот же человек. Только не забудьте указать на конверте титул: коммерции советнику.

— Ну что ж, попытка — не пытка. — Ортьо сунул адрес на полку. — Найдется так найдется, а не найдется, так... Ничего мы не теряем.