В Хаукилахти готовились к большому торжеству. Заведующая магазином сама поехала на базу, чтобы добыть для праздничного стола такие деликатесы, какие до их далекого поселка никогда не доходили. Шеф-повар столовой совсем запарилась, выполняя заказ на блюда, которых в обычные дни не готовили. Баяниста клуба освободили на пару дней от работы, чтобы он смог подготовиться к празднику. Нет, в Хаукилахти собирались отмечать не юбилейную дату и даже не выполнение плана строительных работ. Готовились к свадьбе, к семейному празднику. Но это была, во-первых, комсомольская свадьба, и, во-вторых, женился не кто-нибудь, а Андрей Карху, сын Степана Никифоровича Карху, заслуженного, известного по всей республике лесоруба, человека, которому, глядишь, вот-вот и Героя дадут.

Заправлял всеми приготовлениями лично председатель постройкома Коллиев. Он всеми командовал, и даже сам жених оказался у него на побегушках. Однако вскоре Андрей запротестовал и махнул рукой:

— А ну вас... В конце-то концов, кто женится — отец или я?

И его оставили в покое. Воспользовавшись этим, Андрей и Наталия занялись обстановкой своей квартиры, которую им выделили в новом стандартном доме.

И вот настал день свадьбы. Приехал Степан Никифорович. Стали съезжаться гости. Большинство гостей Андрей и в глаза никогда не видывал. Да и встречал их не он, а отец. Поздравления адресовали в первую очередь отцу, а потом лишь жениху. Даже большинство из свадебных подарков Андрею пришлось получать через отца. Андрею не оставалось ничего иного, как отшучиваться:

— Я тут ни при чем, главный вот он — отец, без него и жениха не было бы.

Наталия и мать Андрея, тихая, застенчивая старушка, хлопотали на кухне. Встречать гостей они выходили, только когда их специально требовали. Наталия выбегала, принимала быстро поздравления и подарки и тут же возвращалась обратно. Мать Андрея долго вытирала руки о передник, робко подавала маленькую костлявую руку и тоже торопилась на кухню. Она уже в который раз принималась рассказывать Наталии, как гуляли свадьбу в годы ее молодости:

— На лошадях с бубенцами подкатили ко двору, пальбу из ружей открыли. Потом торговаться начали, как и положено. Знали ведь, что за мной в приданое дают корову, а сваты еще телку требовали. Откуда телку взять-то, не было, знали, но обычай такой — торговать. А как пировать начали — три дня гуляли. Без водки было весело, будь она неладная, водка. — И, тяжело вздохнув, она о чем-то задумалась.

Мирья впервые была на свадьбе в этой стране. Нарядная, в новом шелковом платье, которое мать накануне купила, она стояла на крыльце, с любопытством наблюдая, как Степан Никифорович и Андрей принимают гостей. К дому подъехала легковая машина — гости из райцентра. Первой из машины вышла полная женщина в модной шляпе с перьями, с большой сумкой в руках. Перед ней расступились, освободив ей дорогу к крыльцу. Гостья из райцентра быстро поздравила Андрея, а потом стала вынимать из сумки одну чашку за другой — целый чайный сервиз — и выкладывать на руки Мирье. Растерявшись, не понимая ничего, Мирья с готовностью подставила руки и, только когда женщина чмокнула ее в щеку и, держа за локоть, стала что-то говорить по-русски, сообразила, что ее приняли за невесту. Потом вся залилась краской и бросилась бежать на кухню. И конечно, уронила одну из чашек.

Гостья тоже растерялась и, охая, побежала вслед за Мирьей.

— Посуда бьется к счастью! — крикнул Андрей и стал со смехом собирать осколки чашки.

Грянул такой дружный смех, что Васели выскочил из дому и стал расспрашивать, над чем смеются. Когда ему сказали, он нахмурился:

— Чего гогочете? Мирья еще не знает наших диких обычаев.

— Что же тут дикого-то? — возразили ему, но смеяться перестали.

Когда сели за стол, сперва все шло как положено — произносили традиционные тосты, кричали «горько», а потом, по мере того как веселье возрастало, о женихе и невесте забыли и в центре внимания оказался Степан Никифорович. Он восседал, как хозяин, за столом, потный и раскрасневшийся, и, дирижируя вилкой, управлял нестройным хором захмелевших гостей, певших «Стеньку Разина».

Гости даже не заметили, что Андрей и Наталия выскользнули из-за стола и ушли в кухню, знаками позвав за собой Мирью, Игоря и Марину.

— Давайте быстро отпразднуем нашу свадьбу, — деловито предложил жених. — Выпейте поскорее и пожелайте нам счастья, долгих лет жизни, любви и кучу детей. Все пожелания я принимают. Спасибо.

— А почему Нина не пришла? — спросила вдруг Мирья.

— Не знаю. Мы ее приглашали, — сказал Андрей. — Спросим у Васели.

Васели сидел сумрачный и подавленный.

— Она дома.

— Почему? Что случилось?

— Да ничего. Потом скажу.

— Я схожу к ней, — сказала Мирья.

— Я с тобой. — Васели направился следом.

— Нет, я одна! — ответила решительно Мирья.

Нина лежала на кровати, повернувшись лицом к стене. Она не услышала, как Мирья вошла в комнату, и, только когда та дотронулась до ее плеча, вскочила и быстро смахнула слезы со щеки.

— Что с тобой?

— Ничего. Просто так. Скучно стало, вот и реву — сдуру.

— Скучно?

— На свете, Мирья, много хороших людей. Иногда скучаешь по кому-нибудь из них.

Нина потерла щеки, взглянула в зеркальце и попыталась улыбнуться.

— Да, я понимаю, у каждого свои печали.

Мирья подумала с горечью, что с кем-нибудь другим Нина поделилась бы своей печалью. А с ней нет. Она здесь чужая, с ней нельзя делиться. Вот если бы ее, Мирью, спросили, она рассказала бы. Рассказала бы о том, что ее все чураются. Внешне вроде относятся по-дружески, а в душе все-таки считают ее чужой. И никто ее не понимает. Даже мама. И та мама, которая осталась в Финляндии и которая понимала ее раньше с полуслова, теперь, наверно, тоже не поймет.

— Да ничего, — успокаивала Нина Мирью. — Реву сдуру. Вспомнились школьные годы. Чудесное было время. Я храню дневник, который я тогда вела. Я дала бы тебе почитать, но ты не умеешь еще читать по-русски. Сколько я тогда писала ерунды! Какой умной мне хотелось быть! Философом. О чем только мы не мечтали...

— Потому и плачешь? — нахмурилась Мирья. Я пришла за тобой, Андрей зовет. Пойдем.

— Нет, я не могу.

— Почему?

— Они — счастливые, Андрей и Наталия. Там не место плачущим.

— Но скажи мне, что все-таки с тобой?

— В жизни всегда так. У одного радость, у другого горе. — Нина отвечала неопределенно. — Кто-то смеется, кто-то плачет. Так заведено. Наверно, только очень сильные, волевые натуры никогда не плачут. Я не люблю таких людей. А ты?

— Не знаю, — ответила Мирья. — Вот мама... Она человек сильной воли, но она добрая.

— Мама — это другое дело. — Нина опять всхлипнула. — И папа. У меня хороший папа. Он никому ничего плохого не сделал. Он был для меня как родной отец. Да, да, отец у меня неродной. Отчим. Он из-под Курска. Своего папу я не помню. Он погиб в войну... Отчим, правда, пил иногда. Но и тогда он ничего не говорил. Выпьет, возьмет меня на колени и сидит. И слезы почему-то на глазах.

— Почему ты говоришь — «был»?

Нина уткнулась лицом в плечо Мирьи и опять заревела.

— Я не знаю, увижу ли его еще. Его... сегодня... арестовали.

— Ужасно!

Мирья слышала, что когда-то, до войны, арестовывали и без вины. Но сейчас?

— Мирья, я тоже ничего не понимаю. Случилась какая- то ошибка, — говорила Нина. — Ведь папа не мог сделать ничего плохого. Он работал на тракторе. Получал премии. Вечерами всегда сидел дома, даже в кино почти не ходил...

— Может, просто какое-то недоразумение, и все скоро выяснится, — утешала Мирья.

— Конечно, выяснится. Ведь не могут же невиновного осудить. Ну, ошибки бывают. Разберутся и выпустят. Я тоже так думаю.

— Но почему ты плачешь?

— Я уже не плачу, — Нина попыталась улыбнуться.

— А Васели знает?

— Знает. Но Васели... Его это так не трогает, как меня. Папа для него чужой человек. Они друг друга не любили. Васели только один раз был у нас. Это сложная история. Ведь Васели вырос в детском доме. А маму ему, конечно, жалко. Вот письмо пришло от мамы, видишь. — Нина достала письмо, раскрыла его и тут же сложила опять листок вчетверо.

— Может быть, я могу чем-нибудь помочь? — спросила Мирья. — Может, попросить маму выяснить, в чем дело? Или, может, вам что-то нужно...

Нина усмехнулась сквозь слезы. «Эх, Мирья, Мирья, добрая ты душа! Чем ты поможешь? Только — мама. Мама? А как же там моя мама? Почему я сижу здесь и реву, а мама там одна в беде? Сколько сейчас времени? На автобус, еще успею. Пойду отпрошусь у Воронова... Он на свадьбе или уже дома?»

Мирья не знала, на свадьбе Воронов или уже ушел. Когда садились за стол, он был среди гостей, но Мирья успела заметить, что он все время беспокойно поглядывал на часы, не принимая участия в общем веселье. «Может, ему скучно, или, может быть, его ждет какая-то срочная работа», — подумала она.Они с Ниной вышли на улицу. В домике Воронова горел свет. Значит, так и есть — ушел со свадьбы. Светилось окно и в хибаре, где жили Елена Петровна и Мирья. Неужели мама тоже ушла? Пришла, посидела, поздравила — и домой, опять за работу. Чудные они люди. И мама, и Михаил Матвеевич... У других праздник, веселье, люди пляшут, поют, у кого-то горе и слезы, а у них — все работа, расчеты, отчеты, сметы. Нет, Мирья не осуждала их. Просто ей становилось грустно при мысли, что ей непостижим этот мир долга и ответственности, мир радости жить во имя других, забывая себя. Ей тоже хотелось быть такой, как мама. Но она — другая, она здесь лишняя, ненужная, одинокая. Вот Нина поедет к маме, чтобы хоть своим присутствием утешить, помочь. А она, Мирья... Ну, придет домой, а мама спросит что-нибудь и, даже не слушая, что ответит дочь, опять уткнется в свои чертежи.

Вдруг Нина порывисто обняла ее и горячо. заговорила:

— Знаешь, Мирья. Поедем со мной. Поедешь? А?

— Я? А как же?.. А свадьба? А мама? — растерялась Мирья.

— Свадьбу пусть гуляют. Только сходи туда, шепни Васели. Может быть, он тоже поедет. Ладно? Но сперва сбегай домой, отпросишься у мамы. Не бойся — она отпустит... А я — к Воронову.

Нина побежала к домику Воронова, оставив растерянную Мирью на дороге, и уже издали, из темноты, крикнула:

— Не забудь надеть сапоги. А то там такая грязь...

Елена Петровна в самом деле сидела опять за чертежами. Когда влетела Мирья и стала сбивчиво, торопливо объяснять, что уезжает с Ниной, что у Нины несчастье, забрали отца, что они едут немедленно, Елена Петровна смотрела на дочь, а сама думала все еще о проекте, от которого только что оторвала взгляд. И только когда за Мирьей захлопнулась дверь, подумала, что надо было бы подробней расспросить. Впрочем, пусть едет. Хорошо, что Нина позвала ее. А то Мирье, кажется, временами грустно и одиноко.

И Елена Петровна опять взялась за логарифмическую линейку.

...Мирья остановилась у двери и взглядом позвала Васели. Валентин, заметив, что Васели пробирается между тесно поставленными стульями к выходу, тоже выскочил из-за стола.

— В чем дело? — спросил он у Мирьи.

— Я еду с Ниной к ее маме...

— Я тоже еду, — сказал Васели, наконец добравшись к двери.

— А как же я? — растерянно спросил Валентин, выйдя следом за Мирьей и Васели на крыльцо. Вопрос прозвучал смешно и глупо. Да и у самого Валентина был глупый вид.

— А ты? — ответил Васели с серьезным видом. — Тебе нельзя уходить. Свадьба комсомольская, и ты должен возглавлять идейное и прочее руководство. Мало ли что может случиться. С кого тогда спросят?

Валентин уловил издевку, весь побледнел, губы его задрожали.

— Знаешь, ты... ты... — заикаясь, сказал он. — Вот что я тебе скажу... Ты в наши, комсомольские дела... Иди-ка ты, временный... Это тебе не... — Он не мог закончить ни одной фразы. Потом он круто повернулся, захлопнул дверь, вошел в дом, где веселье было в самом разгаре, и захмелевший Степан Никифорович пел оглушительным басом «Рябинушку».

Автобус был почти пустой — только в конце машины дремали, покачиваясь и крепко держась за пухлые авоськи и сумки, две старушки и старичок в ушанке. Мирья и Нина сели на передние кресла, Васели позади них.

Свет фар с трудом пробивался сквозь косые струи дождя. На поворотах в ярких полосах света на мгновение появлялись оголенные стволы берез и осин, и тогда волосы сидевшей перед Васели Мирьи тоже на мгновение вспыхивали в светящемся ореоле на фоне мелькавших белых деревьев.

Васели смотрел на Мирью, и ему хотелось, чтобы это мгновение длилось дольше, но машина мчалась вперед, деревья опять исчезали в непроглядной темноте, и опять ему приходилось ждать следующего поворота. Надолго ли Мирья появилась в его жизни? Васели захотелось, чтобы эта девушка с волосами цвета соломы, так неожиданно, случайно появившаяся на его жизненном пути, не исчезла, как эти белые березы в ночи. Но ведь в мире нет ничего постоянного, все проходит безвозвратно. Такова вся жизнь.

Живет человек, и ему кажется, что без его существования все на свете не имеет смысла, а умрет — дожди будут лить так же и ветер будет бить в лицо, но уже другим людям... Все это и смешно, и глупо, и грустно.

Васели усмехнулся своим мыслям: «Ишь, расфилософствовался» — и стал думать о том, что случилось в семье его матери. Судьба отчима его почти не волновала. Васели не любил его и не считал своим родственником. Он даже был ему не отчим, а просто чужой человек. Жалко было мать и маленькую Сандру. Сандре-то он все-таки отец. Туго теперь придется их маме. «Ну ничего, мы с Ниной поможем», — думал Васели.

Васели хорошо помнил своего отца и всегда гордился им. Хотя лет ему тогда было немного, он все помнил. И помнил то летнее утро, когда у сельсовета стояло несколько полуторок из райцентра и почти все взрослые мужчины деревни сидели в машинах. Он помнил, как они обещали своим женам и детям, что вернутся, обязательно вернутся. И отец тоже обещал ему. И Васели долго верил, что так и будет — раз папа сказал, значит, вернется. Но это было единственный раз, когда отец не сдержал своего слова — он не вернулся. После войны, когда мать тяжело заболела, Васели устроили в детский дом, а когда, несколько лет спустя, его привезли домой, он увидел в их доме чужого мужчину. Мать сказала, что это — отец. Новый папа. Нина сидела у нового папы на коленях. А Васели сказал, что никакого нового папы ему не надо, у него есть свой отец... Его пытались заставить называть отчима папой, тогда он убежал обратно в детский дом. И, несмотря на все уговоры матери, не вернулся.

Они проехали километров пятнадцать и вышли из автобуса на проселочную дорогу, где хозяйничал осенний порывистый ветер. Отсюда километра три до узкого залива, на берегу которого стоят полдесятка старинных карельских изб. В сухую погоду автобус заворачивает в деревушку. Теперь дорога была в таком состоянии, что проехать можно было только на телеге.

Васели шел впереди, за ним Мирья, и Нина замыкала шествие. Временами приходилось останавливаться, чтобы очистить сапоги от налипшей тяжелой грязи. Дождь лил не переставая. Одежда стала тяжелой, и идти становилось все труднее.

Наконец дорога поднялась на каменистую сопку. Они спустились по крутому склону к озеру, помыли сапоги и потом направились напрямик к высокой избе, из маленьких окошек которой в осеннюю ночь пробивался слабый красноватый свет. Мать Нины и Васели встретила их на крыльце.

— Милые вы мои, хорошо, что приехали. Чуяла я, будто кто-то шепнул мне, что приедете, не оставите одну... Вот горе-то... А это кто? Темно тут, не признаю...

— Так Мирья же. Елены Петровны дочь.

— Заходи, заходи, доченька. Дай-ка я погляжу на тебя, — заговорила хозяйка, — надо же, как похожа. Вылитая мать. Как она там, Елена Петровна-то?..

Маленькая Сандра спала так крепко, что не услышала, как хлопнула тяжелая дверь. Мать поправила на Сандре одеяльце и вздохнула:

— Взяли у Сандры папу, пришли и забрали.

— За что его? Что они сказали? — спросила Нина, хотя и понимала, что мать знает не больше ее.

— Ничего они не сказали. Зачитали бумагу, мол, распоряжение такое, чтобы арестовать. Велели одеться. Плохого слова нам с Сандрой не сказали. Хотела я дать в дорогу ему еды кое-какой. Говорят, не бойтесь, кормить будут. И увезли. Когда на крыльцо вышли, тогда я и заревела. До того даже слезинки не пролила, ходила как очумелая. Спасибо, что приехали!

Самовар зашумел. Если на душе тяжело, если у человека горе, приглушенное пение самовара в тихой избе словно успокаивает и утешает. Разливая чай, мать рассказывала:

— Вечером бригадир заходил. Спрашивает, чем помочь. Чего мне помогать? Ему, отцу, помощь нужна. А чем бригадир тут помочь может? — Помолчала, подумала, опять заговорила: — А люди теперь хорошие. Вот раньше, когда народ забирали, возьмут кого, так никто не придет, не поможет, боялись все. А теперь, доченька, другие времена — все добра желают. Одного в толк не возьму, почему его забрали.

Ветер на улице усиливался. Сийкаярви зашумело, загрохотало, словно кто-то там передвигал с места на место скалы. Мать подошла к окну и стала всматриваться в темноту, будто могла увидеть, что делается там, на берегу.

— Как бы лодку не сорвало. Надо вытянуть на берег.

— Мы с Васели вытянем, — предложила Нина. — Нет, нет, Мирья, ты сиди.

Когда Нина и Васели вернулись, мать спросила, приступил ли Васели к работе.

— Нет еще, — ответила Нина вместо Васели. — Ему предлагают пойти помощником тракториста, а он не идет. Не знаю, чего он ждет.

— Так неужто тебе, сынок, в конторе дела не найдется? — удивлялась мать. — Учился ты не меньше, чем те, которые там бумаги марают. Парень ты толковый...

— Ученых и толковых, муамо, теперь развелось слишком много, — усмехнулся Васели. — Надо же кому-нибудь и дураком быть.

— Брось, Васели, корчить шута, — заговорила Нина. — Ведь сам знаешь, что люди о тебе говорят... Весь поселок...

— Не слишком ли большая честь для меня?

— Мне уже стыдно за тебя. Все спрашивают: почему Васели не работает? Правда. Даже Воронов. Зашла я к нему отпрашиваться сюда. Поезжай, говорит. А потом спрашивает: «А брат твой как? Долго он будет баклуши бить? У нас, говорит, в поселке тунеядцев и бездельников не любят».

Васели вздрогнул:

— Воронов? А кто он такой? И собственно, какое ему дело?

— Он начальник строительства.

— Кому начальник, кому и нет. Если человек в начальство вылез, так он уже имеет право оскорблять людей, так, что ли?

Васели говорил раздраженно, и Нина стала успокаивать брата:

— Васели, ну зачем так. Я сказала ему, что ты только приехал.

Васели был возбужден:

— Я хочу быть самим собой. Понимаете — я хочу быть я. Перед кем я должен отчитываться? Ни перед кем. Человек должен обходиться своей головой, своими руками. Почему же я должен теперь идти спрашивать у всяких Вороновых, как мне жить дальше?

— Не прав ты, Васели, — мягко сказала Нина. — Своей головой, говоришь, своими руками. Когда это ты успел? Детдом тебя вырастил, школа. Немного ты еще в своей жизни работал, чтобы говорить — своей головой, своими руками.

— Знаю, знаю, что ты сейчас скажешь. Человек живет обществе, общество формирует человека. Один за всех, нее за одного. Читал, слышал, сам говорил. Говорим о личности, а что это значит, вот это еще не дошло до башки...

Васели говорил то по-русски, то по-карельски. Заметив, что Мирья с любопытством слушает рассуждения Васели, Нина стала усиленно угощать ее:

— Ешь, Мирья, ешь. Ты ведь любишь свежую рыбу, Мирья?

— Конечно, люблю. Я же карелка.

— Зря ты, Нина, так набросилась на брата, — стала защищать сына мать. — Он и так обижен. Не дал бог счастья ему. Сиротой рос, без отца и матери. Даже при живой матери, — объяснила она Мирье. — У Нины — другое дело. И отец, и мать. Неродной отец, но хороший, как родной, правда, Нина? И Васели не может плохого слова сказать о нем, правда? Где он, горе мое, что теперь с ним?

Что с ним, с отчимом Нины и Васели, и как теперь матери жить дальше, долго говорили за большим столом просторной избы. Правда, Мирья в беседе участия не принимала. Она сказала, что ей хочется спать, и ей приготовили постель в маленькой комнатке. Дверь оставили открытой, и Мирья могла слушать, что говорят в избе, или просто думать о своем. В этом доме от нее ничего не скрывали.

Кровать была широкая, старинная, пуховые перины, сохранившиеся бог весть с каких времен, мягкие и теплые. Спать Мирье уже расхотелось, и она лежала, стараясь подытожить впечатления этого дня. А день был богат событиями: свадьба, потом разговор с Ниной, поездка сюда.

Васели уже успокоился и говорил вполголоса с матерью. Он обещал устроиться на работу, говорил, что будет помогать матери деньгами.

«Интересные вещи говорил Васели, — размышляла Мирья. — Только зря он так запальчиво. Конечно, он не во всем прав...» В чем именно Васели был прав и в чем не прав, Мирья не могла себе объяснить. «Как это они его называют? Ах, да. Тунеядец, — вспомнила она. — Очень многие о нем говорят плохо. И Ларинен. И даже мама. Разве это преступление — не работать? Ведь не ворует, не спекулирует, живет на свои деньги. Там, в Финляндии, многие не работают. Например, Нийло. Как долго он искал работу и жил на сбережения. А многие ребята и девушки из богатых семей вообще не работают. Но их не презирают. Впрочем, здесь, конечно, другое дело. Ведь здесь нет безработицы. И Васели тоже будет работать, как только найдет дело по душе. Это его право — искать работу по душе». И вдруг Мирья вздрогнула: а что же говорят о ней? Она тоже уже сколько времени не работает. Правда, она учится. Но и другие тоже учатся, работают и учатся одновременно. А она? Чем она лучше Васели? Неужели ее тоже называют — как это? — тунеядец? Или нет, кажется, у русских, когда они говорят о женщине, другое окончание у этого слова. Какое — Мирья так и не вспомнила. Нет, она сюда приехала не для того, чтобы с ней обращались, как с фарфоровой куклой. Нет, завтра же она пойдет к Воронову. Пойдет сама. И маме ничего не скажет. Скажи ей — опять начнет отговаривать: мол, отдыхай, доченька, учись, успеешь еще и поработать. Завтра она скажет Воронову: «Не хочу, чтобы меня считали тунеядцем. Давайте любую работу». Ах, мама, мама. «Успеется». Неужели матери все равно, что думают люди о ее Мирье? Наверно, уже пальцем показывают: ишь, приехала из-за границы барышня. Нет! Завтра она поговорит с Вороновым и...

— ...Мы приехали прямо со свадьбы... — рассказывал Васели в другой комнате.

— С чьей же это свадьбы? — спросила мать.

— Андрея Карху и Наталии Лампиевой. Ну, дочь Марфы Лампиевой, ведь знаешь?

— Ну как не знать-то? Так, значит, у Марфы. С Марфой мы вместе в девках гуляли, хухельниками[6] ходили, вместе рыбачили. Я-то не знала, что у Марфы... Вот что значит в глуши жить. Значит, Марфа...

— Да не Марфа, а Наталия, дочь ее, замуж вышла, — засмеялась Нина.

— Так я и говорю. Что у Марфы дочь замуж вышла.

Мирья улыбнулась, слушая этот разговор. Там, на свадьбе, все крутились вокруг Степана Никифоровича, а тут главным лицом оказалась Марфа. О них только и говорят. А Наталия и Андрей? Видимо, они еще должны заслужить право, чтобы о них говорили. Пока они прославились только тем, что Андрей украл Наталию, как, говорят, принято у восточных народов.

На свадьбе Мирья наблюдала за Степаном Никифоровичем. Ей было непонятно, почему этот лесоруб пользовался таким почетом. Хорошо, конечно, когда человек своим трудом завоевывает такую славу. В Финляндии так не бывает — вряд ли там коммерции советника станут так обхаживать на свадьбе его сына. И все-таки этот знаменитый лесоруб Степан Никифорович чем-то не нравился Мирье. Почему все говорят всегда только о нем? А разве Пекка Васильев хуже его? Тоже работает с душой, ради своих лошадей на все готов. Или — Ортьо... Почему его так не чествуют? А разве Воронов, Ларинен или мама не заслуживают уважения и почета? Правда, Воронов всегда спорит с мамой, но человек он хороший...

Нет, Степан Никифорович все-таки не был Мирье симпатичен. Другое дело — его сын, Андрей. От Андрея ее мысли перескочили к Валентину. Почему Валентин не такой, как Андрей, смешной какой-то? Наверное, влюблен в нее. А если он по-настоящему? Нет, не надо. Зачем? У нее, у Мирьи, Нийло. Пусть Нийло далеко — они все равно встретятся. Надо написать Нийло, рассказать о свадьбе Андрея и Наталии, ему будет очень интересно...

Дверь была открыта, и Мирья слышала все, о чем говорили в избе. Говорили о каких-то родственниках, о делах семейных. Прислушиваясь к голосу Васели, Мирья удивлялась про себя перемене, вдруг случившейся в парне. Он всегда такой ершистый, злой, говорит с иронией, а вот с матерью — совсем другой. Наверно, он очень любит свою мать. По-настоящему. Ей хотелось подкрасться к двери и посмотреть, какое у Васели сейчас лицо, — наверное, очень доброе, ласковое. Но она отогнала эту мысль — неудобно, могут подумать, что подслушивает. А она, Мирья, любит ли она свою мать по-настоящему, всем сердцем? Да, она любила Алину, маму Алину. И сейчас любит ее. Разве ее настоящая мама, Елена Петровна, виновата в том, что двадцать лет ничего не знали они друг о друге? Конечно, мама ей очень дорога, но почему-то она часто кажется чужой, непонятной. «Нет, нехорошо я думаю, нельзя так думать о маме», — упрекнула себя Мирья. И она решила быть внимательной к матери, стараться понять ее.

«А как же быть с Нийло?» — опять задумалась Мирья. Стала вспоминать все, что было между ними, вспомнила все встречи, даже самые незначительные разговоры. Потом стала обдумывать письмо к Нийло; так и не сочинив его незаметно для себя заснула. И даже тогда, когда Нина осторожно приподняла одеяло и легла рядом, Мирья не проснулась.

Если бы Мирью спросили раньше, в чем заключается секрет работы маляра, она ответила бы — бери кисть, макни в краску и крась, вот и весь секрет. Однако оказалось, что все гораздо сложнее. Даже развести краску сумеет не каждый. Оказалось, надо знать и то, как макнуть кисть и сколько краски отжать с нее о край ведерка, чтобы она не капала на пол. Оказалось, чтобы краска ложилась ровно, тоже надо кое-что знать. Все девчата бригады были столь же неопытными малярами, как и Мирья. Только Нина имела небольшую практику, да и той дядя Ортьо сказал:

— Уж не знаю, как тебя учили. А кисть, гляди, надо держать вот так. Видишь?

Дяде Ортьо было уже далеко за пятьдесят. Он был лысый, только на висках остались необычно густые рыжие патлы, без единого седого волоса. Он что-то неторопливо говорил русским девушкам, посвящая их в секреты своего ремесла. Обращаясь к Мирье, он переходил на карельский язык.

— Гляди, вот так. Здесь мы проведем вот так. В нашем деле никогда нельзя говорить, мол, авось сойдет. Надо делать так, чтобы любо было поглядеть. Старому зятю все сойдет, так у нас раньше говорили, а коль делаешь для людей, так делай так, чтобы о тебе добрым словом вспоминали.

Мирье нравилось слушать карельскую речь дяди Ортьо, степенную, плавную, с поговорками да присказками. Наверно, в старые времена так и говорили калевальцы.

— Ваша жена Хотора? — вдруг спросила она. — Она так здорово пела в день рождения Айно. А почему вас не было?

— Петь-то она мастерица, моя Хотора, — усмехнулся старик. — Вот уже скоро сорок лет, как она своей песней мою голову закрутила. И ничего — живем. И дети стали взрослыми. Бойкая она еще. Уж коли скажет: «Сиди-ка, старик, на печи», так точно, из избы не выйдешь. А сама петь пошла. Славная она у меня, моя старушенция...

— Скоро сорок лет? — Мирья макнула кисть в краску и недостаточно сильно отжала ее о край ведерка. Краска с кисти закапала на пол.

Ортьо взял у девушки кисть, снова сунул ее в ведерко и показал, как надо отжимать лишнюю краску. Потом он отошел к другим ученицам, объясняя им, как красить белилами оконные рамы, и, вернувшись к Мирье, взял кисть и стал рассказывать о своей Хоторе:

— Теперь, конечно, нет у нее той силушки, что прежде была. Помню, как-то до войны еще мы отправились в гости к сестре Хоторы. Дело было весной, захватили мы с собой семенной картошки нового сорта. Ну, примерно полмешка или побольше даже было ее, этой картошки-то. А день-то был воскресный. Старики меня пришли провожать, ну я тут и хватил чуть-чуть лишку. День стоял теплый, озеро спокойное, ну я и думаю: пусть Хотора гребет себе помаленьку, а я покимарю. И улегся на дно лодки. А Хотора гребет да честит меня и по батюшке, и по матушке. Она осерчала, что выпил я немножко. Я слушал ее, слушал, как колыбельную, и заснул. Подошли мы к берегу, а я сплю себе. Взяла Хотора под одну руку мешок с картошкой, под другую меня подхватила и пошла вверх по крутому берегу. Тут я и проснулся. А Хотора шагает да честит меня — и такой я, и сякой я. Вот какая она была, моя Хотора, раньше. Теперь она уже не та.

— Мешок картошки в одной руке и мужчину под мышкой? — Мирья была поражена. — Неужели у женщины может быть столько силы?

— Да она же карелка, — объяснил старик.

Так у Мирьи началась трудовая жизнь на ее родине. Бригада, в которой она работала, была дружная, а бригадир — словно добрый дедушка, окруженный внучатами. Мирье даже в голову не пришло, что комната, которую она сама, собственными руками выкрасила, станет ее жильем. Впрочем, не знали этого и другие. Когда они закончили малярные работы и дом приняли, при распределении жилой площади было решено отдать эту квартиру Елене Петровне. Избушку же, в которой они с Мирьей жили, приспособили под склад.

Елена Петровна и Мирья перетащили свои небогатые пожитки в новый дом. Воронов в шутку предложил отметить новоселье. Елена Петровна ответила, что если бы она стала праздновать каждое свое новоселье, то, наверное, ее зарплаты не хватило бы даже на половину из них, — столько раз ей пришлось уже менять квартиру за время кочевой жизни строителя.

Но тут как раз подошел день получки, и Мирья получила первую в Советском Союзе зарплату.

— Мама, как же получается, — смеялась она. — Государство заплатило мне за то, что я выкрасила свою собственную квартиру...

Мать задумалась, потом объяснила лаконично:

— Ведь в конечном счете нам всегда платят за то, что мы делаем для себя. Только не все еще это понимают, не думают об этом. А что, Мирья, может, все-таки устроим новоселье, а?

Гости собрались в воскресенье. Не хватало только Воронова. Елена Петровна послала Мирью за ним — чего он там копается. Васели вызвался идти вместе с Мирьей. Тут поднялся и Валентин, сказав, что по пути захватит из клуба магнитофон.

Когда они ушли, Хотора стала рассказывать Елене Петровне:

— Вижу, у дочки твоей отбою от ухажеров нету. А ведь я, милая, девушкой когда была, тоже не знала, куда от них деваться. Идем с посиделок, а за мной провожатых-то ну на каждый палец по одному. Ортьо был стеснительный, даже подойти боялся. Стоит в сторонке да все поглядывает. А другие тем временем меня под руку — и пошли. Жалко стало мне бедного парня. Раз подошла я сама к Ортьо и говорю, чего, мол, глазами хлопаешь, пойдем со мной. И его под ручку. Он пошел. Вот и идет со мной с тех пор — сорок лет.

— Мели, мели, может, чего-нибудь и намелешь, — буркнул Ортьо. Он разглядывал полы: — Видите, как хорошо покрашено. Это Мирья работала. Толковая у тебя дочь, Елена Петровна.

Мирья встретила Воронова, он уже шел к ним. Позади шли Васели и Валентин, неся тяжелый магнитофон. Около общежития они остановились, оттуда доносился какой-то шум, крики.

— Драка, что ли? — нахмурился Воронов. — Подождите меня здесь.

Мирья пошла за Вороновым.

Вдоль стен в длинном узком коридоре общежития стояли шкафы и комоды, отчего коридор казался еще уже и длиннее. В самом конце его толпились люди, и чей-то пьяный голос кричал:

— П-пустите!.. Я... я... ей покажу... этой, — и посыпались такие грязные ругательства, что старухи, с любопытством следившие за происходящим, качали головами и зажимали уши.

Воронов взял Мирью за руку и повернул ее к выходу:

— Иди скажи матери, что я сейчас приду. Через пять минут. — И он показал ей пять растопыренных пальцев. — Понимаешь?

Мирья пошла, но остановилась у выхода, где стояли Валентин и Васели.

Заметив начальника, люди отпустили парня, которого они держали за руки.

— Это что за спектакль? — грозно спросил Воронов.

Одна из старух стала охотно объяснять:

— Да вот Борис наш... Напился как свинья и хотел свою Валерию поколотить. А люди добрые спрятали ее. Она там. Борис ведь и убить может. — Старушка плохо говорила по-русски и поэтому перешла на карельский язык. — Скажите-ка вы этому начальнику... Разве дело это? Раньше мужики тоже баб били. Что ж, случается. Но чтоб вот так в пьяном виде бушевать, вовек не бывало. А этот, басурман...

Парень старался казаться трезвым.

— Я такой человек, я люблю, чтоб было по-моему... я возьму и...

— Возьми-ка и иди спать, — оборвал его Воронов, — и оставь в покое Валерию Владимировну.

Но парень все петушился:

— А мне плевать на всех вас. Что хочу, то и делаю. Разве ты, начальник, не знаешь, что я ухожу в армию? На плечо! И шагом марш, раз-два, левой, левой! «Шел солдат своей дорогой...» — загорланил парень.

— Знаем, знаем, — прервал его Воронов. — Там тебя сделают шелковым.

— Я такой человек, что...

— Пока ты станешь человеком, ты не раз отсидишь на губе и гальюны почистишь. Марш спать — и немедленно! — приказал Воронов.

Парень бросил свирепый взгляд на дверь комнаты, куда его не пустили, и пошатываясь пошел в свою комнату. Люди начали расходиться.

Воронов только теперь заметил Мирью.

— Ты не ушла? — прошипел он сердито и рявкнул стоявшим в дверях Валентину и Васели: — А вы чего тут торчите?

— Вот она, хаукилахтинская культура, — злорадствовал Васели. — Да ведь и за это отвечает начальник, не так ли?

— Зато тебя не касается. Ты у нас временный...

Мирья потянула Валентина за руку.

— Пойдемте, Михаил Матвеевич, — звала она начальника. Васели заметил, что его не приглашают, и решил не идти на новоселье: что ему там делать, тем более что Воронов будет там.

— Спокойной ночи, товарищ постоянный и номенклатурный, — бросил он Воронову и повернул в другую сторону.

— Пришли наконец-то! — воскликнула Елена Петровна, увидев Воронова.

Сели за стол, Марина Коллиева опять оказалась рядом с Игорем. Она и предложила, чтобы Игорь сказал первый тост.

— Почему я? — удивился Игорь. — Пусть Воронов скажет. Или — Валентин. От имени молодежи.

— Давай скажи, — махнул рукой Воронов. — Я боюсь: если я скажу тост, то мы с Еленой Петровной сразу разругаемся.

Игорь встал, задумался, потом начал торжественно, пожалуй, даже высокопарно:

— Мы живем в тайге. Вернее, здесь была раньше глухая тайга. Теперь нашими руками здесь строится новый поселок, социалистический поселок. Каждое такое новоселье для нас большой праздник. Пусть будет больше таких праздников. Я поднимаю тост за Хаукилахти. За Хаукилахти, у которого нет прошлого, есть только будущее, большое и светлое.

— Хороший тост, — похвалила Марина и тоже встала. За ней поднялись и другие, и стали чокаться рюмками. Только Ортьо остался сидеть.

— Ортьо, что же это ты... — изумилась Елена Петровна.

— Нет, за этот тост я своей рюмки не подниму, — заявил старик.

— Почему?

— А вот почему. Будущее, конечно, есть будущее. Все это правильно. Но прошлое... Его нельзя просто так со счету сбрасывать. Мол, не было его. Нет, Игорь, было, было у Хаукилахти свое прошлое. Здесь люди и раньше жили.

Потом старик взял свой стакан и обратился к Елене Петровне по-карельски:

— А за тебя, Петровна, я выпью. И за то, чтобы молодежь не болтала, чего не знает... Ну, будь здорова, Петровна.

Его неожиданно поддержал Коллиев:

— Да, за Елену Петровну надо обязательно выпить. Я человек непьющий — вы все знаете, а за Елену Петровну — не могу не выпить. Ведь мы знаем друг друга давно. Вместе работаем, одно общее дело делаем. Иногда спорим, ругаемся — без этого не обойдешься, — как говорится, в спорах истина рождается. И я хочу сказать, что я думаю о ней, о нашей Елене Петровне. Ведь надо не только ругаться, надо не бояться говорить друг другу и хорошее. — Коллиев поднялся с рюмкой в руке и стал говорить торжественно, словно с трибуны: — Давайте не будем бояться громких слов. Они тоже нужны. Елена Петровна наша это образец настоящей советской женщины. Она строитель новой жизни, человек с государственным подходом к большим и малым делам, принципиальный и предельно честный. Она — мать, многострадальная, стойкая, чуткая и...

— Да брось, Яков Михайлович, — прервала его Елена Петровна, — ты же не характеристику мне пишешь. Скажи короче, что, мол, влюбился в меня. И все будет ясно.

Коллиев смутился, поднял рюмку к губам и храбро выпил ее до дна, чуть не задохнувшись с непривычки.

— За Елену Петровну! За тебя, Петровна!

Мирья с благодарностью смотрела на Коллиева.

— Кийтос, спасибо вам, — сказала она по-фински и по-русски ему.

Когда гости стали расходиться, Мирья вышла на крыльцо проводить их. Валентин отстал от других, чтобы остаться наедине с Мирьей, и тут же из-за угла вышел Васели, видимо давно поджидавший ее. Заметив, что девушка оказалась между двух огней, Ортьо подхватил ее под руку:

— Не знаешь, кого выбрать? Лучше пойдем со мной, надежнее будет.

— Пошли, доченька, пошли к нам, — обрадовалась Хотора, — а то ты что-то к нам, старикам, не захаживаешь.

Елена Петровна стала убирать посуду. Из гостей остался один Коллиев.

— Помочь тебе, Елена Петровна? — вдруг предложил он.

— Какой из тебя помощник?! — улыбнулась Елена Петровна. — А впрочем — на. Вот тебе фартук. Покажи, как ты умеешь мыть посуду.

Коллиев надел передник. Оказалось, он умеет обращаться с посудой, сразу видно — давно уже холостой.

— Вот так мы и живем, Елена Петровна, — говорил он. — Одинаково живем. У тебя — дочь. У меня — дочь. У тебя — все только работа. У меня тоже. А годы-то уходят. И плохо, когда дочери растут одна без матери, другая...

— Ты к чему это клонишь? — засмеялась Елена Петровна. — Уж не сватать ли собираешься? Поздно уже, Яков Михайлович.

— Почему поздно? Мы ведь еще с тобой не так стары.

— Да нет, я не о старости говорю. Поздновато ты речь завел — гости успели уже уйти, а снова их собирать да стол, накрывать — канители много.

— Все шутишь. Хорошо, хоть ты шутить умеешь, — сказал Коллиев. — А то мы слишком серьезные — все только о делах говорим...

— Смотри, тарелку уронишь...

— А может, попробовать — на счастье. — Коллиев поднял тарелку, но не уронил ее, а положил на край стола. Потом осторожно взял Елену Петровну за руку: — Елена Петровна, я ведь за столом говорил от всей души. Ведь я о тебе думаю...

— Спасибо, спасибо. — Елена Петровна высвободила руку. — Теперь я скажу, что думаю.

— Ну что?

— Я думаю вот о чем. — Елена. Петровна стала серьезной. — У Ортьо Кауронена с желудком плохо. Мне Айно Андреевна говорила. Сам не жалуется. Завтра решается вопрос о его отпуске. Так что давай доставай ему путевку в Ессентуки или Железноводск. С утра же позвони куда следует.

— Хорошо, позвоню. — Коллиев помрачнел. — Ты не хочешь понять меня?

— Я все поняла, Яков Михайлович, все. У тебя — дочь. У меня — дочь. Тебя дома ждет Марина, так что иди домой. И не забудь о путевке.

— Ладно, пойду. Только, Елена Петровна, прошу тебя — подумай. Я ведь серьезно...

— Ладно, ладно. Там, кажется, дождь. Что это ты с плащом на руке, как молодой? Надень, а то еще простудишься.

Мирья вернулась домой поздно. Решила зайти к Ортьо и Хоторе на минутку, да разве уйдешь от них — Хотора сразу самовар поставила, а Ортьо вспоминал:

— Да, Мирья, задело меня за живое, когда поднимается такой молокосос и говорит — нет прошлого у Хаукилахти, ничего не было. Неправда это. Здесь люди и раньше жили. И многое видели и многое пережили. Вот как мы жили.

ЗДЕСЬ ЛЮДИ И РАНЬШЕ ЖИЛИ

Ортьо начал с того, как в этих краях, в Кайтаниеми, по другую сторону озера Сийкаярви, появилась первая школа.

Пришел человек, уже пожилой, с тяжелым рюкзаком за спиной — а в нем одни только книги — и сказал, что его послали сюда учителем.

Дело это было новое и большое, поэтому решили созвать собрание. А собрания тогда проводились чуть ли не каждый божий день: столько появилось общих дел, которые решали миром. Ну так вот. Школы, конечно, никакой не было, и построить ее сразу, конечно, не могли. Зато у вдовы Малафеевой изба была большая, и жила она в ней одна. Вот в этой избе с позволения вдовы и устроили школу. Она поставила те же условия, что ставила всегда, когда молодежь собиралась у ней на посиделки, — избу убирать самим и дрова приносить самим.

Класс был один — первый. Первоклассники были разного возраста — от семи до двадцати. Каждый ученик приносил с собой из дому скамейку и, уходя, уносил ее, чтобы она не мешала хозяйке дома. Учебников не было. Только те, что учитель принес с собой в рюкзаке. Поэтому читать учились по тому, что оказалось под рукой; годились также старые газеты. Учитель не получал даже зарплаты. Ученики приносили ему кто бутылку молока, кто кусок сушеного мяса, кто немного соли. А у кого ничего не было, те учились бесплатно.

Вдова-старушка в грамоте была столь же сильна, что и остальные бабы в деревне, она не знала ни «а», ни «б», но с первого дня стала незаменимым помощником учителю. Конечно, завучем (тут старик воспользовался современным термином) она была неважным, но зато по части дисциплины — тут она оказалась на высоте. Обычно она сидела во время урока на лежанке и что-то вязала. Руки ее были заняты спицами, а глаза все видели, кто и как слушает учителя. Стоило кому-то чуть пошевельнуться, заерзать, как вдова предупреждала сердитым голосом:

— Чего завертелся? Вот спущу штаны да лучиной пройдусь по мягким местам, так узнаешь, как на уроке сидеть.

В тот год Сийкаярви замерзло рано. За морозами пришли метели: проедешь по Сийкаярви на санях, а след тут же заметет. Метели заметали следы и тех ночных гостей, которые все чаще стали проезжать через Сийкаярви. Известно было, что приходят они издалека — из-за границы. Знали и то, зачем приходили.

Старики сидели у пылавших печей и в тревоге вздыхали, думали и гадали, что же все-таки будет?

Время было новое. Происходило что-то тревожное и таинственное, о чем старались не говорить. Жили будничными заботами, делая вид, что ничего особенного и ч происходит. А ночью кое-кто из крестьян увозил хлеб в лес и прятал в ямах. Из лесу возвращались уже в середине дня, ехали так, чтобы все видели, — мол, ездили за сеном или за дровами. Окованные железом сундуки, в которых хранилось приданое девиц на выданье — шелка да ситец, пуховые подушки и вышитые одеяла, стали таинственным образом исчезать из домов. Даже сами хозяйки не знали, не ведали, в какой лесной избушке захоронено их добро. Этим занимались только мужчины. Резали коров и телок и сушили мясо впрок. Кадушки с засоленной рыбой из кладовых попадали на островки Сийкаярви, где их прятали подальше от чужих глаз. Занимались этими тайными делами главным образом мужики побогаче. Те, у кого было что прятать. Прятали свое добро, прятали и что-то еще, привезенное откуда-то. А тем, кому ничего ниоткуда не привозили, а своего добра было лишь пуукко на поясе, куча голодных детишек да оборванная жена, незачем было ночами тайком ездить в лес. Впрочем, не на чем им было и ездить. Они-то и жили в постоянной тревоге. Уже ходили слухи, что в Юшкозере бандиты напали на клуб, где люди отмечали Октябрьский праздник, и убили много народу. Однажды ночью учитель Кайтаниемской школы встал на лыжи и покинул деревню.

Родители Ортьо в этой самой Хаукилахти считались ни бедными, ни богатыми. Была у них лошадь, хорошая лошадь, правда небольшого роста и не очень быстрая на бег, но зато сильная, рабочая. Держали они и корову. В один год коров было даже две, но потом вторую сменяли на муку и соль.

Хотатта, отец Ортьо, был из тех карельских мужиков, которые умели делать любую работу. Когда кто-нибудь начинал строить избу, приглашали Хотатту рубить сруб. Он делал лодки — большие, чтобы тянуть невод. Самые маленькие — челноки — тоже были нужны в хозяйстве. Знал отец Ортьо и кузнечное дело, и жителям Хаукилахти не приходилось звать кузнеца со стороны. А если кто собирался жениться и хотел заиметь для этого пьексы[7] поизящнее, то опять на помощь приходил отец Ортьо. И трубки, что вырезал он, тоже были самые красивые.

У них росли три сына — Мийккула был старший, Ортьо — средний, Хуоти — младший. В те годы карельским парням не приходилось выбирать себе жизненный путь, они шли по стопам отца. Смолоду, сызмальства впрягались в крестьянскую работу. Но семья Хотатты составляла в некотором роде исключение. Их первенец, Мийккула, который был лет на шесть старше Ортьо, рос красивым, но слишком худосочным парнем. Рубить и возить лес он не мог, невод тянуть тоже. Да родители его и не заставляли делать тяжелые работы: они заметили, что парень растет толковым и умным, и отец решил выучить его. Мийккула четыре года учился в Кеми в русской школе. Читать и писать по-фински он научился самоучкой. Это было еще до революции. После революции стали учиться другие сыновья — Ортьо и Хуоти. Хуоти теперь — большой инженер, работает в Ленинграде. А сам Ортьо окончил только начальную школу. Он пошел по стопам отца, стал умелым плотником, столяром, сапожником, маляром, умел делать и лодки, — словом, он стал мастером на все руки, какими бывали мужики-карелы в старые времена.

О своем старшем брате Ортьо обычно никому ничего не рассказывал. Он сам, правда, думал о Мийккуле нередко. Интересно, как сложилась жизнь у парня, если он еще вообще жив.

Из Кеми — это было уже после революции — Мийккула вернулся замкнутым, неразговорчивым парнем. Ходил один, что-то обдумывая, что-то читал и посвистывал. С людьми разговаривал мало: видимо, считал, что здесь, в глухомани, вряд ли что люди смыслят в том, что творится на свете. Если его спрашивали, чем же кончится эта заваруха, отвечал уклончиво: дескать, — поживем, увидим. Потом получилось так, что на какие-то курсы в Петрозаводск из их мест попросили послать грамотного человека. Мийккула был самой подходящей кандидатурой. Отец был очень рад и поговаривал, что, раз власть своя, народная, хорошо, что и служащие будут свои, из простого народа.

Мийккула проучился на курсах все лето и вернулся поздно осенью, когда начались метели. Время наступило беспокойное и непонятное.

Ортьо хорошо помнил те времена. Ему тогда шел уже пятнадцатый. Он очень гордился Мийккулой — ведь не у каждого есть брат, кончивший «большевистскую школу». Жили тогда в постоянной тревоге. Мать и отец боялись за Мийккулу. Мийккула тоже ходил мрачный, только вздыхал:

— Не знаю, муамо и туатто, что тут будет и как быть.

Однажды ночью отец вернулся из Кайтаниеми и сразу бросился к постели старшего сына:

— Ну, сынок, дела так обстоят, что вставай-ка скорей на лыжи и отправляйся в путь. Только побыстрее.

— А куда я пойду?

Мийккула проснулся сразу, но не торопился одеваться.

— Сам знаешь. К своим. Или укройся в лесу. Я знаю одну избушку. Никто вовек ее не найдет.

— Ночью идти?

— Завтра приедут за тобой. Время сейчас такое — не лучше ли спрятаться?

— На что им я? Люди-то свои. А что там в деревне говорят?

— Всех мужиков сгоняют в Ухту. Собрание какое-то будет. Хотят Карелию отделить от России. Тоже мне нашлись отделители, мать их... — выругался отец.

— Да вед не убьют же они меня. Люди-то свои.

— Не знаю. Свои — да не свои. Кто их знает, что они за люди.

Так прошла ночь, но Мийккула никуда не пошел.

На следующий день на Сийкаярви появились люди, они шли к Хаукилахти. Отец еще раз предложил Мийккуле укрыться, пока не поздно. Но Мийккула сидел растерянный и не двигался с места. Потом и отец успокоился. У людей, подходивших с озера, не было даже оружия.

— Муамо, поставь-ка самовар, — предложил Мийккула.

В их избу вошло десятка полтора мужчин.

— Что, на свадьбу идем или в гости? — спросил Хотатта, набивая трубку, когда пришельцы расселись на скамье вдоль стены.

— О свадьбе да о гостях мы думаем, и ни о чем больше, — усмехнулся один из пришедших, подошел к пылающему пийси[8] и стал ковыряться в своей трубке. Другие тоже нашли себе какое-то занятие. Один из мужиков вертел чурбак, которым хозяин дома пользовался при обтесывании, рассматривая его со всех сторон, словно впервые видел такую штуку. Другой внимательно следил за тараканом, забившимся в щель.

Но кто-то должен был нарушить молчание. Крайним, ближе к столу, сидел бородатый мужик, которого Хотатта не знал. Был, видимо, откуда-то с берегов реки Кеми, судя по разговору. Он заговорил первым, стал хвалить погоду, говорил, что лыжи хорошо идут. Мужики поглядывали на него. Потом один из них сказал бородачу:

— Ну, Тимо, тебе говорить, что за свадьба у нас теперь будет.

Бородач кашлянул и стал говорить уже по-фински:

— Нет, хозяин, мы идем не на свадьбу. Дела у нас поважнее. Настала пора и карельскому народу решить свою судьбу. Так что давай-ка, хозяин, бери с собой старшого и пойдем с нами в Ухту решать общие дела.

— А почему это именно в Ухту? — спросил Хотатта.

— Там мы создадим свое правительство Карелии.

Хотатта заметил с деланным простодушием:

— Прежняя царская власть была далековато от нас, в Питере. А теперь правительства поближе, значит, будут. Одно в Ухте, другое в Реболах. А может, найдется какое-нибудь правительство и для нашего Хаукилахти? Тогда было бы совсем рядом...

Мийккула, сидевший молча на краю кровати, оборвал отца:

— Туатто, брось ты... Ведь речь идет...

— Ну, ну. О чем же идет речь, скажи, молодой человек? — подхватил бородач, уголком глаза все время следивший за Мийккулой. — Давай говори. Ты же и книги читал, и у большевиков учебу проходил. Давай выкладывай, что ты думаешь?

Мийккула не успел ничего ответить, как отец его вскочил:

— Я скажу....

Мать с испуганным видом остановилась посредине избы с блюдцем в руках. Ортьо и Хуоти, сидевшие на печи, отталкивая друг друга, ползли к краю. Мужчины перестали набивать трубки.

— Я скажу... — повторил Хотатта. — Россия — великая страна. Ее никто никогда не ставил на колени и не поставит. Если мы будем воевать с Россией, это все равно что убивать себя. Да и не хотят карелы отделяться от России.

Бородач Тимо не спеша расстегнул полушубок, медленно вытащил из-за пазухи черный блестящий револьвер и молча положил на стол.

— Покажи-ка мне эту штуку, — Хотатта шагнул к столу. — Я таких еще не видел. Мне, как кузнецу, любопытно.

Кто-то из мужиков поспешил вмешаться:

— Убери-ка ты свою железяку, Тимо. Откуда ты ее раздобыл? Мы и не знали, что у тебя есть такая штука. Что, и в Ухте собрание проведем при помощи таких штучек?

Тимо спрятал револьвер за пазуху и сказал примирительно:

— Что вы! Я просто так. Мне один знакомый дал. За медвежью шкуру... Так что же молодой хозяин скажет, а?

Мийккула сказал неуверенно:

— Пустая это затея — все это сборище в Ухте.

— Но раз уж пошли, так... — засомневался кто-то из пришедших. — Почему бы не сходить да не послушать. Дорогу-то домой мы всегда найдем.

— Надо идти, пора, — заторопил бородач. — Дорога длинная. Послушаем, что народ скажет.

Отец и сын переглянулись. Мать стала уговаривать:

— Что вам там делать, без вас хватит людей, вон сколько туда прет. Дома сено не вывезено, хлев обещали построить новый... Старый хлев скоро обвалится.

Но Мийккула уже одевался. Мать заплакала.

— Да не плачь. Я недолго там буду, — утешал ее сын.

— А сам хозяин что, не собирается? — строго спросил Тимо.

— Нет, — громко ответил Хотатта. — Я боюсь, если я пойду, то один из нас с тобой не дойдет до Ухты. Вот так.

— Хватит и одного. Пусть молодой пойдет. Он ученый.

Мужики попили чаю и отправились в путь. Не глядя в глаза матери, Мийккула обнял ее, пожал отцу руку и выбежал из избы...

— Трубку забыл, подожди...

И отец бросился вслед за сыном.

Домой Мийккула уже не вернулся.

С тех пор прошло около сорока лет.

Никакого особого собрания в Ухте тогда не было. Об этом узнали скоро и в Хаукилахти. Созванных обманным путем карельских мужиков построили и объявили, что они пойдут воевать против красных. Кто не хочет — тому пуля в лоб.

Так Мийккуле, прошедшему «большевистские курсы», пришлось нашить на рукав белую повязку и взять винтовку.

Несколько дней спустя старый Хотатта тоже покинул свой дом. Только воевать он стал по другую сторону фронта — против собственного сына.

Ортьо хорошо помнил те времена.