Воскресенье. Утро выдалось ясное, но холодное.

О боже, уже почти десять.

Обычно так долго Мирья не спала.

Постель матери заправлена, на столе — завтрак, накрытый ватной муфтой. Значит, мама сходила и в столовую. Ай-ай, как нехорошо получилось: ведь ходить за завтраком входит в обязанности Мирьи. Но мама есть мама. Наверно, посмотрела, как сладко спит ее доченька, и не стала будить. Куда она ушла? В воскресенье и то ей дома не сидится.

Мирья открыла форточку и, вдыхая всей грудью свежий воздух, пропахший смолой и чуть пьянящий, стала быстро делать зарядку. Потом вышла в сени и умылась обжигающе студеной водой. Растерла тело докрасна мохнатым полотенцем.

За завтраком Мирья опять с ужасом подумала, что здесь у нее такой хороший аппетит и ест она больше, чем нужно.

Вой как успела раздобреть! Надо что-то предпринимать. Но что поделаешь, если аппетит такой... Может быть, как-то ограничивать себя в еде, да надо, конечно, побольше двигаться.

Двигаться пока приходилось немного. Она еще нигде не работала, ее работой пока была учеба, прежде всего ей предстояло усвоить хоть немного русский язык. Она завела узкую длинную тетрадь, в которую ежедневно вписывала тридцать новых слов. На следующий день проверяла, помнит ли она их, и составляла из них фразы. Кроме того, каждый день она должна что-то усвоить из грамматики и выполнить упражнения на новые правила.

Не успела Мирья повторить на память выученные вчера слова, как увидела, что к ним идет Нина. Нина на год старше Мирьи, круглолицая, краснощекая, коренастая девушка, вечно улыбающаяся как ясное солнышко. Родом Нина с берегов Сийкаярви. Говорит она на карельском диалекте, очень близком к финскому языку.

Широко распахнулась дверь, словно иначе с габаритами Нины невозможно было войти в дом; она вся расплылась в улыбке: «А вот и я».

— Тервех, Мирья! Опять ты за книжками сидишь? Отдохни. Сегодня же выходной, никто не работает.

— Разве это работа?

— А где муамо?

Мирья не успела ответить, как услышала следующий вопрос: «Ты уже завтракала?» И, не дожидаясь ответа, Нина затараторила: «Знаешь, как на улице хорошо, ну просто...»

Пришлось отложить книги. Наверно, Нина хочет сообщить ей какую-нибудь важную новость. Не пришла же она только ради того, чтобы спросить, где Елена Петровна и позавтракала ли уже Мирья.

— Ну, что ты хочешь сказать мне?

— Знаешь, — шепнула Нина, — Васели приехал.

— Васели? — Мирья старалась вспомнить: Васели, Васели...

— Не помнишь? Мой брат. Сколько раз я говорила о нем.

— Ах, да! — вспомнила Мирья. Правда, разговор о Васели шел только раз. Нина рассказала как-то, что ее старший брат вырос в детдоме и учится в университете. — Он приехал на каникулы? — спросила Мирья.

— Да нет. Он ушел... — Нина засмеялась. — Васели у нас такой. Ну понимаешь, парень толковый, только вот немножко того. Взбредет ему что-нибудь в голову. Но он вернется в университет, в будущем году. Приехал сюда на год. Вот мама обрадуется. Пойдем к нам.

Такая уж она, эта Нина: раз приехал брат, значит, надо позвать гостей. Хотя гостей некуда и звать. Дом Нины в пятнадцати километрах отсюда. Там живут мать с отчимом и младшая сестренка. В Хаукилахти Нина живет в общежитии, их пять девушек в одной комнате.

— Куда «к нам»? — спросила Мирья.

— Да к нам, в общежитие. Должна же ты увидеть Васели. Они там сидят, девчата и он, чай пьют и лясы точат.

«Лясы точат?» Мирья не знала, что это значит. Но решила, что это что-то вроде болтовни, пустого разговора.

— Ну пошли и мы лясы точить, — улыбнулась она.

Уже в коридоре общежития слышался звон посуды и веселый рассыпчатый смех. Когда они открыли дверь, в комнате сразу стало тихо. Из-за стола, заставленного тарелками с пирожными, печеньем, кружочками колбасы и конфетами, навстречу поднялся высокий стройный парень, очень похожий на Нину, только светлые волосы не прямые, как у сестры, а чуть вьющиеся. Он был в темно-синей куртке с «молниями» и в узеньких черных брючках. «Одевается почти как наши ребята». Мирья вспоминала знакомых парней в Финляндии.

— А вот и наша Мирья, — уже по голосу Нины можно было понять, что она успела немало рассказать брату о своей новой подруге.

Васели учтиво поклонился и подал руку:

— Пожалуйста, к столу!

— Мирья еще плохо понимает по-русски, — предупредила Нина.

— Простите, я... плохо... могу говорить по-фински, — сказал парень, путая финские и карельские слова. — Забыл... Прошу к столу, сюда.

Все девушки были так нарядно одеты, словно собрались на бал. Мирья невольно взглянула на свои туфли, поношенные, широконосые, на низком каблуке, потом перевела взгляд на туфли-лодочки девчат. Платье Мирьи тоже выглядело весьма буднично.

— Извините, я только на минутку, я... — Мирья попыталась уйти, но Васели снова схватил ее за руку и усадил за стол.

Ом налил полстакана вина из большой бутылки и извинился, что в доме нет рюмок.

— Мы пьем из стаканов. Чтоб сразу почувствовать.

Мирья не стала пить, только пригубила.

— Приехали, значит, мы в совхоз, — Васели продолжил ранее начатый рассказ. — Послали нас на картошку. И вот в обед к нам на поле пришел инвалид. Агитатор. Наверно, какую-нибудь церковноприходскую школу кончал в старое время. Достал газету. Говорит, проведем политбеседу. Ну мы сели, достали у кого что с собой было и стали жевать. Мы жуем, а он, старикашка тот, читает по складам передовицу из райгазеты. Уже не помню, о чем она была. Отбубнил свое и ушел. На следующий день, глядим, опять тащится с газетой в руке. Мы решили — а ну его к черту — и пошли в лес бруснику собирать. Он кричал, кричал, разозлился и ушел. А вечером собрали нас, пришли и парторг и комсорг. И давай нас отчитывать. Почему вы не интересуетесь тем, что происходит в мире? Почему вы, такие-сякие, не придаете значения политико-воспитательной работе? Почему да почему? Я возьми и ответь им: на кой нам такая воспитательная работа. Люди мы со средним образованием, читать умеем и читаем не только районную газету... Ну, в общем, кончилось тем, что плюнули мы и смылись из совхоза. Давайте выпьем.

Потом включили радиолу. Васели стал проигрывать новые, привезенные им пластинки.

— У вас, наверное, есть финские пластинки, шлягеры? — спросил он у Мирьи.

— Мало. У меня больше все народные песни.

— Хотелось бы послушать.

— Пойдемте к нам, — предложила Мирья.

Васели точно именинник шагал среди девушек. По дороге они встретили юную парочку. Девушку Мирья знала — Марина Коллиева, библиотекарша из поселка Кайтасалми. А парень, кажется, был хорошо знаком остальным, потому что уже издали Нина крикнула:

— Привет, Игорь! Ты когда вернулся?

— Кто это? — спросила Мирья.

— Неужели ты его не знаешь?! Ах да, тебя же тогда еще здесь не было, когда он уехал на курсы. Это же Игорь, — сказала Нина и тут же зашептала на ухо: — Интересно, знает ли он, что случилось с Изольдой?

— А разве ему... А разве его это касается?

— Еще как! Это же все здесь знают. Ну и сплетница я. Только я тебе ничего не говорила, поняла?

Все бросились здороваться с Игорем и Мариной. Когда Игорь стоял спиной к ним, он казался взрослым и старше своих лет. Он был коренастый, движения его были неторопливые, уверенные. Но когда он обернулся, Мирья увидела, что Игорь совсем еще мальчишка, ему лет двадцать, не больше. В чертах его лица было что-то по-детски мягкое, округлое. Особенно бросались в глаза толстые мягкие губы. Он был без головного убора, словно хотел похвастаться густой шевелюрой крепких черных волос. Но рукопожатие его было не детским, ладони — большие, твердые, сильные. Рядом с Игорем Марина казалась щуплой и невзрачной.

— Теперь я тоже жительница Хаукилахти, — сообщила Марина и, не ожидая расспросов, пояснила: — Папу перевели сюда.

Васели нетерпеливо тянул Мирью за руку:

— Пошли. А то холодно тут стоять.

— Пойдем к нам, — предложила Мирья Марине и Игорю.

Елены Петровны все еще не было дома. «Куда ж это мама могла запропаститься?»

Елена Петровна сидела в конторе. Хоть и день был воскресный, в конторе собрались кроме Елены Петровны Воронов, Вейкко Ларинен и бывший начальник лесопункта Кайтасалми Коллиев. Вчера, на профсоюзном собрании, Коллиева избрали председателем постройкома. Он и предложил собраться утром, чтобы поговорить о делах. Воронов, правда, заметил, что выходной есть выходной и поговорить обо всем можно и в понедельник. Но Коллиев настоял: к понедельнику он должен во всем разобраться и знать, с чего начать, что в первую очередь предпринять. Тем более, как выяснилось на собрании, профсоюзная организация, в сущности, бездействовала, только собирали взносы, да и то как попало, «должников уйма».

— Начать придется с квартирного вопроса, — заметил Воронов. — В общежитии тебя не поселишь, года не те.

Коллиев стоял у окна и наблюдал за воробьями, затеявшими во дворе драку. Ишь какие, маленькие, а вон как за себя умеют постоять. «Борьба за существование», — думал Коллиев. Небо опять хмурилось, хотя с утра солнце вроде и выглядывало. Осень. Чем старше становишься, тем мрачнее кажется осень. Особенно если над головой нет надежной крыши.

Не впервые в жизни Коллиев переезжал на новое место жительства. Он считал себя рядовым партии: куда предложат, туда и идет. Только впервые его так понизили в должности. Да и впервые его принимали так — даже о квартире не позаботились. Раньше, бывало, приедешь — сразу ключи вручают, квартиру показывают: «Ну как, Яков Михайлович, устраивает?»

— Мне кажется, есть вопросы поважнее, чем вопрос о моем жилье, — сказал Коллиев. Нет, он не будет жаловаться и унижаться. Пусть увидят, как поступает настоящий коммунист. — Не для того меня избрали председателем постройкома, чтобы я в первую очередь о себе заботился.

Но Воронов не стал слушать его.

— Квартиру выделим в новом стандартном доме. Или как? — Начальник стройки посмотрел на Ларинена, затем на Елену Петровну. — Конечно, желающих получить жилье в новых домах много, есть даже с маленькими детьми. Но что поделаешь? Надо учесть и такой момент: Коллиев оставил на лесопункте хорошую квартиру, а если его понизили в должности, это не значит, что он должен пострадать и в этом — оказаться в худших, чем раньше, квартирных условиях.

— Вопрос о моей квартире решайте по своему усмотрению, — согласился Коллиев. — Но, когда речь пойдет о распределении жилья для рабочих, надо принимать во внимание и решение постройкома. А теперь дайте мне список бригад. У вас не велся регулярный учет показателей, не было контроля за ходом соревнования. Придется начать очевидно, с этого. Как вы считаете, Елена Петровна?

— Сведения мы ежедневно сдаем вон туда, — Елена Петровна показала на дверь бухгалтерии, — точных цифр я сейчас не помню.

— А у плотников как обстоит дело? — обратился Коллиев к Ларинену.

— Наши показатели найдутся там же.

— Гм! — Коллиев усмехнулся и подумал: уж больно речист был Ларинен и замечания делать мастак, когда приезжал к ним на лесопункт по поручению райкома, а вот коль скоро речь зашла о его собственной работе, так только плечами пожимает. «Там найдутся». А вдруг не найдутся? Коллиеву хотелось сказать что-то язвительное, но он сдержался: едкими замечаниями можно испортить отношения. Коллиев попросил Воронова сведения о работе бригад передавать в постройком. — А мы уж позаботимся о том, чтобы люди видели их воочию. Да, а как обстоят дела с трудовыми конфликтами? Имеются ли на данный момент такие конфликты, в которых должен разбираться постройком?

Начальник строительства скучающим взглядом посмотрел на стенные часы. Вчера Айно сдала больницу, завтра она уедет к сестре. «Интересно, как там в южной Карелии сейчас дороги? Как бы ее не растрясло, сейчас ей это опасно. Впрочем, Айно сама врач, ей виднее». Воронов сперва был против того, чтобы Айно уезжала. Но потом решил: пусть едет, там ей легче будет. Здесь все равно ей покоя нет, все равно к ней приходить будут со всякими болячками. Воронову хотелось пробыть воскресенье дома, помочь жене собраться в дорогу, а тут...

— Конфликты, говоришь? Бывали, конечно. И будут. Без них не обойдешься, — ответил Воронов.

— И будут? Ну знаете...

— Люди не ангелы, — Воронов повысил голос. — Не надо обольщаться, обманывать себя. У каждого свой характер. Тем более у нас много молодежи. И все время приезжают...

— Надо найти подход к людям, — поучал Коллиев. — У молодежи есть задор. Они увлекаются. Романтика. А от романтики до будничной жизни большое расстояние. Надо помочь им преодолеть это расстояние как можно безболезненней. К этому мы должны стремиться. У меня у самого есть дочь, и я знаю...

— Пойду, пожалуй, отдохну немного. Сегодня день отдыха, — вдруг оборвал Коллиева Ларинен. Вейкко высказал то, о чем Воронов все время думал.

— Да, отдых прежде всего, — не мог не согласиться Коллиев. — А что же нам остается? Без секретаря партийной организации нам нечего тут делать.

Начало подмораживать. Они шли по обочине дороги, где землю уже немного прихватило морозцем. На свежем воздухе и настроение поднялось само собой. Воронов спросил у Коллиева уже совсем другим тоном:

— Ты, часом, не охотник? Мне надо достать хорошую собаку, чтобы на дичь ходить.

— Да, видишь ли... — Коллиев растерялся. — Когда был помоложе, я тоже охотился. Потом стало некогда, все дела, дела. Теперь досуг провожу за книгами, почитываю.

...Когда Елена Петровна пришла домой, в комнате было тихо, прибрано. Не было никаких следов, что здесь только что веселилась молодежь.

Елена Петровна села в кресло, покрытое восточным ковром. Мирье это кресло напоминало чем-то качалку, которая стояла в доме Матикайненов в Алинанниеми. Только не хватало полозьев. И мать, которую Мирья всегда видела в движении, напоминала сейчас чем-то Алину Матикайнен. Впрочем, Алине, тихой, вечно озабоченной женщине, тоже некогда было раскачиваться в качалке. Только иногда, утомившись, присядет на минутку и вздохнет. Когда Мирья вспоминала дом, в котором она выросла, Алину, у нее начинала болеть душа, и она чувствовала себя одинокой, покинутой. Сегодня утром у нее было хорошее настроение. Потом оно почему-то испортилось. Почему — Мирья сама не знала. Пришла Нина, увела ее в общежитие. Потом все вместе пришли сюда. Слушали пластинки, танцевали, было весело. Потом Васели стал расспрашивать об общих знакомых, которых все знали, кроме Мирьи. Ударились в воспоминания — Мирья опять оказалась лишней. Начали спорить о жизни, о стиле руководства в прежние и новые времена, о дружбе. О ней, Мирье, словно забыли, словно ее с ними и не было. Потом все отправились в общежитие на воскресник, а ее, Мирью, не взяли. Ее не позвали. Если бы сказали: «Пойдем с нами», она, конечно, пошла бы.

— Что с тобой? — спросила мать.

— Ничего, — ответила Мирья и рассказала, что у нее были гости.

— Ты почему-то грустная, — заметила мать. — Значит, Марина Коллиева была у нас. Еще кто?

— Васели, брат Нины.

— Васели приехал? Хорошо.

— Что же в этом хорошего? Насколько я поняла, ему, кажется, пришлось уйти из университета.

— Хорошо, что у тебя были гости. Тебе надо больше бывать среди молодежи.

— Мама, когда я пойду работать?

— Тебе так не терпится?

— Они пошли убирать общежитие. А меня не взяли, — Мирья грустно улыбнулась.

Елена Петровна внимательно посмотрела в лицо дочери и поднялась:

— Пойдем посмотрим, что за уборку они затеяли.

По дороге Елена Петровна объяснила Мирье, что, может быть, Васели и не исключен из университета, бывает, что студент на год прерывает учебу, где-то работает, а потом возвращается обратно в университет. «Конечно, может быть и так», — согласилась Мирья.

В Хаукилахти было два общежития. Одно помещалось в бараке. Длинный узкий коридор, по обе стороны небольшие комнаты. Три комнаты побольше занимали ребята, в остальных жили одинокие рабочие пожилого возраста. Дом приезжих временно служил женским общежитием. Там имелись три комнаты и кухонька. Уборка шла у девчат. Девушки были одеты в лыжные костюмы, поверх которых натянули еще юбки. У Мирьи такой наряд вызвал недоумение. Зачем еще юбки? Или — чтобы случайно не перепутали с ребятами?

Девушки мыли полы, ребята таскали воду. Железные кровати были сложены у крыльца одна на другую, матрацы вытащены во двор, где ребята выбивали их палками. Били они их немилосердно.

— Игорь, Игорь! Ты же от матраца ничего не оставишь, — Нина отняла у Игоря палку и показала, как надо выбивать матрац. — Видишь, как Васели выбивает.

Васели напевал веселую песенку, временами помахивая палкой, как дирижерской палочкой.

Воронов и Айно Андреевна шли мимо с полными авоськами в руках. Видимо, из магазина. Заметив ребят у общежития, Воронов передал авоськи жене и направился к дому приезжих.

— Это что за дирижер у нас появился? — начальник остановился перед Васели.

Парень отложил палку и представился. И тут же спросил не без ехидства:

— Нет ли у вас в общежитии какой-нибудь гармошки, или, может, здесь палка считается единственным музыкальным инструментом?

Воронов смерил парня с ног до головы внимательным взглядом и ответил, цедя слова:

— Любопытно. Бывал я на многих стройках, но нигде мне не давали первым делом в руки гармошку. Топор давали, пилу. И я тоже давал людям топоры и пилы. Могу и вам дать, ежели такое желание появится.

— Только-то и всего. Немного же вы обещаете. А если найдется рабочий, которому этого покажется мало? И он потребует, например, чтобы к нему относились по-человечески. Чтобы начальник был более вежливым.

Воронов прищурился и спросил, пряча улыбку:

— Неужели вам так много пришлось повидать и человеческого и бесчеловечного отношения?

— Столько, чтобы научиться постоять за себя.

Елена Петровна усмехнулась про себя.

— У нас только рычат, но не кусаются, — сказала она парню. — Будет и гармонь, и радио. На то есть постройком. Михаил Матвеевич, Айно ждет вас.

Но Воронов не торопился уходить. Он с любопытством разглядывал Васели. Странный человек этот Воронов. Если ему что-то не по душе, он становится ехидным, колючим, но стоит ему возразить, дать отпор, как он сразу меняется. Если бы парень стал заискивать перед ним, смутился, Воронов говорил бы с ним еще более язвительно. Но теперь он спросил, как ни в чем не бывало:

— Что вы еще умеете делать, кроме как выбивать девичьи матрацы?

— Умею давать сдачи тем, кто полезет ко мне.

— Еще что?

— Об остальном можно поговорить серьезно.

— Машины любите?

— Смотря какие. Швейную — нет.

— Могу взять вас помощником тракториста, потом пошлем на курсы, если, конечно, покажете себя. Идет?

— Не знаю, — протянул Васели. — Стоит ли загадывать так далеко. Я здесь временный.

— А-а, временный, значит. Это меняет дело. Елена Петровна, возьмите этого временного к себе. Разнорабочим.

Мирья стояла на дворе, растерянная, одинокая. Потом кто-то из ребят сунул ей в руки ведро с водой и мотнул головой в сторону крыльца. Мирья внесла ведро в дом и передала девушкам. Только она вернулась, как ей сунули другое ведро. Девушки мыли уже коридор, и ребята в грязных сапогах не хотели входить в дом. Откуда-то появился Валентин. Он тоже схватил ведро и побежал за водой. Передавая ведро Мирье, он спросил, придет ли она сегодня вечером в клуб — там будет собрание, потом танцы.

В Хаукилахти все время приезжало много молодежи. В большинстве это были парни и девушки, еще не имевшие никакой профессии. Поэтому решено было провести открытое комсомольское собрание с повесткой дня: «Почетная профессия — строитель». Валентину как секретарю комсомольской организации предстояло сделать доклад о строителях Хаукилахти и о будущем поселка.

Валентин был плохой оратор. Он хоть и написал текст доклада, но читал его, запинаясь и нервничая.

— Господи, что он там мелет! — вздохнула Нина. — Доказывает, что дважды два — четыре. Ни одной путной мысли.

— Но ведь профессия строителя в самом деле важная и почетная, — Мирья пыталась защищать Валентина.

— Так бы и говорили об этом. Ты только послушай, как он вещает. «Труд — дело славы и доблести». Мы это и без него знаем. «Мы строим для себя во имя будущего»... Ну и пустозвон.

Валентин перечислял бригады — одни имеют такие-то показатели, другие такие-то. С одних надо брать пример, другим следует подтянуться.

Нина шептала Мирье:

— Видишь? Никто его и слушать не хочет. И нечего тут слушать. Многие вообще не пришли на собрание. И правильно сделали. Сидят, наверно, дома и пьянствуют.

— И тоже правильно делают? — засмеялся Васели, сидевший рядом с Мирьей.

— А вот Изольда как-то делала доклад... — шептала Нина.

— О чем? О том, как надо компот варить? — спросил Васели.

— Нет. Об искусстве. О том, как искусство облагораживает человека. Она говорила так, что собрание кончилось, а мы все еще спорили. Пошли к ней и полночи проспорили. Вот так надо делать доклады.

Валентин собрал свои бумажки и сел за стол президиума. Васели ради шутки начал аплодировать, но никто не поддержал его.

Собрание вел Игорь. Он постучал карандашом о горлышко графина.

— У кого есть вопросы к докладчику? Нет. Раз нет вопросов, перейдем к прениям. — В зале было тихо. Игорь пытался расшевелить людей. — Кто выступит первым, регламент ограничивать не будем. Ну, кто первый? Первого нет. Ну, кто второй?

Все молчали.

— У меня есть вопрос! — наконец крикнул Васели, Танцы скоро начнутся и есть ли гармонист?

Игорь усмехнулся:

— Танцы будут, и гармонист найдется, но давайте, товарищи, ближе к делу. Вопрос очень важный. Кто хочет выступить?

— О господи! — вздохнула Нина. И вдруг подняла руку. — Я хочу.

Нина хотела говорить с места, но ее заставили выйти на трибуну. Она поправила волосы и начала:

— Я хочу сказать, что такие доклады, какой сделал Валентин, нам не нужны...

В зале засмеялись. Нина растерялась: она не видела, как комично вытянулось вдруг лицо Валентина. Игорь опять постучал по графину. Когда стало тихо, он спросил Нину:

— Что ты имеешь в виду? Почему это не нужны доклады?

— Нам не нужно пустозвонов, громкие слова...

— Правильно! — крикнули из зала.

— Товарищи! — Игорь поднялся. Собрание принимало неожиданный оборот, и он решил не допустить, чтобы началась буза. Он же председатель, и это будет позорным пятном для него. — Что ты хотела этим сказать? — грозно спросил он Нину.

— Я хотела сказать, что... что мы сами в состоянии разобраться, что к чему. Не нужно нам говорить о том, что и так каждому ясно... Помните, Изольда делала доклад об искусстве...

Игорь побледнел. При чем тут Изольда? Это в его огород камешек. Валентин поспешил на помощь:

— Товарищи, сегодня речь идет не об искусстве. Давайте будем говорить по повестке дня.

Нина махнула рукой и сбежала с трибуны. В зале зашумели, заспорили.

— Почему не дали Нине выступить?

— Нечего чепуху нести...

— Мысли у нее правильные, только она не сумела выразить их.

— Сумела, как еще сумела...

Игорь стучал по графину, требуя тишины.

Поймав его беспомощный взгляд, Марина Коллиева решила спасти положение, подняла руку: «Прошу слова». В зале внезапно стало тихо, и она не спеша поднялась на трибуну, на ходу расправляя укладки на гофрированной юбке.

— Я считаю, что вопрос, поставленный в повестку дня нашего собрания, заслуживает всяческого внимания, — начала Марина спокойным ясным голосом. — Я не знаю, как расценивать выступление Нины. Было ли оно просто необдуманным поступком или это сознательная попытка отвлечь внимание собравшихся от наиважнейшего вопроса нашего времени? Если да, то с какой целью? Можно ли называть идейно-воспитательную работу пустозвонством, от которого, нам следует отказаться?

— А девочка она ничего себе, только глупа как пробка, — шепнул Васели Мирье.

Игорь поспешил закрыть собрание. В заключительном слове он сетовал на неорганизованность молодежи, на непонимание важности темы, предложил вернуться к этому вопросу снова и обсудить причины, по которым обсуждение доклада на этом собрании сорвалось. Его почти не слушали.

Начали убирать стулья. Баянист занял свое место. Мирья не заметила, куда ушла Нина. В сенях ее не оказалось. Мирья вышла на крыльцо. На дворе было- темно, только огненными точками вспыхивали папиросы парней, вышедших покурить. Мирья вернулась в клуб. Проходя мимо дверей дирекции клуба, она услышала голос Коллиева:

— Нет, это нельзя оставить так...

Думая, что Нина тоже там, Мирья толкнула дверь. Коллиев что-то говорил Ларинену, но заметив Мирью, не закончив начатой фразы, заговорил о другом:

— Да вот если бы озеро замерзло...

Мирья повернула обратно.

— Мирья, не уходи, — окликнул ее Ларинен, — посиди с нами...

Но Мирья была уже за дверью. И вдруг ей пришла мысль, что на танцы она не останется — ей здесь нечего делать, раз люди остерегаются ее, боятся говорить при ней.

С утра погода была морозная, и настроение у Мирьи было бодрое. А теперь шел дождь, противный, моросящий осенний дождь. Дорога размокла, стала грязной и скользкой. Под ногами противно чавкала грязь. На душе тоже было противно. Мирья торопилась домой, в тепло.

— Мирья, подождите.

Ее догнал Васели.

— Где Нина? — спросила Мирья.

— Домой побежала, спать. Почему вы уходите? Пойдем потанцуем.

— Нет, я хочу домой.

— Я провожу вас. — Васели взял ее под руку и стал утешать: — А вам-то зачем расстраиваться? Вот Нина — как ей досталось, а она хоть бы что. Это у нас всегда. Лозунги, громкие слова. Это же провинция. Здесь еще долго будет так. Вы понимаете меня?

Мирья не ответила. Она посмотрела на свет в окошке своего дома и ускорила шаги.

— А я здесь временно, — говорил Васели. — Сегодня я здесь, а завтра, если не понравится, могу уйти. С полгода я здесь пробуду. Ну, может, год. А вы? Неужели вы собираетесь жить здесь, в этой глуши?

— Через год здесь будет хороший поселок, — ответила она.

— Может быть. Только люди останутся прежними.

Они подошли к дому Мирьи.

— Спокойной ночи. Спасибо, что проводили.

— А через год ваша мать увезет вас опять куда-нибудь в глухую тайгу, где придется опять начать вот с таких хибарок. И снова вы услышите доклад о том, что труд строителя — дело доблести и славы. И цифры... цифры...

— Я замерзла. Спокойной ночи.

Мирье наконец удалось освободить свою руку из рук Васели.

Елена Петровна сидела за чертежами.

На стройке не хватало пиломатериалов, и пилорама работала даже в воскресенье. Поэтому свет был неровный, настольная лампа то ярко вспыхивала, то чуть «светила.

— Уже все кончилось? — спросила у Мирьи мать, не отрываясь от своих чертежей.

— Нет, начались танцы.

— А почему ты не осталась?

Лампочка опять замигала, а Елене Петровне некогда было ждать, когда накал станет сильнее, и она, поднеся логарифмическую линейку чуть ли не к самой лампе, старалась разглядеть мельчайшие деления.

Мирья хотела ответить, что ей там, на танцах, делать нечего, но она промолчала, она боялась, что мать начнет расспрашивать, почему да как. А что она могла объяснить? Просто ей стало грустно, она почувствовала себя здесь такой одинокой...

Свет снова вспыхнул ярко, и Елена Петровна стала торопливо записывать цифры. Если бы все время был такой накал, она, пожалуй, успела бы закончить расчеты до двенадцати. В двенадцать электричество выключат.

— Как прошло собрание? — спросила мать, совершенно не обратив внимания на то, что дочь ей ничего не ответила на вопрос, почему ушла с танцев.

Мирья приводила перед зеркалом в порядок промокшую прическу.

— Выступила Нина, сказала, что доклад, мол, сухой, общие слова: честь строителя, взгляд на будущее, лучшие бригады, отстающие... Марина Коллиева, потом Игорь поправили ее...

— М-да. Вот так. — Мать не заметила, что дочь рассказывает о собрании неохотно, с каким-то скрытым раздражением. — Значит, собрание как собрание. И Нину поправили? Бывает. Она хорошая девушка, серьезная, работящая. Ты выпей чаю. Я скоро кончу.

Настольная лампа отбрасывала на стену тень Елены Петровны. Тень была большая, почти неподвижная. Казалось, что за столом сидит какой-то другой человек, большой и чужой. Мирья отвела взгляд от тени и взглянула на мать. Каким близким, родным, добрым было ее лицо, когда она получила в Финляндии фотографию матери. Теперь лицо матери не было ни добрым, ни злым, даже не было равнодушным.

В тот момент Елена Петровна совсем не замечала, что у ее дочери на душе, она жила своими мыслями — вот этими цифрами и расчетами, за которыми видела живую жизнь, видела дома, в которых будут жить люди. У нее было сегодня рабочее настроение, и, охваченная вдохновением, она радовалась, как, наверное, радуется поэт, композитор или художник, которому удалось найти нужные слова, удачные краски или мелодию и воплотить в художественные образы то, что волнует его, что он хочет сказать людям. Может быть, и поэт, создающий возвышенный мир поэзии во имя человека, порой совсем не замечает, что рядом с ним страдает, радуется или переживает самый близкий и дорогой ему человек.

Мирье трудно было понять мать. Еще меньше Елена Петровна понимала свою дочь.

На имя Воронова пришло официальное письмо от капитана буксира. Капитан доводил до сведения руководства стройки, что их работник Андрей Карху использует рабочее время, а также вверенный ему катер и государственный бензин в неблаговидных целях. В ночное время он приезжает в Кайтаниеми и нарушает покой жителей деревни. Чем, как не хулиганской выходкой, является тот факт, что Андрей снимает с выхлопной трубы глушитель, заводит мотор и будит оглушительным треском всю деревню. Люди не могут ночами спать, а днем они не в состоянии работать в полную меру, и таким образом от этого страдает выполнение плана, — утверждает автор письма. Кроме того, Андрей терроризирует жительницу Кайтаниеми Наталию, он довел ее до такого состояния, что бедная девушка не смеет слова сказать против и безропотно подчиняется его воле. Самым странным, непостижимым, по мнению автора письма, было то, что такой человек, как Андрей, считается комсомольцем и является даже членом бюро райкома ВЛКСМ. Автор письма считал, что поведение Андрея должно быть осуждено как злостное хулиганство. Использование принадлежащего государству судна и горючего для хулиганских выходок также надо расценить как преступление. Терроризирование женщины является пережитком капитализма в самой отвратительной форме. Автор письма обращался к Воронову с просьбой призвать к порядку зарвавшегося хулигана не только от своего имени, но также от имени всей команды буксира и матери Наталии, подписей которых почему-то под письмом не было.

Воронов прочитал письмо, усмехнулся и позвал к себе секретаря комсомольской организации.

— Ознакомься-ка с этим важным документом.

— Что там? — спросил Валентин. — Что-нибудь-серьезное?

— Очень. И хулиганство, и антигосударственные поступки, и пережитки капитализма, и тому подобное!

Валентин был буквально ошарашен. Как же так? Андрей считается примерным работником; в любую погоду, хоть днем, хоть ночью, он готов отправиться на «Лебеде» куда прикажут. Активный комсомолец. Много читает. Может даже лекцию прочитать по политическим вопросам. Как же это возможно? Неужели в Андрее может уживаться и другой человек, которому не место в комсомоле? Но ведь и Изольда казалась честной, добросовестной, а потом выяснилось, что все это была маска, за которой скрывалась расхитительница государственных средств. Валентин до сих пор не мог поверить в это, но так оно было, Изольда сама призналась. Правда, что-то еще не ясно, что-то еще выясняют. Говорят, Изольда на свободе, но в поселок не едет. Боится. Наверно, стыдно. Как секретарь комсомольской организации, он должен подойти к этому делу со всей серьезностью.

Валентин задумался. «Надо посоветоваться с Ларине- ном», — решил он.

Вейкко не любил, когда приходили к нему в рабочее время и мешали работать. Но, поняв по озабоченному виду Валентина, что парень не просто зашел покурить, Ларинен отложил топор. Письмо он прочитал внимательно, долго разглядывал подпись, словно сомневался в ее подлинности, снова пробежал письмо глазами от начала до конца и сказал удивленно:

— Вот те и на! Кто бы мог подумать!

Валентин спросил Ларинена официальным тоном, как секретарь комсомольской организации секретаря партийной организации:

— В каком порядке будем изучать это дело?

— А как ты сам полагаешь?

— Может, мне сперва сходить на буксир, поговорить с Николаем и его ребятами?

— У Андрея и Наталии ничего не собираешься спрашивать?

— Надо и у них кое-что выяснить.

— Ну а дальше? Может, комиссию создать для изучения этого вопроса?

— Правильно, я тоже так думаю, — подхватил Валентин, но тут же осекся: «Какого дьявола Ларинен все улыбается?» Он обиделся: — Мне не приходилось расследовать такие дела. Потому я и пришел посоветоваться. Ты чего смеешься?

Ларинен перестал улыбаться.

— Андрея лучше всего знают у нас, в Хаукилахти, — посоветовал он. — Поговори с ребятами.

— Но тогда и Андрей об этом письме узнает.

— Ну и что же? Спроси его прямо, как и что было.

— Ты не придешь к нам на бюро?

— Я думаю, что женитьбу Андрея на Наталии проводить решением партийной организации абсолютно не обязательно. — Ларинен похлопал Валентина по плечу и взялся за топор.

Такой он, этот Вейкко. Даже обижаться на него нельзя.

Вечером, когда в клубе собрались на репетицию, Валентин показал письмо Игорю.

— Да это же... это же! — Игорь засмеялся так заразительно, что все собрались вокруг него. — Это же хоть в стенгазету можно!

— Почему в стенгазету?

— Вместо фельетона о клеветнике.

Письмо тут же выхватили, и оно пошло по рукам. Смеялись, хватаясь за животы, оживленно комментировали жалобу капитана буксира. Потом кто-то сбегал за Андреем. Он пришел с Наталией. Дали ему письмо. Наверно, никто еще никогда не видел, чтобы Андрей, всегда степенный, чуточку мрачноватый, хохотал так, что слезы текли из глаз. Наталия тоже смеялась, прикрывая рот уголком платка, словно не желая показать свои красивые зубы.

— Но хоть что-нибудь в этом письме соответствует истине? — допытывался Валентин, стараясь казаться серьезным.

— Все, до последнего слова, — заявил Андрей. — И то правда, что Наталию я силком увез от этой шантрапы.

— Ну брось, — сказала Наталия. — Люди и в самом деле могут подумать, что меня так легко увезти. Захотел — и увез. Скажи, как было. Я сама пошла с тобой.

— И то правда, — продолжал Андрей, — что я снимал глушитель и будил ночью всю деревню. Я просто привет Наталии передавал, так сказать, во всеуслышание. Теперь глушитель не снимешь. Мы с Наталией его намертво приклепали.

— Но ведь... — Валентин считал, что такими вещами шутить нельзя. — Но ведь... Ведь это же нехорошо, вам бы надо... Я имею в виду формальную сторону.

— Одним словом, он хочет сказать, — уточнил Васели, — что должна быть свадьба. Или вы ее тайком отпраздновали? Вопрос ясен.

— Как же это мы свадьбу устроим, если мы живем порознь? Если б хоть комната какая-нибудь была... — сокрушался Андрей.

С жильем в поселке было туго, сколько ни строили. Постройком ломал голову, как бы выделить побыстрее квартиру Андрею и Наталии. Коллиев горячо говорил о том, что такие вопросы надо решать в первую очередь, что от решения этого вопроса зависит будущее молодой семьи что семья — это... Он говорил, что надо учесть и то, что Андрей сын Степана Никифоровича, прославленного по всей Карелии лесоруба, и он уж конечно заслужил, чтобы его сын жил по-человечески. Он говорил долго и подробно, хотя ему скучно, или, может быть, его ждет какая-то срочная работа», — подумала она.

Они с Ниной вышли на улицу. В домике Воронова горел свет. Значит, так и есть — ушел со свадьбы. Светилось окно и в хибаре, где жили Елена Петровна и Мирья. Неужели мама тоже ушла? Пришла, посидела, поздравила — и домой, опять за работу. Чудные они люди. И мама, и Михаил Матвеевич... У других праздник, веселье, люди пляшут, поют, у кого-то горе и слезы, а у них — все работа, расчеты, отчеты, сметы. Нет, Мирья не осуждала их. Просто ей становилось грустно при мысли, что ей непостижим этот мир долга и ответственности, мир радости жить во имя других, забывая себя. Ей тоже хотелось быть такой, как мама. Но она — другая, она здесь лишняя, ненужная, одинокая. Вот Нина поедет к маме, чтобы хоть своим присутствием утешить, помочь. А она, Мирья... Ну, придет домой, а мама спросит что-нибудь и, даже не слушая, что ответит дочь, опять уткнется в свои чертежи.

Вдруг Нина порывисто обняла ее и горячо заговорила:

— Знаешь, Мирья. Поедем со мной. Поедешь? А?

— Я? А как же?.. А свадьба? А мама? — растерялась Мирья.

— Свадьбу пусть гуляют. Только сходи туда, шепни Васели. Может быть, он тоже поедет. Ладно? Но сперва сбегай домой, отпросишься у мамы. Не бойся — она отпустит... А я — к Воронову.

Нина побежала к домику Воронова, оставив растерянную Мирью на дороге, и уже издали, из темноты, крикнула:

— Не забудь надеть сапоги. А то там такая грязь...

Елена Петровна в самом деле сидела опять за чертежами. Когда влетела Мирья и стала сбивчиво, торопливо объяснять, что уезжает с Ниной, что у Нины несчастье, забрали отца, что они едут немедленно, Елена Петровна смотрела на дочь, а сама думала все еще о проекте, от которого только что оторвала взгляд. И только когда за Мирьей захлопнулась дверь, подумала, что надо было бы подробней расспросить. Впрочем, пусть едет. Хорошо, что Нина позвала ее. А то Мирье, кажется, временами грустно и одиноко.

И Елена Петровна опять взялась за логарифмическую линейку.

Никто — ни начальник строительства, ни секретарь парторганизации — не возражали. Но где взять квартиру? Недавно закончили одну квартиру — две комнаты и кухню, но туда уже вселился Коллиев. Следующая квартира на подходе, но она давно обещана Елене Петровне.

Елена Петровна прервала Коллиева и сказала решительно:

— Давайте сделаем так. Дадим молодым мою квартиру. Мы с Мирьей подождем.

Так и решили.

Когда собрались уходить, Воронов неожиданно спросил:

— Что вы думаете об Игоре? Мне кажется, он был бы более подходящим комсоргом, чем Валентин. Ведь до курсов он был секретарем, организация работала активнее. Кажется, у них намечаются перевыборы.

— Да, он, конечно, побойчее, чем Валентин, — согласился Ларинен. — Только пусть сами комсомольцы решают.

Коллиев поддержал Ларинена:

— Я тоже был бы за Игоря, но только вот...

— Что «только вот»? — усмехнулся Воронов.

— У него что-то там было с Изольдой.

— Ох боже ты мой! — воскликнула Елена Петровна. — Какое нам дело, что у кого с кем-то там было! Тоже мне нашли врага в Хаукилахти... Изольда, Изольда! Неужели всех, кто с ней хоть немного был знаком, нужно подозревать в чем-то?

Коллиев обиженно пожал плечами:

— Мне-то что: я здесь человек новый.