На опушке леса горел костер. Вернее, не столько горел, сколько дымил. Ветра почти не было, и падал мокрый снег, не давая пламени разгореться. Дым, медленно вырастая в клубы, неторопливо полз в сторону поселка. Молодежь поселка собралась на воскресник, решили разбить на бывшей вырубке, начинавшейся у самого Хаукилахти, спортплощадку. На воскресник пришла не только молодежь. У костра сидел пожилой человек, одетый несколько необычно. В старой велюровой шляпе, в резиновых сапогах и в фуфайке, видимо взятой у кого-то напрокат, — слишком уж она была велика для старика. Это был Наум Сидорович, отец Изольды. Он приехал к дочери в гости. Когда Изольда уехала в райцентр, старик остался в поселке. Оказалось, он старый артист, теперь на пенсии. Наум Сидорович попросился в руководители самодеятельности, и его взяли. Старик подзадоривал молодежь:
— Эй, Андрей, покажи-ка, как женатики работают!
И Андрей показывал: он один тащил огромное бревно, такое тяжелое, что его впору было тащить двоим.
Ларинен тоже был на воскреснике. С тех пор как его мать привезли в больницу, он стал все чаще на воскресенье оставаться в поселке. Ирина приезжала в Хаукилахти, и они вместе навещали больную Наталию Артемьевну. Кроме того, сегодня его ожидали еще другие дела. Накануне состоялось комсомольское собрание, секретарем комсомольской организации избрали Игоря, и ребята попросили его прийти и присутствовать при передаче дел. «Обязательно им нужно в воскресенье передавать дела, как будто в понедельник не успеют», — усмехнулся Вейкко, но пообещал прийти. Да еще надо было вечером сходить на репетицию духового оркестра. Коллиев почему-то недоволен Наумом Сидоровичем... Надо разобраться, что у них за контры. Вейкко возился с выкорчеванным пнем, стараясь подтащить его к костру. Ему хотели помочь, но он не подпускал никого к своему пню. Он пыхтел и кряхтел, обливаясь потом.
— Что за черт? За что он зацепился?
— За ваши годы, брат. Вот за что зацепился, — подсказал Наум Сидорович.
— За мои годы?! Нет, шалишь. — И, широко расставив ноги, Вейкко с такой силой дернул пень, что тот с треском полетел к костру. — Вот вам и годы!
— Хвастун ты, и только! — сказала Ирина. Она пришла за Вейкко, чтобы вместе с ним идти в больницу.
Мирья и Нина пилили поваленное ветром дерево. Валентин все время держался неподалеку от Мирьи. Почему-то он всюду оказывался рядом с ней. Он идет в другую сторону, но ноги несут его обратно. Ему самому было не удобно, он думал, что все уже смеются над ним. Сердясь на самого себя, он с такой силой орудовал топором, что только лезвие звенело да сучья отлетали словно выстрелянные. «Что они все зубоскалят?»
Подошел Андрей и сказал с серьезным видом:
— Девчата, поосторожнее. Видите, Валентин в йогах вертится. Еще отпилите у него ноги.
«Тоже мне друг, — хмурился Валентин. — Почему они не дразнят Игоря и Марину? Они все время рядышком, как голубь и голубка».
Марина была одета не так, как остальные девушки. На ногах новенькие блестящие резиновые сапоги. Поверх темно-синего костюма синий халат. Она умела одеваться со вкусом. Вот и сегодня стоит ей снять халат и сменить сапоги на туфли, можно идти хоть на танцы. Стараясь не запачкать в смоле изящные кожаные перчатки, Марина вытягивала руки, и Игорь накладывал хворост.
— Я не понимаю людей, которые все откладывают на последний момент, — выговаривала Марина Игорю, причем так громко, чтобы все слышали. — Человек должен всегда иметь твердую цель. Каждый день должен быть распределен. Это мое правило. Вот прошлой весной я готовилась к английскому. Я решила во что бы то ни стало сдать на пятерку. И получила ее.
Игорь кивал и накладывал хворост. Конечно, Марина права. У него, у Игоря, нет твердого распорядка дня. Днем он на работе, можно, конечно, и остальное время распределить. Столько-то часов — на учебу, столько-то — на общественную работу. Но что поделаешь, если не хочется браться за книги, а хочется пойти на танцы, поиграть в шахматы или еще что-нибудь. Да, Марина говорит правильно. Игорь слушал ее и думал уже совсем о другом. У Марины такие румяные, нежные щеки, так и хочется взять и погладить их рукой. Только страшно — она такая серьезная, все поучает, как надо правильно жить. И глаза у нее красивые, когда она улыбается. Только редко она улыбается, иногда усмехнется, и то как-то пренебрежительно.
— Хорошо, Марина. Ты уже говорила. Неси хворост.
— Почему ты не хочешь слушать, Игорь, когда с тобой говорят серьезно? Неужели ты считаешь, что можно жить как попало? Какой же ты тогда комсорг, если...
— А сегодня ты очень, очень красивая.
— Только сегодня? — скривила губы Марина, но взгляд ее потеплел. И голос тоже стал менее поучающим. — Чтобы уйти от серьезного разговора, ты говоришь всякие глупости. Положи еще сучьев. Не думай — я не слабая. Я каждое утро делаю зарядку. А ты небось ленишься, не занимаешься, да?
К костру со всех сторон приносили хворост. Временами к небу поднимался густой дым, потом взмывало огромное пламя.
Все собрались к костру отдохнуть. Андрей притащил целое бревно, чтобы девчатам было на чем сидеть.
— Вот это рыцарь! — похвалил Игорь и спросил Наталию, как она смотрит на подобные вещи. Наталия со смехом сказала: пусть носит хоть того больше бревна, только бы девушек не стал носить на руках.
Валентин бросил снежком в Мирью, но промазал и попал в Нину. Нина не осталась в долгу, и они начали осыпать друг друга снежками. К ним присоединились остальные, и начался бой. Снежки делать уже было некогда, просто хватали в пригоршню сырой снег и бросали кто в кого успеет. Ребята схватились врукопашную. Нина улучила момент и ловко повалила Валентина в снег. Куча мала! Со смехом и криками все бросились на Валентина, не давая выбраться ему из сугроба.
Наум Сидорович с улыбкой наблюдал за веселой возней. Ну дети, совсем дети! До скольких годов человек может оставаться ребенком?
Марина сидела у костра и неодобрительно морщилась, наблюдая за Игорем, включившимся в общую потасовку.
— Чье добро горит? Эй! — С ловкостью, неожиданной для старого человека, Наум Сидорович вскочил и сбросил в снег фуфайку, висевшую на дереве рядом с костром, — языки пламени дотянулись до нее, и она загорелась. Подбежала Нина, схватила горевшую фуфайку за тлеющий рукав и швырнула в огонь.
— Пусть горит. Я не знала, как от нее избавиться. Выбросить жаль, а носить неохота.
— Эх, пропадай моя телега! — закричал Андрей и стал расстегивать свой ватник. Он был еще довольно крепкий, только замасленный. Наталия еле успела удержать:
— Ты что, Андрюша, рехнулся?
Глядя, как догорает фуфайка Нины, Наум Сидорович подумал вслух:
— Да, трудно расставаться со старым. Хоть оно и ни к чему, все жалко отказываться. И от старых вещей, и от старых понятий, привычек.
— А иногда хочется какой-то старины, хочется быть несовременным, — вдруг сказал Валентин. — Скажем, запрячь бы бойкую лошадку, сесть в сани и помчаться так, чтобы колокольчик под дугой звенел и комья снега летели из-под копыт. Это куда романтичнее, чем трястись в автобусе.
— Да еще бы прихватить с собой девицу-красу, — засмеялся Игорь, подмигнув в сторону Мирьи.
Валентин смутился и обиженно замолчал.
— Бойкую лошадку теперь трудно найти, — заметил Андрей, — особенно в Хаукилахти, где лошадей держат впроголодь. На них далеко не уедешь. Никакой романтики!
— О, это как раз и есть романтика, романтика Хаукилахти!
«Романтика Хаукилахти» — это была любимая фраза Васели, которую он бросал по любому поводу.
— У каждого свое понятие о романтике, — усмехнулась Марина. — Лентяй поехал бы, да лень лошадь запрягать.
Васели тут же отпарировал:
— А я-то, грешным делом, собирался как раз идти за трибуной. Поставили бы ее у костра, и Марина нам речь произнесла. Только мне действительно лень ее тащить. Может, дорогуша, встанешь на этот пень и с него толканешь речугу, а? На любую тему — нам все равно и тебе тоже.
— Тебя речами уже не исправить. — Марина встала. — Хватит болтать. Давайте работать. А то Васели места не хватает у костра.
— Нет, подождите, — прервал ее Игорь. — Ребята, знаете, какая у меня идея. Я тут читал про антиматерию. И ничего не понял. Может, Васели, в самом деле ты нам расскажешь, ну лекцию, что ли, прочитаешь. В клубе можно. А?
Васели показалось, что Игорь посмеивается над ним, и он ответил язвительно:
— Быстро тебя Марина обработала. Уже под ее дудку пляшешь. Не ожидал я...
— Да нет, я серьезно. — Игорь сказал это так искренне, что Васели перестал хмуриться. — Ты же на физмате, да?
— Какой из меня лектор! — улыбнулся Васели. — Об этой антиматерии сами профессора толком не могут рассказать.
— Антиматерия — что это значит? — спросила Нина. — Это что — совсем нет материи?
— Нет, — ответил Васели. — Вопрос о такой материи, которая является противоположностью известной нам материи. Диалектика.
Марина надулась, отошла от костра. Но ей все-таки было интересно послушать, о чем говорят ребята, и она старалась прислушиваться к разговору у костра.
— Значит, договорились? — заявил Игорь. — Давайте соберемся... сегодня вечером. Чего откладывать?
— Ишь какой прыткий. Решил — и баста, — усмехнулся Васели. — Ну, соберемся сегодня, я поговорю минут пять — на большее меня не хватит, — а ты палочку-галочку поставишь, мол, мероприятие проведено.
— Да нет, я не ради палочки, — стал возражать Игорь. — Ведь это очень интересно... Антиматерия и теория относительности. Это — будущее! Человек может за один год прожить сто лет. Для этого нужно немного: энергия антиматерии и скорость света — только и всего.
Марина с раздражением слушала Игоря. Ей было непонятно его поведение: ее, Марину, оскорбили, а он уговаривает этого тунеядца и болтуна выступить с лекцией. Тоже нашелся лектор. И тут она вспомнила, о чем отец говорил утром, и подсела к Мирье.
— Мирья, — Марина пыталась говорить по-фински, старательно выговаривая каждое слово, — твоя мама говорила тебе, что папа и я ждем вас к нам?
— Да, да, — ответила Мирья, внимательно слушавшая разговор Игоря и Васели. Она не все понимала, потому что они говорили по-русски. — Правда, интересно, Марина?
— Да ну их с их антиматерией, — поморщилась Марина. — Мы очень ждем. Мой папа и твоя мама будут говорить о делах, а мы будем слушать пластинки. У меня много русских, у тебя — финских. Потанцуем. Ладно? Ты принесешь пластинки?
— А кто еще придет?
— Никто. Только твоя мама и ты. Или ты хотела бы кого-нибудь пригласить?
— Да нет, я просто так спросила.
— Я бы пригласила ребят, — вздохнула Марина. — Только они не могут без выпивки. А в нашем доме принцип — веселье без спиртного. Такому, как Васели, у нас будет скучно.
Нина старалась не слушать разговор Мирьи и Марины. Но при упоминании имени брата она вздрогнула, хотела что-то ответить Марине, но потом, видимо, передумала и спросила тихонько у Андрея:
— Слушай, ты читал сегодня газету? Там опять о твоем отце. Так расписали. Мол, ездит опытом делиться. Ты же знаешь, каким опытом он делится. Приедет и пьянствует. Не понимаю, зачем нужно в газетах писать неправду? Совсем человека испортили.
Андрей нахмурился. Нина, конечно, была права. Но что он мог поделать? Вместо него в защиту Степана Никифоровича неожиданно выступила Марина: у нее была удивительная способность — слышать все, где бы, о чем бы ни говорили.
— Степан Никифорович — это совсем другое дело. Его понимать надо. Он человек заслуженный. Вот и папа говорит, что...
Но Васели прервал ее:
— Дело не только в заслугах, а вообще человек должен взять все от жизни. Есть такой анекдот. Пришел один человек к врачу, спрашивает: «Скажите, доктор, доживу ли я до ста лет, если брошу пить, курить и на женщин махну рукой?» Знаете, что ответил врач? Он дал такой совет, исходя из последних достижений медицины: «Нет, до ста лет вы не доживете, а выглядеть будете, конечно, как столетний».
Все рассмеялись. Только Марина поморщилась, встала и принялась за работу. За ней поднялись и остальные. Васели — тоже. Он выхватил у Нины пилу и протянул ее другой конец Мирье.
Валентин сдавал дела новому секретарю комсомольского комитета Игорю. Дел было немного — всего две папки. В одной протоколы заседаний и собраний, план работы и списки комсомольских поручений. В другой — документы о сборе членских взносов.
— Планы, планы, — посмеивался Игорь. — Сплошные планы. Антирелигиозная пропаганда. Помощь пионерской работе, драмкружок. И все только на бумаге?
— Почему? — обиделся Валентин. — Вот в прошлый месяц мы провели лекцию на антирелигиозную тему. По плану.
— И сколько из верующих вам удалось наставить на путь истинный? — спросил Коллиев. Он сидел, перелистывая подшивку газет, ожидая Ларинена: они с Вейкко договорились сходить на репетицию духового оркестра, но Вейкко почему-то задерживался. Время от времени Коллиев поглядывал на часы — он должен сегодня прийти пораньше домой, у них ведь будут гости. Конечно, он мог бы сказать Вейкко, что к ним сегодня придет Елена Петровна, но почему-то ему не хотелось говорить об этом.
Валентин растерялся:
— Сколько? Да у нас всего-то несколько верующих. И те не были на лекции.
Игорь захохотал:
— Вот это здорово! Значит, мы агитируем сами себя. Верующие сами по себе, мы сами по себе. Так сказать, мирное сосуществование.
Коллиев улыбнулся и снова углубился в газеты. Игорь нахмурил брови и спросил:
— А почему здесь числится пионерская работа?
— Разве она плохо ведется — пионерская работа?
— Это заслуга школы и пионервожатой.
Валентин не хотел соглашаться, что они ничего не делали.
— А воскресник сегодня кто организовал? Мы.
— Так решения на этот счет у вас нет, — говорил Игорь. — Вот папка запланированных 'мероприятий. Где этот воскресник? Покажи.
Валентин стал перелистывать бумаги.
— Ищи, ищи, — поторапливал Игорь.
На пороге появился Ларинен, он остановился в дверях, с улыбкой наблюдая, как Валентин, весь взъерошенный и серьезный, роется в бумагах, что-то выискивая в них.
Наконец Валентин вспомнил:
Да, мы не записали. Просто решили провести воскресник и провели.
Коллиев оторвался от газет:
— В нашей жизни происходит столько хороших вещей, что если каждый стал бы относить их на свой счет, то накопилось бы слишком много заслуг. Молодежь проявила инициативу, молодежь полна вдохновения. Если комитет комсомола оказался не в состоянии руководить этой инициативой, то надо так прямо и сказать.
— У нас есть комиссия по массовым мероприятиям, — стал оправдываться Валентин. — Есть комиссия по...
— Комиссии да комитеты, планы о создании новых комиссий и комитетов? — засмеялся Вейкко. — Лучше вы, ребята, научитесь хорошо танцевать да одеваться. Разве это дело — парни в грязных сапогах, а то и в валенках приглашают девчат на танец?
— А ты, что ли, в накрахмаленном воротничке был, когда в прежние времена с девчатами танцевал? — съязвил Коллиев.
— Нет, не был. И плохо, что в те времена не было накрахмаленных воротничков. Мы тогда считали даже галстук пережитком капитализма, танцы тоже отрицали. Да, ума у нас была палата — ничего не скажешь.
— Давай, давай, секретарь парторганизации, побольше о танцах им говори. Уж эти-то советы они учтут. Не так ли, товарищ завклубом? — обратился Коллиев к Валентину.
Валентин молчал. Он ждал, что скажет Ларинен.
— Ну пошли, Коллиев, — сказал Ларинен.
— А, этот надоедливый старик! — вздохнул Коллиев и с недовольным видом стал застегивать пальто. Аккуратно разгладил складки на кашне. Проверил, на все ли пуговицы застегнуто пальто. И неторопливо, медленными шагами пошел вслед за Лариненом.
Валентин смотрел из окна, как парторг и председатель месткома шли по заснеженной улице. «Глядя на них, не скажешь, кто из них кто. Пожалуй, наоборот. Солидного, важного Коллиева примешь за партсекретаря. А Ларинен слишком простой, чуть ли не легкомысленный. Вот шагает как мальчишка, руки в брюки, фуфайка нараспашку. Идет, словно вышел прогуляться или в картишки пошел перекинуться. А Коллиев идет уверенно, важный. Сразу видно, что знает, куда идет. Даже походка вызывает уважение».
Игорь тоже думал о Ларинене.
— Почему наш парторг ведет себя так? Мог бы назвать по имени-отчеству. А то — пошли, Коллиев.
— Коллиев мне не нравится, — признался Валентин. — Ларинен совсем не такой. Он человек простой.
— У тебя устарелые понятия, брат, каким должен быть человек на руководящем посту...
Валентин предложил:
— Давай составим акт. И кончим это дело.
Игорь сел писать. Его голова наклонялась то влево, то вправо, следуя за движениями карандаша от начала до конца строки. Вдруг карандаш остановился посредине фразы, и Игорь поднял голову:
— Слушай, Валентин, тебе еще не надоело?
— Что? Комсомольская работа?
— Да нет. Вот эти бумаги.
На лице Игоря появилось мальчишески-озорное выражение.
— Знаешь, Валя, оставим все это к черту. Кому этот акт нужен? Пойдем куда-нибудь.
— А если спросят?
— Кто? Коллиева это не касается. А Ларинен...
— Ларинен не станет спрашивать, — уверенно сказал Валентин. — Если он и спросит, то только не об акте, а о деле. — Валентин захлопнул папку, завязал тесемки и протянул Игорю: — Вот, держи. И руководи. Вот еще ключ. А в этом шкафу будет твоя канцелярия. Куда мы пойдем?
Они были уже просто друзьями. Когда речь идет о дружбе, для этого не нужно никаких причин. Причины нужны для неприязни.
Они вышли на улицу.
— Пойдем к Коллиеву, — предложил Игорь. — Послушаем пластинки, потанцуем.
— Я не пойду, — ответил Валентин. — Лучше пойдем к Елене Петровне. Там тоже пластинки хорошие.
Игорь рассмеялся и толкнул товарища кулаком в бок:
— Ну и хитрые мы! Коллиев мне нужнее не больше, чем тебе Елена Петровна. К Мирье тебя тянет.
— А тебя к Марине.
— Отстал ты, брат, от жизни, — пояснил Игорь. — Потому я и говорю: пойдем к Коллиеву, там будет твоя Мирья. В гостях.
— Никакая она не моя, — нахмурился вдруг Валентин. — И к Коллиевым я не пойду.
Сегодня ребята хотели быть вместе. Они пошли в общежитие играть в шахматы.
Со стороны школы доносились звуки духового оркестра. Там то начинали играть марш, то обрывали его и через минуту начинали сначала.
— Никак не могу понять, — говорил Коллиев, — чего старик добивается. Подозрительная все-таки личность.
Наум Сидорович оказался настырным стариком. В этом Коллиев быстро убедился. Ему вечно чего-то не хватает: то не хватает костюмов для драмкружка, то достань ему ноты, то вынь да положь какой-то корнет. Когда все это приобрели, оказалось, старику не нравится помещение для репетиций. В своих капризах он дошел до того, что стал ворчать, что дрова плохие. Дескать, шипят и чадят, а в клубе холодно. Наконец Коллиев вышел из себя и сказал: «Зачем вы сюда приперлись, если вам здесь все не нравится? Люди как люди: приехали сюда строить, а не требовать — подай это, подай то. Обходились мы без вас, Наум Сидорович, и впредь обойдемся». Но старик и бровью не повел, а только гнул свое: народу, мол, нужно искусство, он делает что в его силах, и никто ему не помешает, а сюда его никто не звал, сам приехал, и никто его отсюда не выгонит. Завклубом до сих пор работала Люся, дочка Ортьо Кауронена. Девушка молодая, без опыта. Она, конечно, сразу попала под влияние старика. Только и бегает, просит да требует, что старику на ум взбредет, — то требует сухих дров, то какого-то реквизита. Нет, конечно, завклубом она не годится. Да что поделаешь. Местная, выучилась — надо было устроить. Судя по диплому, она может вести и драмкружок. Коллиев настоял в постройкоме, которому подчинялся клуб, что Люся будет руководителем самодеятельности, а завклубом можно поставить кого-нибудь другого. Он уже договорился с Валентином.
Когда решение было вынесено, Коллиев пригласил к себе Наума Сидоровича. Он говорил дружески, словно извиняясь и сожалея, что постройком благодарен за всю ту большую работу, которую провел Наум Сидорович, и, к сожалению, не все просьбы, вполне обоснованные, оказалось возможным удовлетворить, и что, мол, теперь Наум Сидорович может продолжать свой отдых. Пусть молодежь работает, у нее сил побольше. Старик тут же отпарировал: дескать, он очень доволен. Люся, мол, справится с этой работой. Он тоже не будет в стороне, он будет помогать по мере сил своих. Зарплаты ему не нужно, он опять выйдет на пенсию. Сказал, что очень рад тому, что профсоюз заботится о самодеятельности. И опять закончил своей любимой фразой: искусство нужно народу, и всем на этом поприще хватит работы.
«Да, этот старик за словом в карман не полезет. Есть такие люди: говорят красиво, и не знаешь, что у них на уме, что они хотят, и только соглашаешься с ними», — сетовал Коллиев. А ведь старик решил отомстить ему, Коллиеву. Он стал ходить в школу, организовал там драмкружок и музыкальный кружок. Сумел втереться в доверие к директору школы и учителям. Теперь те, кто ходил в драмкружок в клуб, стали вечерами пропадать в школе. И никто даже думать не хочет, ради чего он так делает. Даже парторг. Впрочем, что от такого парторга ждать. А вот он, Коллиев, единственный человек, понимающий истинные цели Наума Сидоровича. Нет, его, Коллиева, не проведешь.
Старик просто решил любой ценой добиться всеобщего уважения в поселке. И не ради славы, а ради дочери. Он думает таким образом смыть позорное пятно с Изольды, растратчицы. Это не просто догадки. Ведь старик говорил во всеуслышание, даже в присутствии Ларинена, что он, мол, не верит в виновность дочери. А Вейкко есть Вейкко: «Подождем, все выяснится. Так что, Наум Сидорович, не беспокойтесь». Тоже утешитель нашелся!
Все это огорчало Коллиева: партийный работник не должен вести себя так. К сожалению, все это надо учесть, запомнить. Он, Коллиев, старый опытный руководитель, не должен проходить мимо. Впрочем, теперь все разболтались. И долго ли будет так продолжаться? Коллиев возмущался про себя.
Широкий коридор школы служил и зрительным залом. В конце коридора была сцена. Направо двери в классы, налево большие окна, занавешенные вечером гардинами. В зале горели яркие люстры, было светло и тепло.
Здесь оказалось много людей, словно был праздник или собрание. Школьников было немного, да и из них многие сидели на сцене и с таким остервенением дули в разные трубы, что могли лопнуть барабанные перепонки. Больше всего было рабочей молодежи. Они сидели в зале и слушали. Почему они здесь, ведь сегодня репетиция? — недоумевали и Ларинен и Коллиев. Была здесь даже Люся Кауронен, заведующая клубом. А в клубе темно. Кино было днем, а вечером... А вечером она сидит здесь. И Прасковья Федоровна, директор школы, здесь — словно все идет так, как и положено.
Наум Сидорович стоял спиной к залу и увлеченно махал палочкой. Выпучив глаза и надув щеки, школьники следили за движениями дирижера и дули в трубы. Коллиев потянул Ларинена за рукав: можно зайти сюда и в другой раз. Ему сейчас хотелось домой. Но Ларинен стал слушать.
Дирижерская палочка выписывала все более энергичные круги, словно подзадоривая оркестрантов. Ребята дули изо всех сил. Наконец последний резкий взмах дирижера, последний раз рявкнули трубы — и настала тишина.
Директор школы захлопала, за ней стали аплодировать и другие. Ларинен тоже стал хлопать, кивая Науму Сидоровичу, который обернулся и раскланивался, как настоящий дирижер на концерте. Музыканты снимали мундштуки с труб, обтирали их, продували. Наум Сидорович постучал палочкой по пюпитру и стал что-то говорить оркестрантам.
Коллиев махнул рукой Люсе Кауронен. Она подошла к нему.
— Что вы еще собираетесь здесь делать? — спросил Коллиев сердито.
— Сейчас начнется занятие драмкружка.
— Почему не в клубе?
— Так они сами захотели. Директор школы разрешила.
Прасковья Федоровна подошла к ним, поздоровалась с Коллиевым за руку.
— Школа, конечно, не место для репетиций. Но что же делать: в клубе холодно. Вот я и разрешила.
— Кроме того, Наум Сидорович обещал вести репетицию, — вставила Люся.
— Ты сама, что ли, не можешь вести? — Коллиев удивился. — За что же мы тебе деньги платим?
— Зачем вы так? — девушка покраснела. — Наум Сидорович согласился консультировать. Он же актер. Профессиональный, опытный.
«Ну конечно, опытный... актер... — подумал Коллиев. — Знаем мы, в чем он опытный...»
— Что же получается? — сказал Коллиев. — Ты довела работу в клубе до такого состояния, что сама не хочешь идти в клуб. Ты человек молодой, как ты не понимаешь современной молодежи? Ведь она, молодежь, не хочет сидеть сложа руки, как сидишь ты. Если людям нечем заняться, они начинают пить. Ты понимаешь? Мы говорим о тунеядцах, мы думали, что в Хаукилахти их нет. А это что такое? Ты деньги получаешь, а...
— Хватит! Ты сперва подумал бы, а потом говорил, — оборвал Вейкко Коллиева. Ларинена все считали человеком спокойным, он редко повышал голос, но сейчас он не выдержал.
— Послушай, ты... — Коллиев обернулся, но взял себя в руки: этого еще не хватало, чтобы председатель постройкома и парторг схватились у всех на глазах. Он обратился к директору школы: — Хорошо, что вы идете навстречу пожеланиям молодежи. Хотя это и не совсем законно. Но дело в том, что в клубе полный развал. Вы сами понимаете, Прасковья Федоровна, что у клуба и у школы свои цели. И нехорошо, если из-за авторитета школы пострадает авторитет клуба.
Директор школы пожала плечами, повернулась и пошла к двери. Ларинен попытался превратить разговор в шутку:
— Давайте создадим в Хаукилахти два независимых государства — школу и клуб. Только на условиях мирного сосуществования.
Старик назначил ребятам время следующего занятия, попрощался с ними и потом обратился к Коллиеву:
— Ну, как мои ребятки? Они, конечно, дети еще, но есть среди них очень способные.
— Да, ничего. Вроде получается, — буркнул в ответ Коллиев с видом знатока. — Только я хочу вам напомнить, что инструменты эти — имущество клуба. Если так дальше пойдет, то скоро весь клуб по бревнышку растащат по поселку.
— Трубы мы взяли с разрешения Люси, — оправдывался старик. — Под расписку. Здесь на них хоть играют, а там...
— Люся уже не заведует клубом, — сухо заметил Коллиев.
— Значит, вы собираетесь отбирать трубы?
— Надо обдумать, обговорить, и если решим оставить, то надо оформить как положено.
Коллиев говорил это рассеянно, а сам смотрел на Мирью, тоже сидевшую в зале. Заметив его взгляд, Мирья вспомнила, что они сегодня обещали прийти в гости к Коллиевым. И посмотрела на часы: еще рано. А Коллиеву стало вдруг приятно на душе: вот если бы со всеми было так — понимать друг друга с одного взгляда!
— Ну, у меня еще дела, — сказал он Ларинену. — Я пошел.
Коллиев шел домой, с горечью размышляя о том, что его здесь не понимают, не то, что с одного взгляда, не понимают ни слов его, ни дел. Единственный человек, кто его понимает, — это дочь. С ней можно и поговорить, и поделиться... Да, Марине он сумел дать правильное воспитание. Дочерью он доволен. А кто еще понимает, что он старался ради общего дела, все — другим, а себе — ничего? Ровным счетом ничего. Шел туда, куда посылали, — никогда не отказывался. Всегда горой стоял за линию партии. Был принципиальным, непримиримым. Не то что Ларинен — тот и нашим, и вашим, бесхребетник какой-то. А еще парторг. А вот Воронова не поймешь... Дело делает, пользуется уважением и авторитетом в верхах. На собраниях краткий, деловой, человек, конечно, сухой. А за сухость не наказывают. Интересно, за что же его любит Айно Андреевна? Если бы Елена Петровна так же... Коллиеву очень хотелось, чтобы Елена Петровна понимала его с полуслова, с одного взгляда. И чтобы она... А пока она только посмеивается, подшучивает. Надо поговорить с ней серьезно. Они люди немолодые, обо всем могут договориться по-деловому. Спешить, конечно, не стоит. Только — как она будет относиться к Марине? Марину он, отец, в обиду не даст никому. А вот с Мирьей сложнее... Тут нужно подумать, приглядеться. Все- таки она воспитывалась там... Пока она усердно учится. Это — дело. Может быть, послать ее учиться куда-нибудь подальше? Тут он, Коллиев, взял бы на себя все хлопоты, всю заботу. Он пошел бы в райком или даже в обком, попросил бы помощи. Правда, отношение теперь не то, что было раньше. Раньше его ценили, оказывали доверие, и он всегда оправдывал это доверие. А теперь там — новые люди, старых почти не осталось, вот и не понимают его и не знают его заслуг. Хорошо, что о его трудоустройстве позаботились. «Вам же немного осталось до пенсии?» Так и сказали.
Что ж, пенсия так пенсия. Елене Петровне тоже немного осталось до пенсии...
Было уже темно, когда Наум Сидорович вернулся к себе, в маленькую нетопленую комнату, которую Изольда занимала в общежитии.
Наум Сидорович мало бывал дома — одному слишком тоскливо и одиноко в этой комнатке. Из окна видна лишь куча бетонных плит, наваленных на затоптанном грязно-сером снегу. Старик смотрел на эти плиты и думал: «Вот она, жизнь. Живет человек, топчет снег, таскает тяжелые бетонные плиты. Потом умирает. Его закопают в землю, скажут на могиле пару теплых слов — и забудут. Другие будут жить в домах, сооруженных из этих бетонных плит. Они тоже будут работать, делать что смогут, будут заняты мыслями о призвании человека. Но никому не дано прожить столько, чтобы увидеть мир завершенным и совершенным. Да, очень небольшой отрезок времени отведен человеку, он видит только крохотную долю истории. Но не все люди используют и это время так, чтобы с чистой совестью сказать: я сделал все, что смог». Такие невеселые мысли лезли в голову в этой неуютной комнатке, при виде этих плит.
Веселее шло время среди молодежи и школьников. У них свои думы, свои заботы, они по-иному смотрят на настоящее и будущее. Им мир видится менее совершенным, чем людям старшего поколения. Человеку, прожившему свой век, кажется, что он сделал больше, чем сделал на самом деле, а молодое поколение, которое пока что не сделало ничего, полагает, что оно в состоянии совершить больше, чем оно на самом деле способно сделать. Вот она, проблема отцов и детей. Так всегда было. В старину, бывало, отцы ремнем учили сыновей уму-разуму, и сыновья с превеликим уважением обнажали голову на могиле отцов.
Уж эта молодежь... О чем только не говорили у костра! Об антиматерии, теории относительности. «Человек за один год может прожить сто земных лет. Для этого достаточно только мчаться с огромной скоростью. Со скоростью света, используя энергию антиматерии». Наум Сидорович поправлял головешки в печке и усмехался про себя. Ему хотелось заметить им, что на земле человек тоже должен находиться в более ускоренном движении. Ну конечно, двигаться не со скоростью света, а по мере своих сил и способностей. Чтобы жизнь была прожита с максимальной пользой. Но он ничего не стал говорить у костра. Ведь они, эти ребята, много читают, им и так уже оскомину набили всевозможными советами и нравоучениями. Если уж говорить им, то надо говорить что-то новое. Пусть они мечтают об антиматериях и антимирах. Будет время — сами поймут, что на земле жизнь надо прожить по земному времени.
У старика тоже были свои земные заботы. Даже свои домашние дела, которые он выполнял каждый вечер в той же последовательности. Сперва он затопил плиту. Когда дрова разгорелись, взял ведро и пошел за водой. Валил снег, и тропу к проруби опять занесло. Ветер бросал в лицо колючий снег. Старик светил карманным фонариком, пытаясь отыскать тропу, по которой ходили за водой.
Когда он вернулся, комната показалась уже уютней: в плите весело трещали поленья и стало теплее. Старик поставил на плиту чайник и проверил свои запасы. Опять забыл зайти в магазин. В шкафу нашлась горбушка хлеба, кусок мяса и немного колбасы. На ужин хватит.
Науму Сидоровичу довелось за свой век жить и питаться по-всякому. Он знал жизнь и обеспеченную, приходилось ему жить на хлебе и воде, притом порой и хлеба не было. Он жил и в богато обставленной квартире со всеми удобствами, и приходилось ему лежать на жестких нарах холодного и сырого барака. Он получал и цветы и пинки, слышал крики восхищения и злые окрики.
Старик открыл дверцу плиты и присел погреться у огня. Хорошо вот так посидеть дома, перед огнем, и не думать ни о чем. А как заставишь себя не думать, пока жив, все думаешь: «Как там Изольда, бедная Изольда!» Изольда, его доченька Изольда под следствием, обвиненная в растрате, в хищении.
Науму Сидоровичу самому пришлось побывать даже в тюрьме, но и тогда, в те тяжелые времена, он сумел отнестись к своему положению философски. Он был один из многих. Но — Изольда, доченька! У нее ведь жизнь только начинается. Что она знает в жизни? Школу, подруг школьных да книги.
Старик знал, в чем обвиняют дочь. И ничем не мог помочь ей: все подтверждалось документами, да и сама Изольда признала растрату. Но старик не верил, что Изольда воровка, расхитительница. Что-то тут не так.
Когда он думал об Изольде, на душе становилось невыносимо тяжело. Он долго не мог заснуть, потом начинала болеть голова. И Наум Сидорович старался заставить себя думать о чем-то другом.
«Неужели Коллиев отберет инструменты?» Наум Сидорович представил, каким ударом это будет для детей. Они увлеклись духовым оркестром. Он уже мысленно видел огорченные лица ребятишек и с печалью подумал, что в их глазах он будет чуть ли не предателем, человеком, не сдержавшим своего слова. Ведь они так уверены, что дядя Наум не даст их в обиду, отстоит созданный только что духовой оркестр.
Наум Сидорович в душе сознавал, что характер у него не ангельский. Все он требует, все ему мало. Да, требовать он умеет, но не для себя. Если ворчит и ругается, то отнюдь не ради себя, а во имя общего дела. Да, случается, он и хватает через край, слишком горячится, слишком много шумит. Но что поделаешь, если у него такой характер, если он не может равнодушно пройти мимо, а идет часто напролом.
Поужинав и убрав со стола, Наум Сидорович стал рассматривать книги на этажерке Изольды: что бы почитать перед сном? Тургенев, Горький, Толстой, Ремарк, Хемингуэй, Стендаль... А вот тетради — в них Изольда записывала понравившиеся ей мысли из прочитанных книг. О жизни, о любви, о счастье, о честности и искренности... Прекрасные, чистые, честные мысли — а сама теперь под следствием, растратчица.
Нет, сегодня Наум Сидорович не станет перечитывать эти тетрадки — и так слишком горько на душе. На пол упала лежавшая сверху книга. Старик поднял ее. «Молодая гвардия». Из книги выглядывала тонкая тетрадь в синей обложке. Наум Сидорович машинально развернул ее и увидел между страницами ветку березы с маленькими засохшими листиками. Дочь давала ему читать свои дневники, но эту тетрадку он видел впервые.
Наум Сидорович залез под одеяло, пододвинул настольную лампу ближе к кровати и раскрыл синюю тетрадку.
«Опять прошел день. И заполнен он был сплошной прозой: говядиной, рыбой, капустой. Большие весы отсырели и, кажется, врут. А счеты так заржавели, что костяшки, пожалуй, скоро придется передвигать двумя руками.
Странная вещь. Везде люди как люди, только не в столовой. В столовой они вечно шумят, скандалят. Глядя на них, я вспоминаю Пушка, такую маленькую, ласковую собачку. Пушок был такой добрый, лаял он только от радости. Но не дай бог подойти к нему, когда он ел, — он урчал, скалил зубы. Но ведь люди-то должны есть по-человечески. Больше всего я боюсь тех, кто тайком приносит с собой водку. Я знаю: они разливают ее по стаканам под столом. Я скорее пошла бы и вырвала из зубов Пушка кость, но к этим больше не пойду, пусть лакают сколько влезет. Меня и так уже обругали последними словами и даже грозили, что, мол, покажут мне.
Не знаю, что сегодня было бы, если бы не вмешался один парень из ремонтных мастерских. Его зовут Игорь. Он сидел за соседним столиком. Смелый парень — подошел и, ничего не говоря, вывернул из руки одного из этих пьянчуг бутылку с водкой и выбросил на улицу. Их, этих пьянчуг, было несколько, а Игоря они побоялись тронуть.
В десять я закрыла столовую. Подсчитала чеки, проверила выручку. Шел уже двенадцатый час, когда я вышла. На улице меня ждал Игорь. Я удивилась и даже перепугалась. Спросила, что он тут делает. Он растерялся, не знал, что сказать. Потом стал говорить, что слышал, как грозились со мной расправиться, и решил проводить меня. Ведь сегодня суббота, и получку давали. И вправду — неподалеку горланили пьяные. Я обрадовалась. Хотя, впрочем, мне ничего не угрожало, и я не боялась ни капельки — ночи сейчас светлые и люди еще не спят. И Игорь вовсе не показался мне таким сильным, как днем, — очень уж он был стеснительным. Мы стояли с ним во дворе столовой и не знали, о чем говорить. Он передвигал носком ботинка; с места на место щепку, а я смотрела на эту щепку.
Сегодня я хочу писать об Игоре. Только для себя. Может, когда-нибудь дам прочитать Игорю. Но только ему — и больше никому. Какие глупости я сейчас пишу: разве должен нормальный человек после первой встречи думать о таком? Нет, этот дневник не будет читать никто, никто. Только я, когда стану совсем старой и чуть умнее, возьму и прочитаю, чтобы посмеяться над собой.
Мы вышли на берег. Игорь, как и подобает телохранителю, шел немного в стороне от меня. Он совсем как мальчишка. На дороге валялась консервная банка, он стал ее пинать, как мячик, хотя на ногах у него были новенькие ботинки. Галстук на нем тоже был новый, только слишком яркий. А губы у него мягкие и толстые. По-моему, такие губы должны быть у девушек, а не у парней.
Озеро было спокойное. На берегу — лодки. Я очень люблю кататься на лодке. Особенно в такую погоду, когда тихо. Только у меня почему-то лодка не идет прямо, поворачивает то туда, то сюда. Поэтому я одна выходить на лодке на озеро боюсь. Мне кажется, что вдруг я не вернусь обратно. Я думала, что сейчас Игорь скажет — пойдем покатаемся. И решила, что откажусь. Я ведь еще его не знаю. С чужим мужчиной, почти ночью отправиться на озеро? Впрочем, какой он мужчина, он мальчишка. Игорь мне ничего не предложил. Наверное, побоялся. Он смотрел на озеро и «пек блины». Он выбирал плоские-плоские камни и так ловко бросал их, что камень подскакивал раз двадцать над водой, прежде чем уходил на дно.
И все время он на меня поглядывал. Посмотрит и опять отведет взгляд. Что он меня разглядывает? Я подумала: если он только скажет, что я красивая, то между нами все будет кончено. Я не люблю лгунов. Я знаю, что я некрасивая. Даже папа никогда не называл меня красивой. Он бы это сказал охотно — ведь он единственный человек, который любит меня! Зато я люблю всех, мне все нравятся. Папа меня за это ругает. Но я напрасно боялась, что Игорь сделает мне комплимент. Игорь ничего мне не сказал. Он только поглядывал и бросал камешки.
Потом мы поднялись по берегу к общежитию и распрощались. Он пожал мне руку. Я поблагодарила его за то, что он решил охранять меня. Игорь спросил, можно ли ему завтра прийти к столовой и проводить меня, ведь завтра воскресенье. Я не ответила ему. Сказала «спокойной ночи» и побежала к себе. А зря не ответила. Пусть бы пришел. А может, он не придет? Напрасно я с ним говорила сухо. Ну ладно, завтра увидим...
В воскресенье Игорь пришел. В десять вечера он уже ждал меня у столовой. Если бы его не оказалось во дворе столовой, я бы вернулась обратно и подождала, занялась чем-нибудь. Дело в столовой всегда найдется. Вот и сегодня не успели выкатить во двор бочки из-под пива. Утром за ними приедут. Сегодня все так спешили домой, что было не до бочек. Одна я тоже не стала возиться с ними.
Игорь спросил, как мне спалось, как я себя чувствую. Так справляются о самочувствии больных и стариков. Я ответила: «Спасибо, ничего. Только перед дождем кости ломит и сердце покалывает. Старость — не радость». Я согнулась, будто иду с клюкой. Игорь рассмеялся.
И тут мне пришла мысль:
— Игорь, пойдем в столовую.
Он почему-то растерялся. Я только что при нем заперла дверь, и в столовой никого не было. Я открыла замок, взяла Игоря за руку и повела по темному складу: ставни были закрыты, было совсем темно, но я ориентировалась в своей столовой и в темноте. Игорь послушно шел за мной. Я привела его в комнатку, где хранилась наша спецодежда. Там окошко без ставен, и было светлее. Игорь все еще выглядел каким-то растерянным. Вид у него был даже глуповатый. Не знаю почему. Я дала ему халат и велела надеть его. Игорь напялил его и долго вертелся, разглядывая себя в этом одеянии, и смеялся.
— Ты поможешь мне выкатить бочки? — спросила я его, хотя знала, что он не откажется.
Игорь — сильный. Он не дал мне даже прикоснуться к бочкам. Тяжелые бочки были в его руках что игрушки. И все-таки он еще ребенок. Он забавлялся тем, что бочки с грохотом катились по ступенькам вниз, и смеялся как дитя. Мне приходилось уговаривать его быть поосторожней, бочки ведь могут поломаться, хотя самой тоже было интересно смотреть, как катятся бочки. Я хотела помочь ему, но он взял меня за руку и, не выпуская моей руки, одной рукой катил бочку. Так, держась за руки, мы и ходили взад и вперед за бочками. Мне было очень приятно и в то же время забавно: романтика среди пивных бочек.
Потом вышли на берег, помыли руки и пошли по поселку. Нас все видели. Интересно, что подумали люди? Мы сели в лодку и уплыли далеко-далеко. Было тихо, и, хотя на веслах сидела я, лодка шла прямо, потому что Игорь правил.
Игорь не любит говорить о себе. Ему, пожалуй, нечего и рассказывать. Во время войны он потерял родителей, он не помнит их. Детдом, школа, курсы трактористов — вот весь его жизненный путь, который привел его из Белоруссии на это карельское озеро, в эту лодку, в которой мы сидели вдвоем. Не знаю, от кого ему достались такие кудрявые волосы и эти губы, от матери или от отца. Он и сам, наверно, не знает этого.
Я бы охотно рассказала о своей жизни. Но не решилась: ведь я жила совсем по-другому, чем Игорь. Мой рассказ мог бы доставить ему боль. У меня есть отец, а он отца не помнит. И маму я хорошо помню. Я выросла в большом городе, многие из наших знакомых — люди, известные всей стране. Я могла бы похвастаться, что уже успела наделать таких глупостей, что сама не могу простить себе. Я могла бы рассказать, как стала заведующей столовой, хотя столовая мне вот как опротивела. Не знаю, понял ли бы меня Игорь. У него характер твердый, а у меня вообще нет характера. Только как я могла тогда поступить? Всем классом решили поехать на новостройку в Карелию. По призыву комсомола. Мы решили: поедем туда, где мы нужнее. Меня послали на курсы общепита, я не стала противиться. Поехала. Но я не стала рассказывать даже Игорю, какое разочарование тогда испытала. Еще до приезда в Хаукилахти, на курсах, когда зубрила калькулирование, кулинарию, сан- гигиену, оргтехнику. Нет, эта работа не подходит для меня.
Я часто думаю, какая работа подошла бы мне, была бы по душе. Я ведь почти еще и не работала. Может, я просто обманываю себя, внушаю себе, что у меня тоже есть призвание. Не знаю. Я мечтала стать актрисой. Но папа сказал, а он это знает, что никто не должен идти на сцену просто так, попробовать свои силы: а вдруг и получится. Так можно испортить себе жизнь. У человека, решившего стать актером, должно быть такое призвание, должен быть такой талант, что не идти на сцену невозможно. А если его нет, то искусство превратится в ремесло, которым будешь только кормиться. Это уже профанация искусства. Я решила, что из меня артистки не получится. Папа говорит, что намного благороднее восхищаться искусством из зрительного зала, чем пытаться создавать его на сцене без вдохновения, с остывшим сердцем. Это касается, сказал он, также живописи и поэзии. В детстве я хорошо рисовала, мои рисунки выставляли на детских выставках. И стихи я тоже писала. Папе они нравились, но он предупредил: есть много писателей, которые пишут только потому, что однажды начали писать. Они пишут, хотя им уже нечего сказать людям. Они уже не думают, греют кого-нибудь их строки или нет. Книжные полки выдержат что угодно, даже самые плохие книги, им все равно, но людям-то не все равно. Игорь, хочешь я скажу тебе, в чем мое призвание? Папа, кажется, понял это раньше, чем я. Но теперь я тоже начинаю понимать. Я хотела бы верить в людей, верить в то, что плохих людей нет, что любой человек в своей душе хороший, что подлость не может быть прирожденным качеством. Я хотела бы делать только добро, и, если мне это удастся, я буду так рада, что готова плакать. Папа сказал однажды, что из меня получился бы неплохой педагог или воспитатель. Дети любили бы меня, потому что они чувствуют, если у человека добрая душа. Это главное в работе педагога. Это больше, чем любовь к детям. Детей любят все, но далеко не все умеют воспитывать в детских душах стремление к добру и красоте.
Да, Игорь, обо всем этом я думала не раз. А теперь я заведую столовой, выслушивая, как люди ворчат на официанток, как пьяные ругаются нецензурными словами. Игорь, а ты любишь свою работу? Машины — это мужское дело, но почему у тебя такие ласковые глаза?
Спасибо, Игорь, за этот воскресный вечер. Он такой хороший. Озеро было тихое-тихое, твои волосы такие мягкие, и мы молчали, вернее, мы вели молчаливый разговор, стараясь угадать мысли друг друга. Помнишь, мы иногда смотрели друг на друга, взгляды наши встречались, и мы опять отводили глаза и смотрели далеко-далеко, где у другого берега лес отражался в воде верхушками вниз.
Мы сказали друг другу буквально несколько слов. Совсем не обязательных, ничего не говорящих.
Сегодня в клубе был вечер, посвященный итогам соцсоревнования. Игорь сказал мне, что соревнование вдохновляет человека, зажигает его. Он сравнивал его со спортивными состязаниями. Тот же дух, азарт, борьба тоже идет славы ради. Только слава в работе — понятие более содержательное. Но когда об этом важном деле говорят затасканными, шаблонными фразами, хочется быть подальше от всяких соревнований.
Почему Игорь, когда он со мной, такой робкий? Мне хотелось бы поговорить с ним о многом-многом. А иногда Игорь совсем как ребенок. Мы стали тоже соревноваться, кто кого перегребет. Я гребла двумя веслами, а Игорь кормовым, в обратную сторону. Я нажимала изо всех сил, но он все равно победил. Он такой сильный.
Когда мы вернулись на берег, весь поселок спал. Только мошкаре не спалось. Она налетала на нас целой тучей. Игорь отломил березовую веточку и отгонял мошек от моего лица. Мы не назначили свидания. Но я знаю, что послезавтра мы обязательно увидимся. Завтра у меня выходной. А послезавтра вечером Игорь придет к столовой. Где еще мы можем встретиться? Все-таки, пожалуй, хорошо, что в поселке есть столовая и я работаю в ней. Спасибо, Игорь!
Прощаясь с Игорем, я взяла у него веточку. Теперь она стоит передо мной в вазе. Уже утро. Солнце взошло. Скоро Игорь проснется и пойдет на работу. Интересно, что ему сегодня снилось? А может, он тоже не спит? Я не сплю, сижу и пишу о тебе, Игорь. У меня выходной, я могу отоспаться. Только мне ни капельки не хочется спать. Если бы у меня был рабочий день, я могла бы хоть сейчас пойти на работу. Послезавтра Игорь придет опять. Нет, завтра — ведь уже понедельник.
Эту веточку я положу в тетрадь. Пусть она сохранится. Моя миленькая, хорошенькая веточка, как я хочу, чтобы ты не пожелтела. Обещай мне, что будешь всегда зеленой!»
Наум Сидорович положил тетрадь на стол. Значит» Игорь? Этот новый комсорг? Парень, который старается во всем походить на Коллиева. Эх, Изольда! Твоя веточка по: желтела. Она сохранилась только потому, что лежала в твоей тетрадке.
Елена Петровна погасила свет, пожелала Мирье спокойной ночи и легла спать.
В комнате было тихо-тихо. Только будильник на столе торопливо тикал да с пилорамы время от времени доносился скрежет пилы.
Мирья не спала. Ома перебирала в памяти сегодняшний вечер, проведенный у Коллиевых. Приняли их хорошо, ужин был скромный, но вкусно приготовленный. Марина, видимо, хорошая хозяйка: в доме — чистота и порядок, очень уютно. И все-таки что-то Мирье в этом доме сразу не понравилось. Может быть, то, что у Марины все время расписано как по часам, даже на сегодняшний вечер была составлена программа. Но ничего: вечер вроде прошел неплохо. Посидели за столом, потом Марина увела Мирью к себе — пусть Елена Петровна и папа говорят наедине, у них свои дела, не будем мешать. Стали слушать пластинки. И тут Марина предложила такой порядок — пластинку русскую, пластинку финскую, так по очереди. Потом беседовали. Вернее, говорила больше Марина, а она, Мирья, слушала. Говорить Марина умеет, и говорит правильные вещи. Кажется, она человек очень строгих правил и о людях тоже судит очень здорово. За короткое время пребывания в Хаукилахти она успела настолько приглядеться к людям, что смогла дать каждому довольно точную характеристику. Впрочем, Мирье казалось, что Марина чересчур требовательна к людям: по ее оценкам получалось, что и дружить в поселке не с кем. Даже о Нине она говорила... Нет, наверное, Марина не совсем права. «Нина человек неплохой, но слишком уж ограниченный, ей бы учиться, а она не хочет. Культуры у нее не хватает. И вообще примитивная».
— Так ведь... — Мирья попыталась возразить. — Все зависит от того, с какими критериями подходить.
Тогда Марина стала доказывать, что у них, у советской молодежи, критерии одни, самые высшие, что они должны жить по правилам новой морали, быть примером для других. Она говорила общими высокопарными словами, и, слушая ее, Мирья вдруг подумала: Марина говорит так только потому, что считает ее, Мирью, человеком из другого мира. «Другим бы она не стала вот так проповедовать», — с обидой думала Мирья.
Потом Марина достала свой аттестат зрелости: у нее были почти одни пятерки. Показала свою библиотеку. Стала спрашивать: «Ты это читала? Нет? И это не читала? Тебе нужно читать больше. Хочешь, составлю тебе список книг?» Марина говорила покровительственно. И вдруг спросила:
— Как тебе нравится Игорь?
— Игорь? — Мирья засмеялась. — Он, по-моему, очень хороший парень.
— Я тоже так думаю, — сказала Марина серьезно. — Только он еще... Ну как бы тебе сказать... он еще не обтесанный. Хочешь, я открою тебе один секрет? Игорь любит меня.
— А тебе он очень нравится? — спросила Мирья.
— Понимаешь, Мирья... Все зависит от того, как он будет вести себя. Я — добрая, я умею прощать. Я ведь его даже словом не попрекнула за то, что он с этой... фу, даже имени называть не хочется... Ты, наверное, знаешь, о ком я говорю, об Изольде...
— А мне Изольда показалась славной девушкой. Всегда приветливая...
— Эх, Мирья, Мирья. Как плохо ты разбираешься в людях! Некоторые так умеют притворяться.
И Марина стала рассказывать, как Изольда пыталась завлечь Игоря. Как она крутилась возле него. Весь поселок видел, как она ночью тащила его в столовую, когда там никого не было. Кто знает, чем они там занимались. Правда, Игорь клянется, что ничего такого не было. Но этим парням тоже верить нельзя. Впрочем, Игорь не из таких. Он парень чистый. А Изольда...
— Но ведь все говорят, что Изольда не виновата, что она не могла присвоить такую сумму, — перебила Марину Мирья.
— О, Мирья. Она хитрая, она не просто воровка. Не себе она взяла. Я кое-что слышала. Только говорить не буду. Нельзя. Не надо тебе знать. Как говорят у нас: много знать будешь, рано состаришься.
Мирье стало неприятно от этих слов Марины. Сказала бы прямо, что ей нельзя доверять, а то все намеками, что у них так-то, а у нее, у Мирьи, — все по-другому. Она хотела встать и уйти, но было неудобно. К счастью, ее позвала Елена Петровна:
— Ну, доченька, нам пора. Спасибо, Яков Михайлович, за угощение, за приятный вечер.
И они ушли.
Елене Петровне тоже не спалось.
Она думала о Коллиеве.
«...Черствый, сухой, такой и сякой». Легко осуждать человека. А ведь никто в его душу не заглядывал. Живется ему нелегко. Никто из нас не ангел, у каждого свой характер. Да, одиноко ему, очень одиноко. Вот Воронов, тоже ведь человек замкнутый и внешне черствый, а с Айно они живут хорошо, любят друг друга».
И она опять вспомнила Николая, своего покойного мужа, отца Мирьи. Как они любили друг друга. Лицо Николая часто всплывало в памяти Елены Петровны. В жизни он был всегда жизнерадостный, веселый, а теперь она видела его почему-то печальным. Смотрит он на нее грустно, с каким-то упреком. Да, и Николаю теперь уже было бы за пятьдесят. Каким бы он выглядел? Елена Петровна не могла представить его немолодым — в ее памяти он вечно оставался таким, каким уходил на фронт.
Мирья услышала, как мать тяжело вздохнула. «Наверное, во сне», — подумала она.