От берега отошла моторка с тремя порожними лодками на буксире и, переваливаясь с волны на волну, направилась из бухты в открытое озеро.

Вейкко Ларинен сидел спиной к ветру, накинув широкий парусиновый плащ на себя и на Ирину. Пекка Васильев устроился на передней скамье и смотрел вперед во тьму. Искры из его папироски быстрыми светлячками летели над лодкой и вдруг, вспыхнув ярко-ярко, угасали, не достигнув кормы. Андрей был на своем месте у руля.

Небо было затянуто густыми тучами, и на озере стояла кромешная тьма. Однако Андрей не стал включать свет на компасе. Сийкаярви, это огромное озеро со всеми многочисленными проливами, губами, островами, он знал так досконально, что смог бы провести свой катер в любое место хоть с закрытыми глазами. Он вел его по ему одному ведомым ориентирам, различая в непроглядной ночи то, что другие не видели. Вот и сейчас он знает, что по правому борту находится скалистый островок, на котором растут три низких, искривленных ветрами и морозами сосенки. Если напрячь зрение и всмотреться в темноту, можно, пожалуй, увидеть его. А если на помощь зрению подключить еще воображение, то вон там, чуть левее, увидишь огни нового поселка Кайтасалми. От островка с тремя соснами надо взять сразу вправо и потом идти прямо-прямо. Часа через полтора выйдешь к старинной деревне Кайтаниеми. Туда они и направлялись. А Кайтаниеми, конечно, на своем месте, никуда она не денется.

Вот и все навигационные навыки, необходимые для плавания по Сийкаярви. А сколько пришлось сдавать экзаменов, чтобы получить права судоводителя! Что только не пришлось зазубривать! Всякие там сигналы — световые, звуковые. Надо было научиться ориентироваться по карте. Надо было разбираться в типе кораблей, различать по огням на мачте их назначение, груз. А кораблей-то на Сийкаярви (если не считать моторов) всего три — три буксира. Андрей знал их капитанов и их команды, как свою семью. Ему было известно все, что происходило в этом флоте. Только этих знаний на экзаменах не требовали.

Впрочем, о некоторых вещах он не стал бы рассказывать, хотя бы и попросили.

В последнее время во флоте Сийкаярви сложилось напряженное, весьма щекотливое положение: Николай, капитан одного из буксиров, стал приударять за Наталией, за его, Андрея, Наталией. Прямо-таки прохода не дает.

Неделю назад Николаю каким-то образом удалось заманить Наталию на свой буксир. Дескать, посмотреть на корабль. Добро, было бы на что смотреть, а то корыто корытом — старое да грязное. Андрей узнал об этом сразу. Он подъехал к буксиру на своем катере и велел Наталии немедленно спуститься к нему. Девушка безропотно выполнила приказание. Андрей включил мотор, дал газ и, ни слова не говоря, отвез Наталию на берег. Высадил ее у самого дома и, не сказав ни слова, развернулся и умчался. Это случилось неделю тому назад. Потом, пару дней спустя, в Кайтаниеми Андрей снова встретился с Наталией. Девушка хотела было подойти к нему, но он отвернулся и ушел. А сам все время думал о ней. Он уже решил: все, между ним и Наталией все кончено. Единственное, что он сделает, — не допустит, чтобы Наталия досталась Николаю, этому пьянчуге и трепачу. Но с самим собой он ничего не мог поделать — ему хотелось повидать Наталию, хотя бы мельком. Прошлой ночью он был в Кайтаниеми, теперь опять направлялся туда. Но Наталию он не увидит. Не пойдет же среди ночи он будить ее, только ради того, чтобы взглянуть и сразу уйти. И кроме того, мать у Наталии такая: чего доброго, ночного гостя и кочергой угостит.

Андрей старался не думать о Наталии, но, когда это ему удалось, глаза сами собой стали закрываться. Он уже подумывал попросить Вейкко посидеть у руля, чтобы самому вздремнуть полчасика. Вейкко родился и вырос на берегах этого озера и знает его не хуже, чем он, Андрей. Но Вейкко и Ирине было так хорошо и удобно сидеть вдвоем, что он не стал их беспокоить. А конюху Андрей руль ни за что не доверил бы. С ним заедешь бог весть куда. Да устал Пекка не меньше, чем Андрей. И спал, наверно, не больше, чем он. Часа два, от силы три. Разве днем поспишь, да и неудобно как-то. С отцом опять не встретились. Говорят, вечером приехал, а утром укатил в Петрозаводск. Правда, отец ездит так часто, что, если его каждый раз встречать да провожать, больше и делать ничего не надо.

От ровного, монотонного стука мотора клонило ко сну. Андрей задремал, не выпуская руль из руки. Когда волны сбивали катер с курса, рука его машинально поворачивала руль. Весной катер был ослепительно белым и на борту его красовалось имя гордой белоснежной птицы «Лебедь». За лето катеру немало досталось, и по внешнему виду он уже не соответствовал своему имени. Но в одном он был по- прежнему достоин этого названия — подобно лебедю, он в кромешной тьме и в любом тумане шел, не сбиваясь с курса. Шел, потому что за рулем сидел Андрей.

Пекка Васильев тоже клевал носом. Прошлой мочью так и не удалось толком поспать: ни свет ни заря они с Андреем выехали в Кайтаниеми за сеном. На обратном пути их застиг дождь. Лило как из ведра, и поднялись такие волны, что лодку стало заливать. В довершение всего канат не выдержал, два раза лопался. Одну лодку так и унесло ветром. Другую удалось доставить до берега...

В голову приходили мысли — то спокойные, убаюкивающие, то беспокойные, прогоняющие дремоту.

«Вовка опять ботинки износил, шельмец. Не напасешься на этих детей, на них прямо горит... А дома сейчас все спят, тихо, тепло. Только вот лошадям холодно. Да и голодно. Трактору что... Кормить его не надо, он не думает, и ему ничего, если тракторист о нем и забудет. Эх, бедные кони. Они-то думают. Размышляют, наверно, о паршивой лошадиной доле. Да разве это жизнь у них, не жизнь, а сплошное мученье. Начальнику, конечно, плевать на лошадей. Выпустить бы такой закон: кто не хочет заботиться о лошадях, того самого на ночь привязать к столбу и ни крошки не давать, а утром плеткой по спине — марш на работу...»

Ирина пыталась задремать. Но разве тут вздремнешь — лодку качает, мотор тарахтит. И все равно ей хорошо сидеть вот так, уткнувшись лицом в плечо мужа. Когда опираешься о плечо такого сильного человека, чувствуешь себя спокойно и уверенно, и порой даже не думаешь о том, как много это значит в жизни. Закутавшись в плащ, Ирина смотрела сквозь узенькую щелку на черное озеро, вслушивалась в стук мотора и в шум воды за бортом. И вдруг она отчетливо услышала, как бьется под ее ухом сердце Вейкко.

Катер подбросило на волне. «Лебедь»! Название не совсем подходит этой моторке, подумала Ирина. «Лебедь». Когда-то в молодости она пела:

Белоснежные гордые птицы промелькнули над тихой водой. Увлекая мечтою далекой, улетели в рассвет голубой.

Ирина любила петь. Ведь мелодией можно выразить все, что у тебя на душе. Какое настроение — такая и песня. То спокойная, то грустная, то веселая, то шутливая. Можно петь тихо, про себя, а можно петь так, чтобы все слышали, знали, что у тебя на душе. В жизни у нее, у Ирины, было много песен, но были не только песни. Были и такие минуты, о которых не хотелось и вспоминать. Но они приходили, как сон, навязчивый, нехороший сон, от которого хочется проснуться и больше не видеть его. Лебедь, белая, чистая птица! Если бы можно было прожить жизнь заново, по-другому. Ирина вздрогнула, ей стало вдруг знобко, и она еще теснее прижалась к Вейкко. Всякое было и в ее жизни... Она хотела думать о чем-нибудь другом.

Ирина целый вечер наблюдала за Мирьей. Какой она еще ребенок, наивный и беспомощный! На все смотрит с нескрываемым любопытством, все ей внове, многое удивляет. И сколько в ней доверчивости! Ирине хотелось сказать ей: «Не бойся ничего, Мирья, пусть твои большие голубые глаза всегда так открыто смотрят на мир. Вокруг тебя хорошие люди, очень хорошие».

— Вейкко, ты не спишь? Как ты думаешь — Мирья привыкнет к нашей жизни?

— Привыкнет. — Вейкко задумался, наклонился к жене. — И знаешь, о чем я думал у Айно. Мне кажется, Мирья и ее мать слишком разные люди.

Вейкко и Ирина хорошо знали Елену Петровну. Вейкко говорил, словно размышляя вслух:

— Сколько Елене Петровне пришлось вынести жестоких ударов. Они закалили ее, сделали сильной, твердой. Она — предельно честная, справедливая. Только достаточно ли одного этого для Мирьи? Ведь Мирья ребенок, большой ребенок, оказавшийся в непривычной среде; она воспринимает все более обостренно, ее легко ранить. Нет, ей мало одной силы воли, твердости характера, бескомпромиссной справедливости. Ей нужна мать как мама, ей нужна материнская ласка. Осознает ли это Елена Петровна? Елена Петровна привыкла жить одна, жить работой. А твердый характер только в том случае является добродетелью для человека, если за ним стоит большая, добрая душа.

— Да, — согласилась Ирина. — Наверно, ты прав. — И, вздохнув, добавила: — Напрасно Мирья не поехала к нам на недельку-другую.

«Задремать, что ли, — подумала Ирина. — Утром надо встать рано и в детский сад надо прийти бодрой, полной сил. Дети есть дети, им ведь не скажешь, что, мол, тетя Ирина не выспалась. С ними надо петь и танцевать, играть. Они могут поссориться, подраться. Тогда надо быть очень справедливым судьей и разобраться. Кто прав, кто виноват. Наталия Артемьевна, мать Вейкко, однажды в шутку сказала: «Разве это дело для взрослого-человека — день-деньской с ребятишками играть да петь». И все- таки — это работа».

Вейкко смотрел на удаляющийся берег, где остался поселок Хаукилахти. До войны здесь стояла деревушка, четыре избы. А после войны, вернувшись, он увидел четыре печных трубы да крошечную баньку, такую низкую, что входить в нее надо было чуть ли не на четвереньках. Однажды Вейкко заночевал в этой баньке. Он тогда строил поселок Кайтасалми и искал место, где можно было бы добывать камень для печей. Вот и забрался сюда на пепелище. Время тогда было для него трудное, очень трудное. Его исключили из партии, сняли с прежней работы, отдали под суд. И Ирина его бросила. Впрочем, не тогда, не из-за этих неприятностей, а раньше. А началась эта заваруха, она вернулась, пришла, чтобы помочь ему, просила простить ее. Той ночью, в крохотной баньке, он думал о своей жизни, думал, как ему быть. Все это случилось словно вчера. Вейкко смотрел на огни Хаукилахти и вспоминал о тех днях, думал он о них спокойно, словно все это произошло не с ним, а с кем-то другим. Были у него тогда и такие друзья — как узнали, что у него неприятности, сразу в сторону. Зато люди, которых он не считал до этого своими близкими друзьями, пришли к нему, поддержали в трудный час. Они верили, верили, несмотря ни на что, в его честность, в его невиновность. Ош вселили веру, что все кончится хорошо. И еще работа, работа в трудную минуту — лучшее средство исцеления. Он поехал из города в тайгу, строить поселок среди глухого леса. Он верил в людей, в партию. Среди тех, кто исключал его из партии, были люди, которые убеждены, что поступают правильно, для пользы дела, в интересах партии. Только за бумагами да отдельными фактами они не сумели разглядеть человека и истинного положения вещей. И хотя они и исключили Вейкко из партии, все-таки не они представляли партию. Когда его восстановили, некоторые из этих людей, только что облипавших его грязью, пришли с протянутой рукой и, улыбаясь, поздравляли его.

И тогда, в то трудное время, и после многие говорили о Вейкко хорошо, хвалили его спокойствие, трудолюбие, веру людей и в справедливость. А были и такие советчики — по-дружески журили его, учили задним числом, как надо было себя вести.

— Ты, Вейкко, человек добрый, мягкосердечный. Тебя любят. Но ты по натуре не борец. Исключили тебя из парши, сняли с работы — не сдавайся, борись за себя. А ты на бюро как себя вел? Не так надо было...

«Да ну их к черту! Надоели они. Даже думать о них не стоит. От них только и слышишь: «Я так не поступил бы, я тебе советовал, я всегда делаю так-то и так-то...». Сами выеденного яйца не стоят, а все поучают других. А сделаешь по-своему — начнется: «Я ведь говорил, я предвидел, я советовал, я был прав...».

«Лебедь» шел, покачиваясь на волнах, по ночному озеру, и сидели в нем четыре человека, у каждого из них была с ноя судьба позади, своя жизнь впереди.

Через час с небольшим показались редкие огоньки Кайиниеми.

Волоча за собой лодки, катер по тихой воде подошел к берегу, где неподалеку от причала высились копны сена, приготовленного для отправки в Хаукилахти. Ирина пошла домой, а Вейкко стал с катеристом и конюхом грузить сено.

— А теперь можно передохнуть, — сказал Вейкко, когда они закончили погрузку.

— Можно... — согласился Андрей, вглядываясь в другой конец деревни, где стоял дом Наталии. Он колебался: может, заночевать до утра у Лариненов, а утром заглянуть к Наталии, придумать какое-нибудь дело и зайти.

Но Пекка заявил, что они немедленно поедут обратно: «Чего доброго, до утра еще погода испортится».

— Так уж и испортится, — усмехнулся Андрей. — Да я в любую погоду проведу катер.

— Как прошлой ночью провел, да?

Андрей бросил недовольный взгляд на Пекку и пошел к катеру. Пока Пекка и Ларинен разговаривали на берегу, Андрею пришла озорная мысль. Он снял глушитель с выхлопной трубы и завел мотор. Раздался оглушительный треск: казалось, барабанные перепонки лопнут. Потом Андрей заглушил мотор. Теперь Наталия знает, что он здесь. «Небось сразу проснулась от такого треска. Пусть знает, что я приезжал. Приехал и не зашел».

— Ты всю деревню разбудил! — набросился Вейкко на Андрея.

— Надо было проверить, не засорилась ли выхлопная труба, — пояснил тот. — А то на озере придется канителиться с ней.

— Что-то я никогда не слышал, чтобы выхлопная труба засорялась, — засмеялся Вейкко.

Пекка вскочил в катер, отошел от берега. Лодки с сеном одна за другой повернулись и поплыли вереницей за катером.

Вейкко шагал по скользкой тропинке вверх по берегу. В окнах его избы горел яркий свет. Этот свет согревал даже здесь, на улице. Было приятно видеть его и знать, что через минуту будешь дома, где тепло и уютно, и где ляжешь в теплую чистую постель и блаженно вытянешься после долгой дороги.

Подходя к крылечку, он взглянул на березки, росшие во дворе. Две березки росли рядом, одна — его, другая — Ирины. Когда-то между ними были качели, а теперь на стволе одного из деревьев виднелся шрам от удара топором. Неужели его не затянет со временем? А ближе к дому, напротив окна, росла совсем маленькая березка. Ее посадила Мирья, когда гостила весной.

В дверях его встретила Ирина:

— Муамо заболела.

Мать лежала бледная, уставясь неподвижным взглядом в потолок.

— Что с тобой, муамо? — Вейкко приложил руку ко лбу матери. Жара вроде нет.

— Не знаю, сынок. Ноги отнялись, и есть совсем не хочется.

— Фельдшера вызывали?

— Нет, не звала. Чем она поможет, эта фельдшерица? Поглядим. Лучше не будет — отвезешь меня к Айно.

Вейкко мысленно ругнул себя, что не догадался забежать домой до того, как ушел катер. Словно угадав мысли Вейкко, Ирина сказала:

— Я говорила муамо, что катер пришел, а она сказала, что сейчас не поедет.

— Подождем еще. — Матери трудно было говорить. — Сварите чайку. Во рту сохнет.

Вейкко не знал, что и делать.

— Там на столе тебе бумага, — сказала мать. — Звонили с Хаукилахти. Говорят, райком тебя ищет.

Вейкко не любил такие неожиданные бумажки из райкома; его охватывало тревожное чувство: что-то опять случилось. Он прочитал телефонограмму. «Вот тебе и на!» — вздохнул он. Как члена райкома партии его, Вейкко Ларинена, просили присутствовать на открытом партийном собрании на лесопункте Кайтасалми. Ничего удивительного в этом поручении не было. Лесопункт совсем рядом, и, конечно, в райкоме решили правильно, что не стоит посылать человека из райцентра, если есть член райкома на месте. Такие поручения Вейкко выполнял и раньше, он никогда не отказывался идти и ехать, куда его посылали. Но сегодня...

— Иди, чай вскипел, — позвала его Ирина.

Она уже успела подать Наталии Артемьевне чай в постель.

— Куда тебя зовут? — спросила Ирина, заметив, что Вейкко озабочен.

— Да из райкома позвонили, просят приехать в Кайтасалми. Собрание там. Вот только... С мамой-то неважно. Может, не ездить?

Мать сказала из своей комнатки:

— Раз надо, то иди. Что я? Ты же не доктор, ничем не поможешь. Мы, старые люди, часто болеем.

— Ты что, меня гонишь в путь?

— Да не я гоню, дела.

Ночь Вейкко проспал тревожно, то и дело просыпался, слушал, как спит мать. Она спала, но металась во сне. На дворе поднялся ветер. «Как Андрей и Пекка? Доберутся ли?» — забеспокоился Вейкко.

К утру озеро опять расходилось. За ночь ветер повернул, и тяжелые волны обрушились на берег.

Вейкко пошел в контору фермы, в небольшой аккуратный домик, построенный тогда, когда он работал здесь председателем колхоза.

На пороге его встретил заведующий фермой, рябой парень с густой копной рыжих волос.

— Как хорошо, что ты зашел, — обрадовался он, — а я хотел уже к тебе идти. Надо тут посоветоваться...

Этому парню, только что окончившему сельхозинститут, Вейкко сдал ферму. Сам Вейкко не имел высшего сельскохозяйственного образования, но хозяйство здешней фермы знал, и новый заведующий то и дело обращался к нему за помощью.

— Ну что ж, посоветуемся. Только я позвоню сперва.

Вейкко долго крутил вертушку, пока ему удалось связаться с Хаукилахти. Слышимость была плохая, и Айно Андреевна мало что поняла из путаных объяснений Вейкко. Она сказала, что, как только озеро утихнет, она приедет и посмотрит больную. «Лебедь» добрался благополучно, сообщила она, только сено чуть подмокло. Айно обещала передать Воронову, что Ларинен уехал на собрание в Кайтасалми.

Наконец Вейкко собрался в дорогу. На лодке с подвесным мотором он переехал через пролив. Вытащил лодку повыше на каменистый берег, оставил и мотор в ней — никто все равно не тронет — и зашагал по лесной тропе.

Дорога была ему хорошо знакома. По этой тропинке он привел первых строителей на место, где предстояло построить лесопункт Кайтасалми. Шел он тогда больной, с тяжелым рюкзаком за спиной, с тяжелым сердцем и без партийного билета. Шел он строить поселок и построил его. А сколько им построено после в Кайтаниеми! Он строит, строит, а потом приходит кто-то и говорит: мол, нельзя с тебя пример брать другим. «Пошел он к черту, примерный тоже нашелся», — опять мысленно ругнулся Вейкко. Разве ему забыть, как он шел тогда по этой тропе? Стояла осень. Лес вокруг был красивый, по-осеннему многоцветный. С сопки перед ним открылся величественный вид: лесистые холмы, причудливые скалы и десятки синих озер, рассыпанных среди лесов и скал. А дальше раскинулось темно- синей ширью Сийкаярви, противоположный берег которого сливался с низкими тучами. Да, мир меняется. Вот и в Кайтасалми вырос новый поселок, один из наиболее крупных в здешних краях. Да и деревню Кайтаниеми не узнаешь: столько понастроили, Хаукилахти тоже новым стал. Скоро дорогу сюда построят, железную дорогу. Жителей на берегах Сийкаярви стало раз в десять больше. Да, все меняется. Вот только озеро Сийкаярви остается прежним, прекрасным и вечно родным для Вейкко. Эти лесные берега, хмурые скалы — его родина. Только долго ли они сохранятся такими?

Кайтаниеми встретила его лаем собак, шумом машин, пронзительным треском моторных пил, работавших совсем рядом с поселком. Дома в поселке стояли нескученно: в отличие от многих лесопунктов, между ними сохранились деревья. Раньше, бывало, начнут строить лесопункт, весь лес подчистую вырубят, а потом дома построят и начинают саженцы высаживать у домов. А здесь не так. Вот раскидистая береза, вся уже желтая, стоит у дома Николая Кауронена. В тот вечер, когда пришли сюда и стали выбирать места для домов, они решили, что лучше отступиться от плана и построить дом чуть в стороне от дороги, чем рубить такое дерево, такую красоту. Вот и осталась береза на дворе, возле дома. В этом доме Вейкко всегда останавливается. Николай ему как брат. Когда Вейкко был еще мальцом-несмышленышем и мать его ушла на заработки на Мурманку, Насто, мать Николая, взяла его к себе и заботилась как о родном сыне.

— А-вой, Вейкко! — всплеснула руками Насто, вытерла руки о передник и обнялась с Вейкко. — Ну, как муамо? Здорова ли? А Ирина? — Узнав, что Наталия Артемьевна больна, стала утешать: — Да что, милый. Бог здоровье дает, он же и берет. Ты не печалься. Муамо твоя куда крепче меня, да и моложе ведь...

У Кауроненов все были живы-здоровы. Да и вообще у них никто никогда не болел. Николай и Марина — на работе. Петька, старший из внуков, в школе, а эти вот... И тетя Насто показала трех белоголовых крепышей, каждый из которых был вылитым Николаем Кауроненом.

Вейкко попил чаю и отправился в контору.

В конторе лесопункта было жарко и сонливо-тихо. Только слышалось неторопливое щелканье на счетах и шелест бумаг. Начальника лесопункта в кабинете не оказалось. Его массивный стол был в таком идеальном порядке, что можно было с уверенностью сказать — за ним сегодня еще никто не сидел. Вейкко не стал расспрашивать, где начальник. В лесу, где ж ему еще быть? Он тоже решил отправиться в лес.

Нижний склад находился на другом берегу, за заливом. Увидев, что из леса выехала машина с древесиной, Вейкко поспешил вокруг залива на склад. Возле тропинки, почти у самой воды, среди огромных валунов высилась старая сосна, такая длинная, что из нее вышли бы доски для двух лодок и еще верхушка осталась бы, и такая толстая, что вряд ли даже вдвоем можно было обхватить ее ствол. Эту сосну, стоявшую подобно хозяину этих берегов, Вейкко тоже помнил с давних пор. Еще мальчишкой вместе с дядей Ийваной он приходил сюда рыбачить. Дядя Ийвана Кауронен заменил ему тогда отца и учил азам жизни. Год назад Ийвана умер, а вот его любимая сосна по-прежнему стоит величественная и важная. Вейкко хлопнул ладонью по шершавой коре:

— Стареешь и ты!

Он присел на камень. Вслушиваясь в шум сосны, подумал, что вот Ийваны Кауронена нет и сосна доживает свой век. Стало грустно.

На нижнем складе Вейкко нашел машину, отправлявшуюся на делянку, и вскочил в кабину. Огромный «МАЗ» покатил по лежневке через болото. Во многих местах бревна на лежневке переломились и колеса машины проваливались. Машину бросало из стороны в сторону, бревна ходили под ней ходуном.

— Как же ты ездишь по такой дороге? — удивился Вейкко.

— Так и езжу. Конечно, по-настоящему машину не нагрузишь. Три рейса сделаешь, глядишь — и вечер. А была бы дорога, рейсов пять свободно можно сделать.

— А как план выполняешь?

Шофер ответил уклончиво:

— Когда как. В общем, как весь лесопункт, так и я.

Машина выехала на сухое место, но дорога не стала лучше. Сплошные камни да рытвины.

— На дорожных работах у вас людей много? — спросил Вейкко.

— Сказал бы я, сколько их... — шофер хотел ругнуться. — Дорога в выполнение плана не входит. Как знаешь, так и давай план.

Вейкко посоветовал:

— Сегодня у вас собрание. Вот скажи и о дороге.

— Чего-чего, а собраний и речей у нас хватает, — усмехнулся водитель.

Вейкко не знал шофера и решил назваться:

— Я приехал к вам как представитель райкома партии...

Водитель не удивился:

— Вашего брата, представителей всяких, тоже хватает.

На этом разговор оборвался.

На делянке вокруг костра сидели лесорубы и курили. Были среди них и знакомые Вейкко. Ему уступили место на бревне.

— У вас что, обеденный перерыв? — спросил Вейкко.

Люди переглянулись. Потом один из лесорубов, пожилой, весь обросший черной бородой, вытащил сигарету изо рта, сплюнул в костер и ответил:

— Да. Перерыв на обед. Хоть на десять обедов хватит.

Видимо, этот ответ показался неполным шоферу, с которым Вейкко приехал. Он счел нужным добавить:

— У нас заботу о людях проявляют, товарищ уполномоченный. Потому и перекуры длинные. Чтоб люди не очень уставали.

Вейкко начал сердиться. Что они, над ним смеются, что ли?

— Скажи хоть ты, Ховатта, — обратился он к одному из знакомых, — что все это значит?

У Ховатты вечно во рту торчала маленькая трубка-носогрейка. Такая коротенькая, что курилась чуть ли не под самым носом, между пышной бородой и густыми усами. Ховатта вытащил трубку изо рта, неторопливо выбил ее, обдумывая, видимо, свой ответ. И он дал исчерпывающий ответ:

— Бензина нет.

И снова стал набивать трубку, сосредоточенно глядя в огонь.

— Черт побери, опять Степан Никифорович в отъезде, — вздохнул кто-то. — От него хоть одна польза: если он на делянке, без бензина его не оставят. Глядишь, и нам немного достанется.

— У меня для крана еще немножко осталось горючего. Пойдем, я нагружу твою машину, — сказал долговязый мужчина, поднимаясь с бревна. Водитель «МАЗа» сел в кабину и повел машину к штабелям.

Вейкко остался у костра. Он поговорил с рабочими, кое- что записал в блокнот. Надо немедленно разыскать начальника. Шофер сказал Вейкко, что на делянку начальник не поехал. Если бы поехал, он знал бы, — шоферня все знает. Вейкко подождал, пока закончили погрузку, и поехал обратно в поселок.

В конторе начальника опять не оказалось. И стол был в том же порядке, что и утром. Значит, не приходил. Секретарша тоже не знала, где он. Вейкко уже был в дверях, как она вдруг спросила, зачем ему нужен начальник. Тогда Вейкко представился.

— Почему вы сразу не сказали? — удивилась девушка и добавила, понизив голос: — Он с парторгом дома. Доклад готовят. Не велели никого посылать к ним.

Открывая щеколду на калитке, Вейкко взглянул на окна дома начальника лесопункта: занавески задернуты, словно никого нет дома. Но из трубы шел дым. Вейкко вошел во двор, тщательно вытер ноги, сперва о еловые ветки, лежавшие перед крыльцом, потом о половичок, аккуратно расстеленный на крыльце. Из кухни навстречу вышла высокая пожилая женщина в роговых очках.

— Дома, дома они. В той комнате. Раздевайтесь, пожалуйста. Проходите. Сказали — вам можно. Другим велели говорить, что нет дома.

Из-за стола поднялся невысокий поджарый мужчина в галифе и белой рубашке. Это был Коллиев, начальник лесопункта. Ему было уже под пятьдесят. Своей выправкой, подтянутостью он напоминал бывшего офицера. Но Вейкко знал, что Коллиев никогда не служил в армии. Коллиев был лысый, только на висках сохранились редкие седые волосы. Широкое, квадратное лицо, тяжелый подбородок, узкие строгие губы не гармонировали с маленьким, слишком вздернутым носом. Всматриваясь в гостя маленькими серыми глазами, Коллиев неторопливо сложил бумаги на столе и только потом вышел навстречу Вейкко.

— Я так и знал, что вас направят. Очень хорошо.

Ларинен пожал руку Бородкину, парторгу лесопункта, долговязому сухопарому мужчине неопределенного возраста.

— Я не помешал?

— Ты же не байки пришел рассказывать. Садись, — предложил Коллиев. — Мы вот кончаем доклад. Ты, конечно, просмотришь его перед собранием. Мария Васильевна, как там обед?

— Скоро будет готов, — ответила женщина ш кухни.

— Я уже поел у Кауроненов, — заметил Вейкко.

— Подожди. Я сейчас кончу. Только вот еще пару слов черкану.

Коллиев стал писать. Бородкин сосредоточенно читал доклад. Ларинен го и дело смотрел на часы. «Люди в лесу сидят без горючего, а они...» — думал он, не зная, как оторвать начальника и парторга от их важной работы.

«Наверно, тут тоже требуется привычка», — мелькнуло у Ларинена, наблюдающего, с каким серьезным видом Коллиев и Бородкин готовят доклад. Он хорошо знал их обоих. Коллиев всю жизнь проходил в начальниках — работал в министерстве, был на партийной работе, потом его взяли в трест, оттуда послали в леспромхоз, затем опять попал на партийную работу. Год назад его поставили начальником лесопункта в Кайтаниеми. Конечно, это было понижением, только в то же время он впервые стал самостоятельно руководить. Бородкин был помоложе, он кончил лесотехнический техникум, затем был на комсомольской работе и только недавно стал работать по специальности — мастером на лесопункте. Одновременно он являлся секретарем партийной организации.

Пока Коллиев писал, Вейкко рассматривал квартиру начальника лесопункта. В доме был исключительный порядок, чистота. Вейкко знал, что Коллиев вдовец, живет с дочерью. «Кажется, дочь работает в библиотеке. А эта женщина, видимо, приходящая домработница, — думал Вейкко. — Да, в доме у него полный порядок, а вот на работе...»

Наконец Коллиев отложил карандаш и откинулся на спинку стула.

— Кажется, все. Осталось только набросать проект решения. Дай-ка сюда, — сказал он Бородкину. — Я всегда нишу доклад полностью. Привычка.

Ларинен взял доклад в руки.

«В исторических решениях XXI съезда нашей партии огромное внимание уделяется развитию всех отраслей лесной промышленности, в том числе заготовке древесины...»

Коллиев заметил самодовольно:

— Кроме того, этот доклад я могу использовать в качестве выступления на активе. Как ты думаешь?

Ларинен читал дальше:

«...Наш коллектив, как и весь героический советский народ, с невиданным воодушевлением принимает эти решения и не жалея сил...»

— А как у вас с выполнением плана? — спросил Ларинен, оторвавшись от доклада.

— Читай, читай. Там все сказано. В общем-то хвалиться нечем. За последнюю декаду опять в долгу остались.

Ларинен усмехнулся:

— Значит, с невиданным воодушевлением и не жалея сил коллектив лесопункта сорвал выполнение плана? При чем тут героический советский народ?

Коллиев нахмурился:

— Ты это брось!

— Сам же ты так пишешь.

Бородкин поспешил на помощь Коллиеву:

— Не надо смешивать положение на лесопункте и общеполитическую справку, необходимую в докладе. Это разные вещи.

— Кому она нужна, эта общеполитическая трескотня? — не уступал Вейкко. — Пустые слова.

— Ты что? — Коллиев удивился. — Не забывайся, товарищ Ларинен. Ты же представитель райкома. Партийное собрание — дело политическое. Это прежде всего... Во-вторых...

— Я помню, что я представитель райкома. Потому и говорю.

— Знаешь что, Ларинен... — Коллиев встал, подошел к окну и сказал, повернувшись спиной к слушателям: — Мне доверяли готовить доклады еще тогда, когда ты...

— Когда что я?

— Одним словом... Не тебе меня учить...

Коллиев замялся. Не те слова, не по адресу. Ларинен воевал, он сам — нет. Но есть кое-какие обстоятельства... У него, у Коллиева, учетная карточка члена партии чистая. У Ларинена — исключение, восстановление, выговор, туманные дела в семье. Сказать бы об этом... Нет, пожалуй, не стоит.

— Времена меняются, — сказал Ларинен.

— Не ты ли изменяешь времена?

— Не я — жизнь, народ, партия.

Коллиев круто повернулся к Ларинену:

— Генеральная линия партии не изменилась. Многие пытались ее изменить, но не вышло и не выйдет. Так вот, Ларинен со скучающим видом перелистывал доклад. Коллиев вздохнул. «Вот какие они, современные руководители. Им все не по душе». А ведь доклад такой, какой должен быть. Не для себя же он старался, для дела. Он всегда делал все для пользы дела. Честно. Принципиально. А эти — Ларинены, современные деятели... Коллиев вздохнул.

— А скажи-ка, почему люди в лесу сидят без горючего? — вдруг спросил Ларинен.

— Как сидят? Должно быть горючее.

— Я только что из лесу. Знаю, что нет.

Коллиев посмотрел на Бородкина. Тот начал объяснять:

— Тут такое дело. Видишь ли, в Хаукилахти не дали машину Степану Никифоровичу. Он позвонил — надо ехать. Ну и послали машину ту, что бензин должна была везти. Думали, успеет. Видно, не успел.

— Эх вы, хаукилахтинцы. Машину не могли дать, — Коллиев бросил презрительный взгляд на Вейкко. — Пора бы машине уже вернуться.

— Может, не дожидаться ее возвращения, — предложил Вейкко. — У вас же есть еще машины. Люди ждут.

— Да некогда. Проект решения не готов.

— Можно и без него. Люди решат...

— Как — без проекта решения?! — Коллиев засмеялся. — Странный совет. Слушай, тут тебе лесопункт, а не...

— А люди сидят без горючего, — оборвал его Вейкко.

— Ну, это они умеют — сидеть.

Вейкко рассердился:

— Как ты говоришь о людях! Ты знаешь, какое у них настроение? Мне стыдно за тебя. — И добавил уже спокойнее: — Но я все-таки попросил бы вас уладить это дела немедленно.

Коллиев стал неохотно одеваться.

— А обед? — растерялась домработница.

Коллиев махнул рукой и, хлопнув дверью, вышел.

Они шли гуськом по поселку. «Ишь, трое здоровых мужчин среди рабочего дня ходят, как бездельники; дела-то и одному нет», — подумал Вейкко и, отстав от Коллиева и Бородкина, направился на нижний склад. Начальник обещал послать машину с горючим в лес. Ветер утих, и озеро успокоилось. «Как там муамо?»

«Лебедь» опять мчался через Сийкаярви. Андрей вез Айно Андреевну в Кайтаниеми.

Айно родилась и выросла на этом озере. Сколько ей пришлось плавать по его волнам! И на челноках, и на больших рыбацких лодках. И в бурю, и в тихую погоду. А зимой она ходила через его просторы на лыжах. Да и «Лебедь» не в первый раз везет ее. Ее больные живут во многих деревушках по берегам этого озера.

Правда, в Кайтаниеми, в деревне, где Айно родилась, родственников у нее не осталось. Только на кладбище могила матери и отца. Сестра живет в южной Карелии, учительница. Остальных родственников война разбросала по всему свету. Айно тоже довелось немало повидать с тех пор, как она уехала учиться в Петрозаводск. Была в эвакуации, потом в годы войны поступила в Воронежский медицинский институт. Правда, Воронежским он был только по названию, а находился далеко на востоке страны. Потом приехала в Карелию, работала врачом в Туулилахти. Там тоже называла себя коренной жительницей Туулилахти. А потом Воронов, муж ее, заявил, что Туулилахти в общем- то готов и пора снова ехать в тайгу, туда, где все начинается сначала. Айно не боялась тайги. Тем более что тайга оказалась не где-нибудь, а на берегах ее родного озера. Конечно, это была случайность, но в ней крылась и одна закономерность — Айно была замужем за строителем, строят теперь повсюду, на Сийкаярви тоже...

Ирина ждала на пристани: узнав по стуку мотора «Лебедь», она догадалась, что это едет Айно Андреевна.

— Айно, доченька, спасибо тебе, — обрадовалась Наталия Артемьевна. — Ирина, поставь-ка самовар.

Айно Андреевна вымыла руки и надела халат. Белый халат очень шел ей, она выглядела в нем и строгой и ласковой. Ирина заметила, что чем дальше Айно осматривает больную, тем тревожнее она становится. Нет, по лицу ее ничего нельзя было увидеть. Она улыбалась и шутила. Но движения рук становились все беспокойнее, быстрее, озабоченнее.

— Что с ней? — спросила Ирина.

— Да ничего страшного. Надо одеть ее потеплее, на озере ветер.

— Ты увезешь ее?

— Да, обязательно.

— Но все-таки — что у нее?

— Трудно пока сказать что-либо определенно. В любом случае ее нужно поместить в больницу, исследовать. Может, оперировать.

— Ну, тебе, доченька, виднее. Сама знаешь, как лучше, — сказала Наталия Артемьевна. — Только чаю сперва попей.

За чаем Ирина попыталась расспросить, что же все- таки с матерью Вейкко, но Айно ответила неохотно:

— Может, придется отправить в районную больницу.

— Да? Не лучше ли ей будет у тебя, в Хаукилахти?

— Там больница больше. Кроме того... — Айно сказала совсем тихо, — мне придется оставить на несколько месяцев работу.

— Почему? — Ирина уставилась на Айно и вдруг поняла: — У тебя будет ребенок?

Айно кивнула.

Стали собирать больную в дорогу. Айно попросила Ирину найти Андрея.

— Андрея не видели? — спросила Ирина у мальчишек, встретившихся возле «Лебедя».

— Вон туда ушел...

Андрей все-таки не выдержал и зашел к Наталии. Правда, дела, ради которого он, дескать, пришел, он так и не успел придумать, пока шел к дому. Войдя в избу, он буквально остолбенел. За столом сидел капитан буксира Николай, окруженный всем экипажем своего корабля. Из-за пузатого самовара выглядывали две бутылки «Московской». Лицо капитана было потное и багровое.

В общем-то ничего особенного в этом не было: команда буксира заходила поесть, а то и выпить то в один, то в другой дом — куда было ближе. Но Андрею то, что он увидел, представилось верхом нахальства и величайшим оскорблением как для него лично, так и всему этому дому. Наталия, правда, сидела не за столом, а в сторонку и что-то шила. Хозяйка дома наливала своим гостям чай, потчуя их, как и подобает хозяйке дома.

Андрей стоял на пороге, забыв даже поздороваться.

— Эй, причаливай к столу — угостим.

Ребята с буксира смотрели на него с явным злорадством. Наталия вспыхнула и склонилась к шитью.

Наконец оцепенение у Андрея прошло. Большими шагами он прошел прямо к Наталии и буркнул:

— Пошли.

— Куда? — Наталия подняла голову.

— Садись, Андрей. Чаю хочешь? — захлопотала мать Наталии.

— Одевайся, — приказал Андрей Наталии. — И живо! — А матери он ответил: — Есть тут и без меня охотники до вашего чая.

Николай стал вылезать из-за стола.

— Кто ты такой, чтоб в чужом доме распоряжаться?

Андрей повернулся к Николаю. На лице его была написана решимость. Два матроса успели схватить Николая за руки. Однако им не удалось удержать его. На помощь им ринулись остальные ребята с буксира, и общими усилиями они повалили своего капитана прямо на кровать. Андрей стоял на месте и даже не шелохнулся. Наталия торопливо повязала платок и схватила пальто.

— Пошли.

Только на дворе она спросила:

— Куда ты меня ведешь?

Андрей не ответил. Он направился прямо к «Лебедю». В лодке уже сидели мать Вейкко и Айно Андреевна. Ирина стояла на берегу.

— Андрюшенька, куда? — спросила снова Наталия.

— В Хаукилахти.

— Надолго?

— Навсегда.

Девушка растерянно поглядела на катер, на Андрея, потом на родной дом и улыбнулась Андрею.

— Какой ты... Ирина Матвеевна, скажи маме... — попросила Наталия, залезая в лодку, — скажи ей, что я уехала к Андрею в Хаукилахти.

Мотор затрещал, и катер понесся по озеру. Ирина пошла выполнять просьбу Наталии. В доме у Наталии она чуть было не споткнулась о стул, лежавший у порога. Ребята с буксира с трудом удерживали своего капитана, который вырывался и кричал: «Давай скорее на буксир. Заведем и — полный вперед. Возьмем «Лебедя» на абордаж!»

Хозяйка заохала, заахала. Потом набросилась на гостей:

— Ну, забирайте свои бутылки и — марш отсюда, чтобы духа вашего не было. Здесь вам не кабак...

...Собрание кончилось за полночь. Несмотря на настойчивые просьбы Николая Кауронена, Вейкко не остался ночевать в Кайтасалми. Было чуть посветлее, чем прошлой ночью. Из-за негустого покрова туч пробивался слабый лунный свет.

Вейкко волновался за мать. Перед собранием он попытался позвонить в свою деревню, но в конторе никого не оказалось. Поэтому он не стал задерживаться в Кайтасалми.

Вейкко остался доволен собранием. Даже Бородкин в своем заключительном слове отметил, что собрание прошло на хорошем уровне и что критика была оправданной, хотя и острой. Правда, Ларинен не был уверен, говорил ли Бородкин это искренне.

Одному Коллиеву собрание не понравилось. Когда вышли с собрания, он долго шел молча рядом с Лариненом, и только когда Вейкко остановился, чтобы попрощаться, устало вздохнул:

— Досталось мне сегодня, Вейкко Яковлевич.

— Вы считаете — они не правы?

— Не знаю.

— Кто же знает?

— Видишь ли, я не знаю, какова позиция райкома в этом вопросе. Ты, наверно, знаешь. Если в райкоме считают, что так должно быть, то они правы, эти рабочие.

— При чем тут райком? Ведь рабочие говорили то, что думали...

— Мнение рабочих можно подготовить, — перебил Коллиев. — Обработать их. Этим ты и занимаешься.

— Я?

— Кто же еще. По всему видно...

Под конец Коллиев все же признался:

— Трудно мне работать. Не тяну уже, стар стал, спотыкаться начал. Решил я подать заявление. Как райком решит, так и будет. Если надо — останусь работать. Найдут нужным, пойду на другую работу. Вот так-то...

Луна скрылась за тучами. Стояла кромешная тьма, когда Вейкко добрался до берега пролива, и ему пришлось немало повозиться, чтобы завести мотор. Наконец лодка помчалась через пролив к огонькам, мерцавшим на другом берегу. Вейкко различил среди огней и свой дом. Его ждут. А может, матери стало хуже и поэтому свет на ночь не погасили.

Матери в доме не было. Это Вейкко почувствовал сразу, как только вошел в кухню. Но он все-таки заглянул первым делом в ее комнатку.

— Айно увезла ее.

Ирина говорила вполголоса, словно больная была еще дома и спала.

— Что Айно сказала?

— Ничего особенного. Сказала, что поправится.

— И больше ничего не сказала? — Вейкко посмотрел на Ирину в упор. Ирина отвела взгляд. — Ирина, что сказала Айно?

— Ничего. Забрала и увезла. Собирается отправить в районную больницу.

Вейкко не стал расспрашивать жену, да той и нечего было больше сказать.

— Что интересного там на собрании было?

— Собрание как собрание. Давай попьем чаю.

За столом Ирина рассказала об Андрее и Наталии. Стараясь отвлечь Вейкко от тяжелых дум, она изложила это событие в самом комическом свете. Вейкко сидел сосредоточенный и хмурый, только под конец улыбнулся:

— Живем, как в старые времена в большом мире жили. Флот бунтует, и женщин крадут.