У жизни свои строгие законы. И даже когда мы идем своей дорогой, не думая о них и не признавая их, все равно они властвуют над нами. Их действия проявляются то в успехе, который сопутствует нам, то в жестоких ударах, которые мы испытываем, — все зависит от того, какую дорогу мы выбираем, как мы поступаем в трудную минуту, стоим ли на месте, сетуя на невезение, или наперекор всему идем вперед.

Все это испытала и Мирья...

В избушке было совсем темно, когда Мирья проснулась от холода. Из щелей плохо сколоченного пола тянуло сыростью глинистой почвы. Край надорванного ветром толя бился о доски крыши, где-то в темноте недобро шумел прибой. Подтянув на плечи одеяло, Мирья свернулась калачиком и снова заснула. И ей опять приснился тот же сон. Она едет по какой-то странной железной дороге, рельсы причудливо прогибаются, местами их нет совсем. Поезд идет прямо по шпалам, его страшно качает. Потом он проехал над ручьем, через который не было моста. Где-то в другом вагоне едет Нийло. Мирья ищет его, мечется из вагона в вагон и вдруг замечает, что едет в чужом вагоне и в каком-то другом поезде.

Мирья снова проснулась и решила больше не засыпать — она боялась, что этот сумбурный сон опять повторится. Мирья не верила в сновидения, но сейчас, лежа с открытыми глазами и глядя в темноту, она подумала: может быть, действительно попала в чужой поезд и едет не туда?

С другой стороны комнаты доносилось ровное дыхание. Там спит мама. Мама. Ее мама. Родная мама. И все-таки еще чужая ей женщина.

Сколько сейчас времени? Надо бы найти спички и взглянуть на часы. Нет, пожалуй, надо еще поспать.

Но сон уже не шел. Она лежала и слушала, как в темноте грохочет Сийкаярви. Потом в бесконечный рокот волн вплелся звук мотора. Он то затихал, то нарастал. Уже по тому, каким надрывистым был звук мотора, можно было понять, что озеро разыгралось не на шутку. Как они в такой темноте могут ориентироваться? Это, наверно, возвращается моторка, на которой вчера вечером отправились за почтой и продуктами. Чудные здесь люди: после работы в такую погоду сами по доброй воле взяли и поехали. А утром ведь им снова на работу. И вряд ли они будут требовать, чтобы им заплатили за это. Мирье многое здесь казалось странным. Засыпая, она подумала, что, наверно, эти ребята привезут письмо от Нийло...

Мирья проснулась; услышав голос матери.

— У нас на ходу две машины, — полушепотом говорила кому-то мать. — Если дать тебе машину, то со станции она вернется лишь к вечеру. Ты же знаешь, какая сейчас дорога, вся раскисла. А бригаде придется целый день бить баклуши. Ты ведь только что ездил в Петрозаводск.

— То был пленум. А теперь актив.

— Потом будет конференция.

— Будет. И я снова поеду, если надо будет.

Мирья узнала по голосу, с кем разговаривала мать. Это был высокий, здоровенный мужчина, заслуженный лесоруб. Во время собраний и торжественных заседаний он непременно сидит в президиуме. Живет он за озером, на лесопункте. Но часто бывает в поселке. Почему-то он вечно куда-то ездит.

— Ну, будет машина? Не могу ж я целый день ее выпрашивать?! Как, Елена Петровна?

— Ехать тебе, конечно, надо. Зайди в гараж. Может, что-нибудь придумают.

Когда ранний гость ушел, Мирья вскочила с кровати, сунула ноги в холодные тапки и побежала к плите одеваться.

— Столовая уже открылась? — Елена Петровна смотрела на свои часы. — Тьфу, опять не завела. Сколько на твоих?

Мирье хотелось задержаться, погреться у плиты, но, увидев, что мать собирается идти в столовую за завтраком, она быстро умылась и, накинув плащ, выхватила у матери судки.

Небо было серое, водянисто-тяжелое. Огромные волны с грохотом разбивались о камни. Неподалеку от причала на привязи стояли лошади. Исхлестанные дождем, они старались повернуться задом к ветру, то и дело поворачивали головы, поглядывая на озеро, где неподалеку от берега застряла лодка, нагруженная сеном. Несколько мужчин в резиновых сапогах с высокими голенищами, стоя по колено в воде, старались подтянуть ее ближе к берегу. Но она прочно сидела на мели и при каждой волне с угрожающим треском ударялась о камни.

— Вот тебе и атомный век, ух... — чертыхался один из мужчин, стараясь повернуть лодку так, чтобы ее не разбило о камни. Вдруг он поскользнулся и грохнулся в воду. Налетела большая волна и подбросила лодку прямо на упавшего. — Перкеле! — Ругаясь и отплевываясь, человек выбрался на берег.

— Сходи переоденься, — сказали пострадавшему.

— Вот еще, телячьи нежности, — огрызнулся он. — Успеется. Видишь, лошади сено ждут. Им, бедолагам, невдомек, какие дубины стоеросовые сидят в нашей шарашкиной конторе.

Мирье стало зябко. Она побежала по шаткому дощатому тротуару к столовой — низкому длинному бараку, построенному без фундамента прямо на скале около берега.

Столовая была небольшая. В зале стояло всего четыре столика на металлических ножках. Столики чем-то напоминали Мирье Финляндию, она их видела там в небольших кафетериях. Только здесь, в помещении с бревенчатыми, ничем не обшитыми стенами, рядом с черной, покрытой жестью печью и грубо сколоченным прилавком, эти изящные столики были не на своем месте.

Мирья отдала судки в окошко раздатчице. Меню было небогатым, но готовили вкусно. В первое время Мирья удивлялась, что порции здесь такие большие. «В Финляндии, пожалуй, на целый день хватило бы того, что здесь человек съедает за один завтрак», — как-то подумала Мирья.

Мирья невольно сравнивала все, что видела здесь и к чему ей надо было привыкать, с тем, что было там, в Финляндии. Многое здесь было не таким, как там. И люди, кажется, не такие. Бывает, ворчат, ссорятся, но злобы не таят. Каждому, конечно, хочется больше заработать, но никто не отказывается и от такой работы, как, например, вчера вечером, в дождь, — взяли и поехали за почтой. Случается, рабочие кроют начальство последними словами, но зато все распоряжения начальника стройки, прораба, бригадиров выполняют без лишних слов. Собрания здесь проводят слишком часто и говорят на них больше, чем само дело требует. Молодежь много читает, да и не только молодежь. Люди разбираются в международном положении, в достижениях науки, в событиях культурной жизни и в то же время проявляют непонятное безразличие к собственному быту, мирятся с неудобствами, от которых можно было бы избавиться. Вместо того чтобы в часы досуга заняться домашними делами, позаботиться об уюте, они читают, сидят на собраниях или кружках.

Столовой заведовала совсем молоденькая девчушка. Звали ее Изольдой. Это имя казалось Мирье звучным и красивым. Сама девушка была далеко не красавица. Лицо вытянутое, лоб узкий и высокий, нос слишком тонкий, рот большой. Только ее серые, чуть-чуть грустные глаза были привлекательными. Они всегда смотрели приветливо. Странной казалась и судьба Изольды. Родилась она в Москве, выросла в Ленинграде, а, окончив школу, уехала в карельскую тайгу заведовать рабочей столовой, помещавшейся в наскоро сколоченной избушке, где всегда было тесно и жарко.

— На обед приготовим что-нибудь вкусное. Только приходите вовремя, — сказала Изольда, помогая раздатчице наполнять судки.

Мирья не успела уйти из столовой, как пришла девушка-почтальон. Она считала Мирью своей хорошей знакомой, так как чаще, чем кому-либо, приносила ей письма, и не просто письма, а незнакомые конверты со штампом «Международное». Почтальонша подошла к Мирье, поздоровалась за руку и достала из сумки письмо. От Нийло! Мирья хотела тут же вскрыть конверт, но, надорвав краешек, передумала и сунула письмо в карман.

Тут кто-то обнял Мирью за талию. Она обернулась и увидела Айно Андреевну, как всегда жизнерадостную и румяную, с капельками дождя, поблескивающими бисеринками в густых каштановых волосах.

— Как живем, Мирьюшка?

Врач поселковой больницы, Айно Андреевна была для Мирьи в Хаукилахти самым близким после матери человеком.

— Живем помаленьку. Вот только погода совсем никудышняя. Хочется, как кошке, сидеть у печки да греться.

— А сегодня посидим у нас, повеселимся, — сказала Айно. — Будут гости даже из Кайтаниеми.

— Сколько тебе исполняется?

— Не спрашивай, Мирья! Человеку столько лет, как он себя чувствует. Итак, в восемь вечера. Только без всяких подарков — так и передай матери.

«Мирья, милая Мирья!

На Хаапавеси большие волны, идет дождь, очень ветрено. Наверно, и на вашем Сийкаярви такие же волны...»

«Да, Нийло, такие же». Мирья опустила письмо и, прислонясь к окну, стала смотреть на озеро. Как далеко отсюда Хаапавеси, Каллиониеми, скалистый мыс, на котором прошло ее детство. Между этими озерами, Хаапавеси и Сийкаярви, несколько сот километров, и, кроме того, между ними проходит государственная граница.

«К нам приезжал эстонский певец Георг Отс... Он пользовался здесь огромным успехом. Ты, наверное, видела его и слушала там, у вас. Слушая его, я все время думал о тебе...»

Георга Отса Мирье не удалось еще повидать, у нее есть только пластинки с концертом эстонского певца. Ей захотелось включить проигрыватель и послушать песни Отса. И представить себе, что она слушает их вместе с Нийло.

Письма от Нийло приходили регулярно, раз в неделю. Матти и Алина Матикайнены писали тоже часто — не реже двух писем в месяц. Двадцать лет Мирья называла их отцом и матерью и в письмах теперь по-прежнему называла Матти папой, а Алину — мамой. Приходили письма от подруг и от знакомых. Юные филателисты поселка часто наведывались к Мирье за интересными заграничными марками. Мирья отвечала всем. Она писала, что здесь хорошо, люди хорошие, здесь строится большой поселок. Она понимала: им, в Финляндии, все это скучно, неинтересно читать, но что она могла еще написать? Она вспоминала в письмах своих старых знакомых, спрашивала, как они там живут, и тогда ее письма были грустными.

Еще вчера вечером перед сном Елена Петровна снова завела разговор о Матикайненах:

— Вот будет лето и...

Была договоренность с Матикайненами, что на лето Алина и Матти приедут к Мирье в гости.

— К лету мы многое успеем построить: будет что показать и где жить.

— Мама, у тебя одно в мыслях — только строительство. Они же приедут смотреть не стройку, а нас.

— Об этом я и говорю: чтобы им было здесь хорошо. Чтобы им понравилось здесь. Хорошие они люди...

И голос Елены Петровны, обычно властный и решительный, становился мягким.

— Ведь шла война. А они взяли к себе ребенка из чужой страны, из страны противника. Это могли сделать только люди с добрым сердцем. Ты, Мирья, не помнишь тех времен. А мне Алина рассказывала... Тебе было только три года... Да, спи, Мирья, спи.

Елена Петровна повторила слова, сказанные Алиной в тот осенний вечер, когда маленькая девочка Карелии стала ее дочерью.

— Что он пишет? — спросила мать о Нийло... Впрочем, Нийло не очень интересовал Елену Петровну: у нее хватало своих забот и дел, которые начинались уже с утра. Вот и сегодня... Не успела она уйти на работу и даже толком позавтракать, как начали приходить люди. Кому-то нужно о чем-то договориться, кто за нарядом, кто хочет посоветоваться. Приходили и требовать, и просить.

Мирья еще нигде не работала. Мать решила: пусть девочка сперва пообвыкнет, поучится. Она договорилась с учителями, чтобы они помогали Мирье пройти программу средней школы. Когда мать ушла, Мирья взялась за учебники. К вечеру надо успеть сделать задание, сходить в школу за новыми уроками. А потом к восьми на день рождения к Айно.

Айно Андреевна и ее муж Михаил Матвеевич Воронов, начальник строительства, занимали комнату в здании поселковой больницы, если можно всерьез назвать больницей две комнатки, служившие палатами, небольшую приемную врача и кухоньку. Но это была больница — был врач, медсестры, санитарки. В палатах — всегда тепло и безупречно чисто, как и полагается в медицинских учреждениях.

Сегодня в квартире Вороновых царил необычный порядок. Все столы, какие только были — и кухонный, и письменный, и обеденный, — стояли в один ряд. Между ними, выполняя роль стола, стояла и швейная машина, хотя ее под длинной белой скатертью и не было видно. Вдоль стола поставлены тахта, все стулья и скамейки, имевшиеся в доме. А сервировка стола — каких только тут нет тарелок, рюмок, стаканов, чашек, кружек! Стол заставлен разной снедью — колбасой, салатами, сыром, рыбой и жареной, и вареной, пирогами, а на кухне в духовке стоял огромный чугунок жаркого. Еды должно хватить. Бутылок тоже немало. Они стояли и на столе, и в шкафу — на случай, если окажется мало.

Мирья и Елена Петровна оказались первыми гостями. Айно Андреевна, накрывавшая вместе с сотрудницами больницы стол, бросилась обнимать Мирью и Елену Петровну. Подошел Воронов и поздоровался за руку, хотя с Еленой Петровной они уже встречались на работе днем.

Потом пришли гости из Кайтаниеми — Вейкко Ларинен со своей женой Ириной. Оба в брезентовых накидках, затвердевших от дождя и ветра.

Мирья хорошо знала и Вейкко и Ирину. Когда она приехала из Финляндии, мать повезла ее в гости к Кайтаниеми. Ирина уговорила Елену Петровну оставить Мирью у них на пару недель. У Лариненов в Кайтаниеми свой домик, чистенький и уютный. Вейкко месяца два назад как перешел на работу в Хаукилахти, и в поселке ему дали маленькую комнатку в общежитии. Но Ирина пока оставалась в Кайтаниеми, и Вейкко часто ездил на ночь домой. От поселка туда рукой подать, тем более на моторной лодке.

Вейкко сбросил дождевик так энергично, что даже лампочка закачалась. Ирина осторожно сняла свой плащ. Рядом с мужем, коренастым и кряжистым, она казалась необычайно стройной, хрупкой. Мирья не видела Ирину с тех пор, как гостила у Лариненов. Ей показалось, что Ирина с тех пор похудела и даже помолодела. Она, наверное, в молодости была настоящая красавица. И сейчас она такая красивая, подумала Мирья, любуясь белым, тронутым легким румянцем, чистым лицом Ирины.

Ирина бросилась обнимать Мирью по старому карельскому обычаю. Стала сразу же упрашивать ее приехать к ним в гости. «Давай сегодня же поедем. Вместе с нами. А?»

Гости всё подходили. Мирья даже забеспокоилась, хватит ли всем места.

Елену Петровну и Мирью посадили в самом конце стола. Рядом с ними оказалась бабушка Хотора. Бабка была такая широкая, что занимала одна два места.

— А мне ведь и положено два места, — заявила она, усаживаясь. — Я же старика потому дома оставила. Пусть сидит. А выпить стопку за него я и сама могу, если дадите...

— Дадим, дадим, — засмеялась Айно Андреевна. — Ортьо ты, Хотора, зря с собой не взяла. Уж как-нибудь нашли бы место, пристроили.

Наконец все расселись.

Елену Петровну попросили произнести первый тост. Она лучшая подруга именинницы. Она стояла с рюмкой в руке и думала. Что же сказать? Пожелать долгих лет жизни и счастья? Айно и так выглядит счастливой и такой молодой, словно вся жизнь у нее еще впереди. Пожелать здоровья? Айно и так здорова. Любви? Брак Воронова и Айно Андреевны все считали счастливым и удачным. Успехов в работе? Айно считают опытным, талантливым врачом, ей даже предлагают перейти на работу в районную больницу.

— Сегодня, в день рождения Айно Андреевны, — начала она, — я хочу предложить тост за то, чтобы у нас все, все люди были здоровыми...

— Что ты, что ты, я же останусь без работы... — замахала рукой Айно.

— И чтобы ты всегда грела нас своей улыбкой, своей теплотой. Приносила и впредь в жизни людям добро, как делала до сих пор. Вот все, что я хотела сказать. Спасибо, Айно.

Гости ожидали, что Елена Петровна скажет что-нибудь шутливое. Однако ее слова придали дню рождения какую- то торжественность. Все молча чокнулись. Рюмками, стаканами, кружками.

— А теперь споем! — Бабушке Хоторе было не по душе это слишком торжественное начало, и она сама первая запела:

В отцовском доме выросла ты, девица-краса.

Все, кто знал финский язык, подхватили. Но голос Хоторы звучал звонче всех.

И разлучила злая доля нас с тобой потом...

Ирина подхватила таким ясным и звонким голосом, что Хотора даже перестала петь...

Но я тебя не забуду, помнить буду век...

Ларинен покачивал головой в такт песне и смотрел на Ирину.

Когда кончилась песня, Хотора решила показать, что она тоже умеет петь. Она начала новую песню таким громким голосом, что никто не отважился петь с ней вместе.

Мирья спросила у матери шепотом:

— Как эта песня попала сюда?

— Это старинная песня, — ответила мать.

Хотора завела тем временем новую песню:

— Нет, она начинается не так, — заметила Ирина.

Лампочки временами начинали мигать, потом снова вспыхивали ярким светом. С ровными промежутками доносился звук работавшей пилорамы. Мимо дома с грохотом и лязгом прошел бульдозер. Когда на улице стало тихо, бабушка Хотора вспомнила еще одну старинную песню:

И Хилма на камне у берега осталась сидеть одна.

Когда-то, еще в финской деревушке, Мирья слышала эту песню. Там тоже ее пели древние старушки, вспоминая годы далекой молодости. Странное дело — и здесь эту песню поют.

Хотора умолкла и принялась за жареную рыбу. Мирья попросила Ирину спеть что-нибудь новое, какую-нибудь современную карельскую песню.

Ирина начала тихо, потом запела в полный голос, самозабвенно:

Край прекрасный, край карельский...

Айно улыбнулась:

— Эту песню, мне помнится, я разучивала лет тридцать назад. Пой, Ирина, пой.

Потом Ирина спела о стремительной реке Кемь, через множество бурных порогов несущей свои воды к Белому морю. Видимо, Хотора когда-то знала слова песни: она тоже временами подпевала. Когда Ирина кончила петь, Елена Петровна заметила:

Эта песня о моей родине. Слова ее написал Ялмари Виртанен, а музыку Иоусинен. И лет этой песне тоже за тридцать...

— Спойте что-нибудь посовременнее, — попросила Мирья.

Хотора запела:

— Вот так современное! — улыбнулся Вейкко. Это была очень старинная песня.

Бабушка Хотора тут же отпарировала:

— Нынешняя молодежь наших песен и петь не умеет.

— Зато Хотора петь мастерица! — похвалила Ирина.

Польщенная ее словами Хотора стала во всеуслышание восхвалять прежние времена:

— В старину-то мы пели что соловьи. Как выйдем на озеро сети ставить и, если погода тихая, как грянем песню, только по берегам эхо разносится, да...

Хотора все песни пела, немного фальшивя, теперь же она пустила такого петуха, что Ирина поморщилась:

— Песня красивая, только трудная для исполнения.

— Тому, кто умеет, она нетрудная, — ответила бабушка и уверенно продолжала:

Вдали от бурь и от ветров...

Мирья не смогла сдержать улыбку и отвернулась. Вейкко тоже с трудом сдерживал смех. А Воронов и Елена Петровна, не обращая внимания на песни, давно уже препирались о своем. Воронов доказывал, что в каком-то здании напрасно принялись за внутреннюю отделку, надо было сперва соседний дом подвести под крышу. А Елена Петровна говорила, что все это чепуха — и так не хватает строительного леса и часть рабочих занята не в полную меру. Кроме того, зима на носу, и нужно хоть один дом закончить полностью.

— Или как товарищ секретарь парторганизации думает? — Елена Петровна обратилась к Вейкко. — Ты как думаешь, что лучше — иметь десять домов, но без крыши или два, да под крышей?

— Что, что? — Вейкко не понял. И когда сообразил, что начальник и прораб опять обсуждают свои строительные дела, махнул рукой: — А ну вас, мы не на производственном совещании.

— Тоже мне — поморщилась Елена Петровна, обиженно прикусив губу, и сказала Воронову: — И почему это мы с тобой спорим? Люди вот легко живут. На работе о работе думают, а ушел с работы — все из головы долой. — Она с усмешкой посмотрела на Ларинена.

«Как такой сухарь может быть матерью? — вдруг подумал Вейкко. — Другие вот хоть песни поют. А она... только сметы да расходы».

И он подумал, что Мирье, наверно, скучно сидеть между Вороновым и Еленой Петровной, говорившими о непонятных для девушки вещах, да к тому же на языке, который Мирья почти еще не понимала.

— Садись-ка, Мирья, ко мне, — предложил он, — пусть начальство свое совещание проводит.

Мирья охотно пересела к Вейкко. Ей казалось странным и давно уже хотелось спросить у кого-нибудь, почему здесь, в Карелии, знают и поют те старинные финские песни, которые уже и в Финляндии почти забыли. Ведь Хил- мы и графы — это Финляндия. А почему они не поют своих песен, карельских? Странно! Она порывалась спросить у матери, но та говорила о каких-то делах. Может быть, Вейкко ответит.

— Скажи, а вот эти песни... Их здесь везде поют? Это же очень старые песни. А Хилмы и графы — это же Финляндия.

Вейкко задумался, потом сказал:

— Старые, говоришь, песни. Да. Видишь, новое и старое живут рядом. И песни живут. У нас есть автономная республика Дагестан. Республика небольшая, живет в ней более тридцати народов. У каждого свой язык, свои традиции. Выходят свои газеты, есть свои школы, литература. У каждого народа на своем языке. У нас... Есть и у нас свои песни...

Вейкко не закончил свою мысль, как Хотора снова запела:

Кукушка кукует над берегом Куйтто...

— Эта песня не о Куйтто, а об озере Сайма, — заметил Вейкко. — О своих берегах мы мало поем.

— А финский язык? — опять спросила Мирья. — Он же считается в Карелии государственным. А почему его так редко слышишь?

У бабушки Хоторы имелось свое мнение и на этот счет.

— Не в почете, доченька, был когда-то язык финский. Было такое время, было. Вот и слышишь его теперь нечасто.

Айно Андреевна укоризненно взглянула на Хотору:

— Ну что ты, Хотора. Те времена были, да сплыли. Молодежь даже не помнит их.

Вейкко пояснил Мирье:

— Было такое время. Что только в вину людям не ставили! А вопрос о языке намного сложнее. Ведь в Карелии идет такое большое строительство. Одними своими силами тут не справишься. И люди едут к нам. Ты же видишь, сколько у нас здесь национальностей. И конечно, больше русских. Даже в Хаукилахти. Не говоря уже о Юлюкоски...

— Как мне хочется побывать в Юлюкоски. Мама говорит, что там не просто стройка, там...

— Да, тебе, Мирья, надо съездить в Юлюкоски. — И Вейкко опять продолжал свое: — Что же касается языка...

Айно не выдержала и заметила:

— Да оставь ты эти проблемы языка. Жаркое стынет. И рюмка стоит нетронутой. Нашли тему: одни — о стройке, другие — о языке.

В комнату вошел стройный, темноволосый парень.

Вытирая носовым платком мокрое от дождя лицо, он неторопливо оглядел сидевших за столом, кого-то разыскивая взглядом.

— Опять дождь идет? — спросила Ирина.

— Не заметил, — рассеянно ответил парень.

Ирина рассмеялась:

— Ну и невнимательный человек ты, Валентин. Сам весь мокрый, а дождя не заметил.

Мирья знала, что Валентин тоже родом с Кайтаниеми и Ирине приходится двоюродным братом.

— Где же ты пропадал? — проговорила Айно Андреевна. — Садись сюда, на мое место.

Хотора взяла бутылку, налила парню стакан водки.

— Чтоб приходил вовремя, выпьешь штрафную, милый...

— Я не пью. — Валентин отодвинул стакан.

— Ну как там? — спросил Вейкко у Валентина. Он, по- видимому, знал, почему тот задержался.

— Кажется, недостача, — понизив голос, ответил Валентин. — И большая.

— Где? У кого?

Айно Андреевна остановилась с тарелкой в руке — она несла на стол нарезанную аккуратными кружочками колбасу.

— Расскажи людям, — поддержал Вейкко. — Чего скрывать...

И Валентин сказал громко, чтобы все слышали:

— В столовой была ревизия. Недостача...

— У Изольды?!

Все зашумели, заговорили одновременно:

— Кто бы мог подумать, что Изольда...

— Такая хорошая девушка, порядочная и...

— Всегда они порядочными кажутся, эти растратчицы...

— Ну и молодежь нынче пошла...

— Кто ее знает, что она делала и где была до приезда к нам?

— Что она успела сделать? Школу кончила да курсы...

А Хотора заявила с непоколебимой уверенностью, словно сама проверяла отчеты Изольды:

— Это другие воровали. Не Изольда. Те, кто товар выдавал да деньги получал, кто в буфете работает. А все свалили на бедную девушку.

Говорили больше по-русски, и Мирья поняла не все и не сразу. Когда же до нее дошло, что речь идет об Изольде, этой симпатичной и всегда приветливой заведующей столовой и что эта девушка растратила казенные деньги, стало до слез жалко ее.

— Эго ужасно! Просто не верится, — сказала она подсевшему к ней Валентину.

— Вряд ли мы здесь что-либо выясним, давайте Изольду оставим в покое, — предложил Вейкко.

— Да, ужасно, — согласился юноша. — Она же была комсомолка.

— Была? Разве ее уже исключили?

— Нет, сначала надо разобраться.

— А если Изольда окажется невиноватой, ей ведь ничего не будет? — спросила Мирья.

Вейкко кивнул, а Валентин поспешил заверить Мирью, что в наши дни невиновный не может пострадать.

В дверь громко постучали, и разговор об Изольде оборвался. Вошел человек в мокрой фуфайке и резиновых сапогах. Это был конюх Пекка Васильев, Утром Мирья видела, как он разгружал на берегу сено из лодки и упал в воду. Пекка опять был насквозь мокрый, словно и не переодевался после утреннего купанья.

Воронов понял, что Пекка пришел именно к нему.

— Дождь еще идет?

— Нет, уже стихает, — хмуро ответил Пекка, смахивая капли дождя с заросших густой щетиной щек. — Впрочем, я пришел не о погоде говорить. Есть дела и поважнее. Я хочу спросить, чем будем лошадей кормить.

— Как? Разве овес кончился? — удивился Воронов.

— А вы что думаете, если одним овсом коней кормить. Хороший хозяин кроме овса и сеном запасается.

Айно Андреевна принесла из кухни стул и предложила Пекке.

— Нет, нет, спасибо, — отнекивался Пекка. — Я не за тем пришел, я вот о лошадях, они... Что скажешь, хозяин?

— Откуда же я тебе сена возьму и подам? — растерянно спросил Воронов.

— Знаешь, хозяин, я сена не ел даже в самые голодные годы.

Айно потащила Пекку к столу.

— Нет, нет, я не сяду. В этаком виде. — Пекка взглянул на фуфайку. — Я лучше стоя. Ваше здоровье!

Он взял приготовленный для него стакан водки, выпил, закусил куском селедки. И снова обратился к Воронову:

— Надо немедленно ехать в Кайтаниеми за сеном. Дождь прошел. На озере тоже вроде поутихло.

— Кто поедет? Время позднее, — задумался Воронов.

— Я поеду. Только отдайте распоряжение катеристу.

— Ты же утром уже за сеном ездил, — заметила Елена Петровна не столько Пекке, сколько Воронову.

— Ну и что же, что ездил? Одну лодку ветром угнало, а другой тоже здорово досталось. Сена привезли столько, что им только... знаешь, на что его только хватит. Я бы не поехал, если бы лошади были такие же умные, как некоторые начальники. А им, сердечным, и невдомек, что у нас теперь машин столько, что их лошадиное дело уже прошлое и им надо добровольно и сознательно подохнуть с голоду. Вот эту политику я им никак не могу втолковать. Так-то они умные и все понимают. Когда кончается сено, они не умеют, как некоторые начальники, ковыряться в носу да руками разводить.

— Ну, завелся. — Воронов вылез из-за стола. — Пошли, что-нибудь придумаем.

— Да нет, вы зря уходите. Черканите пару слов катеристу и...

— Пошли, пошли.

Воронов накинул плащ и вышел вслед за конюхом.

Ирина спросила у Вейкко:

— Может, мы поедем с ними?

Вейкко выскочил на крыльцо и крикнул в темноту:

— Пекка, пусть Андрей нас подождет. Мы с Ириной тоже поедем.

— Ладно, — ответил голос Пекки из темноты.

Ирина подошла к Елене Петровне:

— А Мирью ты не отпустишь к нам?

— Пусть сама решает.

Гости начали расходиться. Валентин вышел вместе с Еленой Петровной и Мирьей. Он попросил разрешения проводить их.

— Кажется, опять ветер поднимается, — говорил он, обращаясь больше к матери, чем к дочери. — Да и экзамены Мирье скоро сдавать, засиживаться не стоит.

— Да, я тоже так думаю, — согласилась Елена Петровна. Было так темно, что Валентин не видел, как она при этом всепонимающе усмехнулась. — Как ты думаешь, Мирья, Валентин прав?

Мирья ничего не ответила: она думала о Нийло и о далеком озере Хаапавеси, где пенились такие же большие волны и тоже, наверно, лил дождь.