«Моя родная доченька Мирка...»

Длинное письмо, написанное незнакомым почерком. Фотокарточка какой-то женщины. Ома сидит в кресле, дородная, важная, точно хозяйка богатого поместья. А за ее спиной возвышается белоснежный дворец с колоннами, окруженный пышными пальмами.

Мирья не сразу поняла, от кого это письмо и чей это снимок. Но подпись: «твоя мама». Эта женщина — мама? Нет, ей в тысячу раз дороже полуразвалившаяся избушка на Алинанниеми и Алина, сгорбленная, старая.

Мирья прочитала начало письма и снова взяла фотографию. Теперь женщина на снимке уже не казалась ей надменной. А этот дворец, оказывается, не ее, а просто дом отдыха на берегу Черного моря. Она там отдыхает.

Письмо написано по-фински, правда с некоторыми непривычными оборотами, но Мирья этого не замечала.

...Отца уже нет. А мама жива, хотя Мирья считала ее умершей почти семнадцать лет назад. Да она и была тогда на волосок от смерти. Ее подобрали без сознания, много месяцев она лежала в госпитале.

На фотографии — женщина, много испытавшая и вынесшая... Она никогда не плакала, а вот теперь плачет... И руки ее дрожат... Мирья видела это по письму.

— Мама!..

Мирья дочитала письмо до середины, и только здесь то, что она вначале сознавала рассудком, дошло до сердца. Мама, ее настоящая, родившая ее мать, — жива!

Это глаза ее матери. Ее волосы... Ее лицо! Такой, именно такой Мирья ее и представляла.

У девушки вырвался сдавленный крик, а глаза сияли.

Мирья была одна в отделении общества. Она металась из комнаты в комнату, подбежала к зеркалу, посмеялась, увидев свое отражение, и опять кружилась в поисках хоть кого-нибудь, чтобы поделиться новостью. По характеру она все-таки оставалась карелкой — темпераментной и непосредственной, не умеющей скрывать свои чувства. Схватив с вешалки пальто, она заперла дверь и чуть ли не кубарем скатилась по лестнице на улицу.

Крупные белые хлопья тихо кружились в воздухе, словно подыскивая место, где можно было бы лежать нетронутыми. Но разве найти им такой укромный уголок на городском тротуаре и на улицах, по которым сновали люди и неслись машины. И никому не приходило в голову, что они топчут красоту, которую способна создать только природа.

Мирье было обидно, что она не могла поделиться новостью с Нийло. Он целыми днями носился по городу в поисках работы и ночевал где-то у знакомого. Телефона у него не было, да и адреса Мирья тоже толком не знала. Мирья была уверена, что Нийло тоже обрадуется, узнав ее новость.

Она решила зайти на стройку. К тому же туда было и поручение. Знакомые ей строители работали на другом месте — на берегу озера высилось огромное здание нового магазина и ресторана.

Кряжистый рабочий настилал пол. По-видимому, он был мастером по этой части, потому что на всех стройках Мирья заставала его за одной и той же работой. И неизменно он приветствовал девушку словами:

— Ну, что хорошего Мирья нам сегодня скажет?

— А я получила письмо из Советского Союза. Моя мама жива и зовет меня к себе. Вот.

— Да что ты!

Кряжистый рабочий взял письмо, чтобы своими глазами удостовериться в таком чуде.

— Надо будет потом прочитать.

Потом? Только теперь Мирья сообразила, что никто не может читать такое длинное письмо в рабочее время, пусть даже в нем новости будут и того важнее. И она сказала:

— Папа, мой папа — карел, погиб на войне.

— Да... Война, она... — вздохнул кто-то.

— А мама жива. Она — прораб-строитель. — Мирья взяла письмо и, бережно сложив его, спрятала. — Вот ее фотография.

— Значит, она как Иокивирта у нас? — спросил рябой рабочий, который как-то сказал, что сидел с отцом в одной камере.

Это сравнение показалось девушке даже оскорбительным. А рабочий удивлялся:

— Гляди-ка ты, в Советском Союзе женщины такие посты занимают...

Вдруг появился Иокивирта. При виде Мирьи его пухлое лицо начало наливаться кровью.

— Нейти[5] опять сюда занесло? Здесь не общество «Финляндия — СССР», здесь люди заняты делом!

Он сердито направился к Мирье, но перед ним вырос огромного роста рабочий и, заслонив своими саженными плечами хрупкую девушку, необыкновенно спокойно сказал:

— Смотри, прораб, не споткнись. Пол-то здесь недоделан.

— Да, тут недолго споткнуться, — подтвердил рябой рабочий, тоже оказавшийся перед инженером.

— Тут надо ходить поосторожнее, — посоветовал еще кто-то.

Мирья тихо сообщила широкоплечему рабочему, когда будет собрание общества. Потом он проводил ее до дверей и стал опять как ни в чем не бывало подгонять доску. Кто- то учтиво объяснял инженеру:

— Этой девчонке пришло письмо из Советского Союза. Мать, оказывается, жива. Наверно, уедет она теперь от нас.

— Скатертью дорога, — сердито буркнул прораб. — Одной красной меньше...

Вернувшись в отделение, Мирья еще не могла приняться за работу. Она снова стала перечитывать письмо. Читала и всхлипывала, а глаза блестели.

Широко распахнулась дверь, и в комнату ввалился Танттунен, весь в снегу. Вошел, но тут же вышел и долго чистил пальто у входа. Едва он успел повесить пальто, как пришел коммерции советник, фамилию которого так и не запомнила. И появился он совсем некстати — Мирья уже приготовилась показать Танттунену письмо. А теперь сиди жди.

Коммерции советник учтиво поздоровался, неторопливо снял пальто и изложил свою просьбу: он хотел бы купить или взять на время какой-нибудь словарь — финско-русский, шведско-русский или, на худой конец, немецко-русский. Кроме того, он просил какой-либо самоучитель русского языка. Танттунен пригласил гостя сесть и открыл книжный шкаф:

— Что-нибудь найдется, но маловато... Дома у меня побольше таких книг. — Танттунен подал гостю стопку книг, говоря: — Есть у нас и кружок русского языка, но господину коммерции советнику, наверно, неудобно...

— Да, кружок — не совсем то... Годы уже не те, — ответил коммерции советник. — Вот если бы вы могли порекомендовать частного учителя.

— Хорошо. Подумаем.

Коммерции советник не спеша листал книги. Танттунен взглянул на Мирью и вдруг подошел к ней, озабоченно спросил:

— Что с тобой, Мирья?

Мирья молча протянула ему письмо и карточку. Танттунен начал читать, впившись глазами в письмо. Читал долго. Коммерции советник успел подобрать себе книги и ждал.

— Ну и дела! — воскликнул Танттунен, возвращая письмо. Потом он вспомнил о госте: — Ах, простите! Это необыкновенное письмо.

— Да? — не столько удивленно, сколько из вежливости спросил коммерции советник.

Танттунен объяснил:

— Видите ли, эту нейти Матикайнен маленькой девочкой привезли из Восточной Карелии. А теперь, оказывается, ее мать жива. Прошло почти семнадцать лет...

— Неужели? Чего только не бывает! — с неподдельным удивлением воскликнул гость.

— И мать зовет дочку к себе.

— Да, да, конечно. Это естественно. — Подумав, коммерции советник сказал: — А нейти, наверно, будет трудно там.

— Почему? — спросила Мирья.

— Или, может, вы знаете русский?

— Там, в Восточной Карелии, говорят и по-фински, — пояснил Танттунен. — Мать-то написала письмо на финском.

— Нет, — не соглашался коммерции советник, — в Советском Союзе надо знать русский, если нейти думает учиться. А там есть где и на кого учиться, особенно в таком возрасте, как нейти. Во всяком случае, я рад за вас, нейти. Поздравляю.

Когда гость ушел, Танттунен долго ходил по комнате, повторяя:

— Хорошо, очень хорошо. — Потом остановился перед Мирьей и спросил: — А ты сама что думаешь, ехать или... Нет, сейчас ничего не отвечай. У тебя решения возникают иногда слишком быстро, но теперь нужно все обдумать. — Глядя в окно, он добавил: — Как бы ты там ни решила, но Матикайненов ты не должна никогда забывать...

— Что ты! — девушка растерянно посмотрела на секретаря. — А я еще ничего и не решила.

На улице тихо падали снежинки. Танттунен следил за ними.

— Ты, Мирья, связана с нашим народом. Каждый должен быть связан с каким-нибудь народом... Даже короли. Народы носят своих королей на руках, иных до самого конца — до эшафота. А нам надо крепко стоять на ногах и не давать ослабнуть нашим рукам.

Танттунен был Танттунен.

Мирье стало обидно, что как-то очень равнодушно отнесся к ее новости. А что касается приглашения матери приехать к ней, так об этом она еще не думала и не могла сейчас думать. Оставить Алину, отца, Нийло? Оставить Алинанниеми? Пусть мыс опять стал Каллиониеми, но он по-прежнему дорог Мирье! А потом она спросила, как бы мимоходом:

— Значит, по-твоему, мне не следует уезжать? Но надо же мне повидать маму. — Мирья держала в руке фотокарточку. — И Карелию. Представь себя на моем месте.

— Ага, на твоем месте! Если бы я мог с тобой поменяться возрастом. Подожди, а если... — Секретарь задумался. — Если бы я был в твоих годах и получил бы такое письмо? Как-то ты спрашивала, что нужно иметь в Советском Союзе, чтобы учиться? Голову на плечах и желание — и больше ничего. Я, пожалуй, этак лет на пять-шесть махнул бы туда учиться! Вот это — идея!

Глаза Мирьи раскрылись от удивления. Над этим стоит подумать! Не слишком ли много на один раз пищи для размышлений? Танттунен посоветовал:

— Но ты не спеши, обдумай все хорошенько, а потом решай. И сперва спроси у Матикайнена, что он думает.

Зазвонил телефон. Мирья схватила трубку:

— Нийло? Иди сюда! Немедленно.

Не прошло и двух минут, как запыхавшийся Нийло влетел в комнату.

— Ну что? У тебя хорошие новости?

— Да, хорошие. Снимай пальто, садись, читай.

Пока Нийло читал письмо, Мирья и Танттунен не спускали с него глаз. Сначала он выглядел недоумевающим, потом растерянным, потом, взглянув в конец письма, вздрогнул, побледнел и стал читать письмо с начала. Потом долго разглядывал карточку. Он вернул письмо, к удивлению Мирьи, ничуть не обрадованный. Он сидел белый как полотно, и губы его дрожали.

— Что скажешь?

— Ты поедешь... туда? — наконец выдавил парень.

— Давай пока не будем говорить об этом. — Мирья выглядела обиженной. — Неужели ты только это и скажешь?

— Конечно, все это хорошо, — бормотал юноша. — Но нельзя так вдруг... Все это так неожиданно.

Чтобы отвлечь парня, Танттунен вмешался в разговор:

— Послушай, молодой человек. А ты много читал или слышал о той стране, о Советском Союзе то есть?

— Это великая держава, — ответил Нийло.

— Ну что ж, для начала неплохо, — улыбнулся Танттунен. — Да, это великая страна. Кроме того, это — наш сосед. А о соседе обычно знают больше.

— Там советская власть, — уточнил парень.

— Ага, советская, говоришь? А что это значит?

— Это... Точно не могу сказать. Ну, что-то вроде этого...

— Так, так, конечно, вроде этого. — Танттунен осуждающе посмотрел на Мирью. Это был уже упрек сотруднице общества «Финляндия — СССР».

Девушка покраснела и стала как бы оправдываться:

— Да пет. Нийло-то знает... Мы в кино бывали, на лекциях...

— Да, да, конечно, — протянул Танттунен. — У тебя есть что-нибудь неотложное? Нет? Ну, можешь поехать к Матикайненам. Посоветуйтесь обо всем. Приедешь, когда найдешь нужным...

На улице Нийло немного пришел в себя и заговорил:

— Там... все тебе чуждо, непривычно. Даже язык. Язык твоей матери тоже не совсем финский. И ты ее не помнишь. Твои родители — Матикайнены. И госпожа Халонен.

— Нийло, не говори мне ничего. Знаешь, поедем вместе. Сходишь домой, к своим. На восьмичасовом. Хорошо? Встретимся на остановке.

Мирья по-прежнему жила у госпожи Халонен и не собиралась никуда переезжать. Если только к Нийло. Но у Нийло дела не пошли дальше приобретения участка. Прежде чем строить дом, нужно было найти работу.

У госпожи Халонен сидел ее муж.

— Что случилось? — Госпожа так хорошо знала Мирью, что угадывала по лицу малейшую перемену настроения. Тем более сегодня. Прочитав письмо, она молча протянула его мужу и, ничего не говоря, вышла на кухню, плотно закрыв за собой дверь.

Господин Халонен читал и вслух выражал удивление:

— Вот как! Ну и дела!

Госпожа вернулась из кухни. Она, видимо, умывалась, лицо ее раскраснелось. Госпожа села за стол и, потеребив кружево на кофточке, начала:

— Раз уж так получилось, то, разумеется, Мирья вправе поступить по своему усмотрению. — Госпожа говорила о девушке в третьем лице, будто беседуя с мужем, хотя на него даже не смотрела. — И Мирья никому не обязана за заботу, которой она была окружена в Финляндии с самого детства. Она не требовала этой заботы, а все, что она здесь получила, ей дано без просьб...

— Госпожа упрекает меня! Что я сделала плохого? — Голос девушки прерывался, на глазах блестели слезы.

— Я тебя, Мирья, не упрекаю, — ответила госпожа, словно стараясь проглотить что-то горькое, — я думаю о женщине, которая бесцеремонно требует тебя к себе.

— Но она ведь тоже мать... — Мирья вставила робко.

— Мать? Мать значит больше, чем ты, Мирья, в данном случае думаешь. — Нитка в руке госпожи запуталась. Она пыталась распутать узелок, но руки ее дрожали. Тогда она оборвала нитку и обрезала ножницами ее концы. Глядя на темнеющее окно, госпожа продолжала: — Материнское молоко иссякнет быстро, а ребенок нуждается в ласке и заботе десятки лет. От кого ты получила все это?

— Госпожа, не надо... — умоляла Мирья, — я не могу больше.

— Хорошо, девочка, больше не буду. Ты поедешь к родителям? — Это слово она подчеркнула особо.

— Да, на восьмичасовом. Танттунен отпустил меня.

— Я отвезу тебя на своей машине.

— Но Нийло тоже собирается...

— Хватит места и для него.

Господин Халонен тоже хотел что-то сказать.

— Зачем Мирье уезжать, если она имеет права гражданки Финляндии?

— А ты помолчи! — оборвала его жена.

Дома никого не оказалось. У Мирьи был свой ключ, но одной ей не сиделось. И она пошла к Лейле.

Только что выпавший снег мягким ковром лежал на асфальте, на деревьях и даже на мчавшихся автомобилях. После Алинанниеми это местечко долго было Мирье чужим. Но в такой тихий зимний вечер, запорошенное снегом и освещенное неяркими огнями, оно теперь казалось ей родным.

Лейла встретила ее как всегда бурно. Она схватила Мирью за руки и начала кружиться по комнате. И вдруг остановилась:

— Что с тобой, Мирья?

Мирья протянула ей письмо. Лейла стала читать, то и дело восклицая, словно эти слова были из письма:

— Боже ты мой! Ну и ну! Кто бы мог подумать! Представить только!

Потом, бросив письмо на стол, схватила Мирью за пояс:

— Какая ты счастливая! Как хорошо!

Мирья была тронута: Лейла оказалась первым человеком, который по-настоящему порадовался вместе с ней.

— Я не могла даже представить себе! Читай, читай снова. Видишь, что она пишет. Зовет меня к себе. Насовсем.

Лейла отпустила Мирью, отошла в угол, к книжному шкафу, и спросила удивительно спокойно:

— И ты действительно поедешь?

— Еще не решила. Танттунен говорит, что стоит поехать, хотя бы ради того, чтобы учиться.

Лейла соглашалась:

— Конечно, тебе стоит поехать. Будешь учиться. Там не нужно бояться, что останешься без работы...

— Да я же не... — Мирья совсем растерялась.

— Подожди, я еще не все сказала. Там не нужно говорить с опаской о социализме и коммунизме. Там не придется трепать нервы спорить с буржуями. Там тебе коалиционеры и социал-демократы не будут мотать душу...

Мирья удивленно смотрела на подругу. Потом ресницы ее задрожали, она резко повернулась к двери, сказала сдавленным голосом:

— Что плохого я вам сделала? Все на меня... И госпожа... и ты...

Настроение у Лейлы менялось мгновенно. Девушка схватила пальто и бросилась следом:

— Мирья, подожди.

Мирья шла не оглядываясь, Лейла догнала ее и пошла рядом.

— Я наговорила глупостей. Но ты же знаешь, как трудно нашим здесь. А если еще ты уедешь...

Мирья ответила сердито:

— Если я и поеду, то вовсе не потому, что боюсь трудностей. И ничего еще не решено.

Они помирились, но расстались молчаливые и грустные.

Мирья стояла прямо, заложив руки за спину и чуть прислонившись к стене. Ее большие голубые глаза были устремлены на мать и отца. Матикайнен сидел за столом, положив ногу на ногу, уставясь немигающим взглядом вдаль. Алина скорбно склонила седую голову, сутулясь больше, чем обычно. В руке она держала письмо.

Они были втроем, но знали, что исхода их разговора с волнением ждут многие. Но это был такой разговор, где за полчаса не было сказано ни слова. Наконец Матикайнен нарушил молчание:

— Это ты должна сама решать, Мирья.

— Я хочу, чтобы вы сперва сказали, ты и... мама. — Привычное, такое естественное «мама» девушка произнесла теперь неуверенно.

Алина невольно вздрогнула. Отец поглядел на нее и спросил:

— Там кофе еще остался?

К кофе никто еще не притрагивался, хотя его сварили к приезду Мирьи. К еде — тоже. Мирья стала вместе с Алиной накрывать на стол. Молча поели. Потом Матикайнен сказал:

— Пусть Мирья сама решит. А сегодня давайте не будем об этом... Надо все обдумать. Еще есть время.

Всем стало как-то легче. В этот вечер никто уже не упоминал о письме, будто его и не было. Пришла госпожа Халонен «посмотреть, что здесь нового». Она быстро поняла, что ничего еще не решено, и тоже не стала говорить о письме.

Вечером Мирья снова пошла к Лейле. Подруга встретила ее не так бурно, как обычно. Она была ласковая и грустная.

— Так ты уедешь или нет? — спросила Лейла, когда они уселись у столика.

— Ничего не знаю, Лейла, ничего. Это так сложно. Мне хочется учиться, но... Знаешь, трудно даже говорить. Ведь она там, в Карелии, тоже — мать. И потом я представляю: огромная страна, ты же была там, знаешь. Смотришь кино — необъятные поля, машины, песни... Что-то таинственное, великое! Ты понимаешь меня? Нет, я еще ничего не решила, ужасно оставить здесь все... мать, отца и... А иногда думаешь: ну а дальше? Годы идут.

— Ну уж годы, твои годы... — вставила Лейла.

— Что меня ждет здесь? Буду подшивать бумаги в обществе, разносить билеты. А дальше? Буду приезжать сюда к матери и отцу. А потом? Домик Нийло? Ой, нет, я еще ничего не решила.

Лейла завела проигрыватель. Нежный голос запел:

— Выключи, пожалуйста!

Лейла послушно выключила проигрыватель.

— Пойдем погуляем, — предложила Мирья.

На улице их поджидал Нийло.

— Не говори ничего. Ничего не решено, — тихо шепнула ему Мирья.

Все трое гуляли молча, потом, грустные, молча разошлись.

Ночью Мирье приснился огромный читальный зал, светлый и бесконечно длинный. Она мучительно искала какую- то книгу и не могла найти.

На следующий день, в воскресенье, к Матикайненам зашел старый Нуутинен, похудевший, высокий, сутуловатый, в потертом сером костюме и изрядно поношенных ботинках. Повесив шапку, он вытер вспотевшую лысину и собрался было поздороваться, как вдруг сильно закашлялся. Наконец приступ кашля прошел, и старик, поздоровавшись с хозяевами, извинился:

— Это так... Когда с улицы войдешь... в тепло. Вот — пришел... Я просто так. Отправился погулять. Скучно одному сидеть.

— Хорошо, очень хорошо, что заглянул! — Матти был рад гостю. — Что-то тебя, Калле, давно не видно? Я уже хотел справиться, что с тобой. Алина, ты бы нам кофе сварила, до обеда...

Матикайнен озабоченно поглядел на своего старшего товарища. Похудел и осунулся старик. Есть ли у него хоть деньги на лекарства? Очень уж в потертом костюме ходит.

Вот уже лет сорок Калле Нуутинен коммунист. И чтобы оправдать это звание, ему не раз приходилось в жизни выдерживать самые тяжкие испытания. И он их выдерживал, и потому не кичился этим, не кричал о вынесенных тяготах. Никто, даже его товарищи, не знали, когда ему тяжело. Иногда легче совершить подвиг как единичный акт, чем ежедневно, ежечасно выносить трудности, лишения, постоянное напряжение физических и духовных сил.

Матти Матикайнен знал, что у Нуутинена нет ни работы, ни доходов, ни сбережений. Пенсия — только ноги протянуть. Жил он, правда, без семьи. Жена — сухонькая и безмолвная старушка — была ему всегда верной подругой и опорой, хотя не состояла в партии, потом тихо и незаметно умерла. Дочь была замужем за лесорубом. Но семья была большая, а заработок мужа маленький, и она не могла ничем помочь отцу.

У Нуутинена не было особой профессии. По профессии он — революционер. Враги говорят, что профессиональные революционеры — народ таинственный и скрытный. В какой-то мере это верно. Они предпочитают молчать о своих заслугах или трудностях. Никто никогда не слыхал, чтобы Нуутинен похвастался чем-либо или пожаловался. А если он и говорил что-нибудь такое, то обязательно с местоимением «мы», а не «я».

Все еще поглядывая на старика, Матикайнен спросил осторожно:

— Как у тебя... того... Чем ты живешь?

— Что мне. Пенсия...

— На пенсию не проживешь.

— Ничего, — старик махнул рукой. — Я хотел тебе сказать вот что. Не нужно отгораживаться слишком высоким забором от социал-демократов. Там тоже — честные рабочие, только еще не разобрались, что к чему. Говорят, ты слишком крут и горяч на слова. Насколько мне известно, ни в одной стране социализм криком не построили.

Алина подала кофе. Матти достал из уголка шкафа бутылку водки, стоявшую там бог весть с каких пор. Наполняя рюмки, он продолжал свое:

— Видимо, придется мне, Калле, переговорить с секретарем окружного комитета партии, если ты сам не хочешь. Нельзя же таких, как ты, оставлять на произвол судьбы. Наверно, какое-то пособие можно устроить?..

— Нет, ты не пойдешь к секретарю. Это тебя не касается, — строго сказал старик. — Мы очень хорошо знаем доходы, и расходы, и возможности партии. Так что прекратим этот разговор. А вот скажи-ка, почему ты назвал рабочего, который никого не предавал, предателем интересов рабочего класса? Ты отдаешь себе отчет, что значит предатель?

Теперь Матикайнен догадался, что привело старика к нему. Как-то он действительно, поспорив с одним рабочим о задачах местного профсоюза, употребил слово «предатель». Видимо, рабочий обратился в организацию КПФ с запросом: положено ли коммунисту говорить подобным образом? Матикайнен сам жалел о случившемся и признался старому Нуутинену:

— Видишь ли, бывает: сперва скажешь, а потом подумаешь.

Нуутинен посоветовал:

— Тебе следовало бы сходить к тому рабочему и лично ему сказать вот эти слова.

Матти кивнул, пододвинул рюмку ближе к старому другу и поднял свою.

— Я-то не любитель, — сказал Нуутинен, и Матти тоже опустил рюмку на стол.

Мирья пила кофе, наблюдая за отцом. На висках у него было уже немало седины, но каким покорным и послушным он казался перед Нуутиненом!

— Покажи-ка Калле письмо, — сказал он Мирье.

Нуутинен достал из кармана потертый футляр, тщательно протер очки и стал читать письмо. Потом он долго сидел, задумавшись и ни на кого не глядя.

— М-да, — наконец произнес он.

Матти сказал осторожно:

— Она зовет Мирью к себе. Мы еще не решили: как быть?

— Да, это дело — ваше, вернее — Мирьи. Пусть сама посмотрит, куда ее тянет, где она нужнее.

— Что ты посоветуешь?

— Я? Сразу этого не скажешь. Трудно давать совет со стороны в таком деле.

— Но все же?

Старик снова протер очки и аккуратно уложил их в футляр.

— Что тут можно сказать?.. Насколько я знаю Мирью... Такие девушки нужны и здесь...

— Так я же еще ничего не успела в жизни... — вставила Мирья.

— Мирья, надо иметь терпение и не перебивать, когда Нуутинен говорит, — строго заметил отец.

Старик продолжал:

— Так что всюду хватает работы. В Советской стране — тоже. А если исходить из того, сколько ей, — старик кивнул в сторону письма, — пришлось пережить... Ее тоже нужно понять. Если девушка останется здесь, то вряд ли эта женщина будет о тебе, Матти, и об Алине хорошо думать. И это уже коснется нас всех в какой-то мере...

Алина встала из-за стола и начала одеваться. Руки не попадали в рукава пальто. Нуутинен поспешил заметить.

— Конечно, нелегко и вам, но надо взять себя в руки, ничего не поделаешь.

Алина не дослушала. Она выбежала на улицу.

Нуутинен посидел задумавшись. Потом предложил:

— Ну, давай, что ли, выпьем ради такого случая.

Он поднял рюмку и кивнул Мирье. Потом выпил вторую, сказал Матти:

— А теперь можешь закрыть бутылку.

О письме больше не говорили. О нем было сказано все. Старик, видимо чуть-чуть захмелев, начал вспоминать прошлое:

— Ты, Матти, был тогда еще совсем мал, не помнишь. А я был молодой, крепкий, не такой старикашка, как теперь. Хе-хе... — Старику было приятно вспоминать свои юношеские годы. — Были у нас и силы и задор, уменья только не хватало. Шли мы в бой и пели:

Голос старика стал твердым:

Уже вечерело, когда старик встал на лыжи. Лыжи у него тоже были старые, но шли еще хорошо. Старик с силой оттолкнулся палками и исчез, словно растворившись во мгле.

В тот вечер в семье Матикайненов приняли решение, которого ждали многие по обе стороны границы, каждый по-своему. Видимо, Матти предугадал, чего ждет Мирья, и сказал отрывисто:

— Ну, если так... — говорить ему было трудно, — я думаю, что... раз там твоя родина... Все равно тебя будет тянуть туда...

Алина вся сжалась и закрыла лицо фартуком. Нет, слова эти не были для нее неожиданными. Она знала заранее, что отец так и решит. Слова Мирьи ее тоже не удивили. Девушка произнесла:

— Мне хотелось, чтобы ты сказал именно это...

Плечи Алины задергались. Матикайнен кусал губы.

— Мы сами вырастили Мирью такой.

Мирья уже не могла сдержаться, она бросилась к Алине и прижалась головой к ее груди, как всегда, на протяжении семнадцати лет.

— Мама, поедем вместе!

Это было неразумно, но от всего сердца. Матикайнен подошел к ним и стал укорять:

— Ну, что это вы... Хватит вам! Нельзя же так...

Потом отвернулся и подошел к окну. Он никогда не слышал, как плачет его жена. Он не был дома, когда не стало Калеви. Когда его самого в Сукева били дубинками по пяткам, ни слез, ни стонов не услышали тюремщики. Не заплакал он и сейчас, только в горле запершило да защипало глаза. Может быть, во всем виноват чад, который шел из кухни.

Потом сказал:

— А что это Нийло во дворе мерзнет? Зови его в дом.

На дворе Мирья сказала всего два слова. Юноша предчувствовал, что так они и решат. Он знал и Мирью и всю эту семью и не стал настаивать на другом, только покорно пошел следом за Мирьей, беспомощно спросив:

— А я?

Что могла ответить Мирья?! Она думала об этом. Ей было не до ответа. Она спешила в дом. И очень кстати. Нийло совсем продрог. Парень даже дрожал. Горячий кофе был тоже очень кстати.

— Ты-то хоть останешься в Финляндии? — спросила его Алина.

— Да вот купил участок, так... — ответил Нийло. А потом стал рассуждать: — Из письма неясно, насколько обеспечена она, которая зовет Мирью к себе. Вряд ли прораб так уж много зарабатывает. Есть ли у нее хоть какая-нибудь собственность — движимая или недвижимая, акции?

Матикайнен ухмыльнулся:

— Не знаю, как у нее с движимой и недвижимой собственностью, но акции есть.

— Много ли, как думаешь? — деловито осведомился юноша.

— Много. Так много, что в Советском Союзе это подсчитать невозможно.

Нийло понял, что над ним посмеиваются. Мирье стало жаль парня, и она поспешила объяснить:

— Там у них все общее. Все, что есть в стране, принадлежит всем. И каждый, таким образом, владелец.

Это Нийло уже слышал. Это — коммунистическая пропаганда. Другое дело — иметь свой участок земли. Пусть даже нет ни дома, ни работы.

Пришла госпожа Халонен. Ее усадили за стол. Все это произошло безмолвно. Само молчание говорило, что здесь решили. Наконец она сказала:

— И все-таки я жалею, что познакомила Мирью с советской госпожой Айно. А еще больше жалею, что не оставила Мирью себе семнадцать лет назад...

Недели уходили, сбережения Нийло таяли. Нет, его нельзя было упрекнуть в том, что он ничего не предпринимает, — он делал все, чтобы найти работу. Но ее не было. Он давал объявление за объявлением в газеты и потом проклинал себя: деньги оказывались выброшенными на ветер. Уже подумывал, не продать ли участок земли: за него надо платить налог. А дом, видно, ему не построить. Да и на кой черт он ему теперь! Но все же не продавал: недвижимость есть недвижимость, она придает человеку вес. Даже в объявлениях он указывал: «Имеющий недвижимость, молодой, непьющий конторский служащий ищет подходящую работу». Подходящую? О нет! Он согласен на любую работу. Но и это не помогало.

От нечего делать он решил поинтересоваться, что за страна этот Советский Союз. Надо же узнать, куда Мирья поедет. Он пошел в библиотеку и взял Большую энциклопедию. В дополнительном томе, где были последние данные, он разыскал слово «Россия». «Площадь Советской России невозможно точно назвать...» Невозможно, так и не надо: это Нийло не интересовало. Кто-то читал до него и делал пометки карандашом. Было подчеркнуто: «Национализация промышленности и нехватка сырья постепенно привели к закрытию многих заводов... Большевизм привел народное хозяйство к полной разрухе... По приблизительному подсчету, в России голодает 33 миллиона человек... Но, несмотря на все, советская власть по-прежнему удерживается...»

Ужас! Куда это Мирья едет! Нийло обычно доверял таким солидным, в кожаных переплетах, книгам, но теперь засомневался и посмотрел год издания — 1922. Придется взять что-нибудь посвежее. Поколебавшись, он решил обратиться к Танттунену: тот по своей службе обязан найти ему материалы о Советском Союзе, за это он получает зарплату. И Танттунен добросовестно выполнял то, за что ему платили: он давал Нийло книги, и парень глотал книгу за книгой.

Наконец ему опять пообещали работу и попросили зайти через пару дней. Он, конечно, пришел точно в условленное время, но его встретили сдержаннее, чем в первый раз, и сухо сказали:

— Вы, молодой человек, поступаете нечестно. Оказывается, вам уже предлагали хорошую работу в строительной компании. Но у вас не оказалось желания работать. Так что мы тоже не смеем утруждать вас. Будьте любезны, вычеркните наш адрес из вашей записной книжки.

Когда Мирья уехала в Хельсинки устраивать свои дела через советское посольство, Нийло временно выполнял ее обязанности в отделении общества. Будучи добросовестным работником, он считал, что если он получает деньги, то должен вникать в вопросы общества, которые до сих пор его ничуть не интересовали. Вернувшись из Хельсинки, Мирья с удивлением обнаружила, что Нийло взял в отделении очень много советских книг. За каждую книгу он расписывался, хотя обычно в отделении никто не соблюдал этой формальности.

...И снова весна.

Деревья только что распустились. Хрупкие, маленькие листики наполнили пропахший бензином и дымом город свежим ароматом.

Окна квартиры госпожи Халонен выходили на проспект. Вдоль него на равных расстояниях друг от друга росли клены. Мирья стояла на балконе и крошила хлеб для птиц на кормушку, приделанную к перилам. Птицы летали вокруг, самые смелые садились на перила балкона.

— Не бойтесь, маленькие, — уговаривала их Мирья. И они не боялись, но все же старались держаться на безопасном расстоянии.

Мирья отступила к двери и, улыбаясь, стала следить за птичками, быстро расправлявшимися с крошками. Потом она заметила Нийло, стоявшего на другой стороне улицы. Махнув ему, девушка показала на часы, растопырила все десять пальцев, потом подняла один палец и направила его в сторону вокзала. Нийло и так знал, что поезд прибывает в одиннадцать. Значит, еще больше часа. Пока Нийло раздумывал, Мирья успела спуститься вниз.

— Пойдем посидим на скамейке, — предложила она, перепорхнув, через улицу.

Сели. Помолчали. Потом Нийло спросил:

— Значит, ты уже уезжаешь?

— Нет еще. Она погостит у нас несколько дней.

Она, близкая Мирье и все же незнакомая женщина из великой страны, должна была сегодня приехать за дочерью.

— Ты мне хоть напишешь? — спросил Нийло.

Этого можно было и не спрашивать. Помолчав, Мирья заговорила тихим, сдавленным голосом:

— Сегодня мы поедем к нашим. Оттуда — на Алинанниеми. Ведь никто из нас не бывал там с тех пор, как уехали. Потом заедем на дачу общества. Наши рабочие собираются просить маму выступить у них, рассказать о жизни советских строителей...

Нийло все еще не мог привыкнуть, что Мирья называет мамой не Алину. Конечно, Алину не станут просить выступать с докладом. Он стал рассказывать о своих делах:

— Я думаю участок все-таки не продавать. Но если когда-нибудь сумею построить дом, то хозяйкой в нем другая не будет, обещаю тебе.

— Нийло, не давай таких обещаний, — тихо сказала Мирья и взяла парня за руку. — Но теперь я должна уйти, Нийло. Смотри...

Машина госпожи Халонен остановилась перед домом. Госпожа ездила за приемными родителями Мирьи. Алина была в длинном черном платье, в котором ходила в церковь и на похороны. Матти тоже был в черном выглаженном костюме. Правда, рукава на локтях уже блестели.

На вокзал они поехали грустные и серьезные, действительно как на похороны.

Пришел поезд. Первыми из вагона вышли какие-то молодожены. Они долго вытаскивали свои вещи. Потом появился элегантный господин, неторопливо посмотрел на часы и стал спускаться на перрон. Потом...

Мирья затаила дыхание.

Она!

Мать и дочь не нужно было знакомить... Елена Петровна застыла на месте: она увидела перед собой себя в молодости. Мирья рванулась навстречу, потом остановилась как вкопанная. Эта полная женщина с золотистыми волосами и обветренным добрым лицом так была похожа на ту мать, которая вставала перед ней в сновидениях. Да, это мама, хотя черты ее лица девушка почти забыла.

— Мирка!!!

Тоненькая девушка в объятиях матери казалась теперь в самом деле ребенком. Встречающие потупились или отвернулись: они не могли смотреть, как женщина из Советского Союза, немало пережившая, такая крепкая и сильная, плакала, не скрывая слез.

...Низкая бревенчатая избушка на лесопункте. Детская кроватка, из-за сетки которой за каждым шагом матери следили большие голубые глаза... Какая она была тогда маленькая, какая удивительно тихая. Никогда не плакала.

Почему же она теперь — взрослая — так безудержно плачет в объятиях матери?

Наконец Елена Петровна огляделась и спросила:

— Мирка, а где же...

Девушка подвела ее к Алине. Сникшая, сгорбленная Алина протянула руку с виноватым видом. Елена Петровна обняла Алину за плечи. Алина тоже обняла гостью — неуверенно, неуклюже: в Финляндии женщины при встрече не обнимаются. Но в тот момент они забыли, что одна карелка, другая — финка, — это были просто две матери. Две матери одной дочери.

Матикайнен крепко, по-мужски пожал руку Елене Петровне. Потом ее познакомили с госпожой Халонен.

Танттунен тоже был здесь. Он счел нужным обратиться к гостье с небольшой речью от имени общества «Финляндия — СССР», закончив ее словами:

— Надеюсь, что вам понравится у нас и ваша поездка послужит дальнейшему укреплению дружбы между нашими народами.

— Спасибо. Я тоже верю в это, — просто сказала Елена Петровна.

Затем Мирья, покраснев, представила Нийло, но, взволнованная, Елена Петровна не сразу поняла, кто это. Нийло так Нийло.

Женщины сели в машину госпожи Халонен, мужчины с Танттуненом — в машину общества. Мирья взяла мать под руку:

— Сейчас мы поедем к госпоже Халонен, потом к ним, — она кивнула в сторону Алины, сидевшей впереди.

По дороге Алина обернулась к девушке:

— Мирья, сумка у тебя или у отца?

— У него.

Этот разговор, сам по себе ничего не значащий, вызвал у госпожи Халонен неприятное чувство. Как тяжело теперь Мирье! В присутствии двух матерей ей нельзя ни одну из них называть мамой. А Матикайнена она привыкла называть отцом. Да и гостья тоже в затруднительном положении: как звать дочь, Миркой или Мирьей?

У госпожи Халонен остановились ненадолго. Как только Елена Петровна помылась и переоделась, поехали в ресторан, где Танттунен от имени общества дал в честь гостьи завтрак.

Это был тот самый ресторан, где год назад Айно Андреевна сидела с Павлом Ивановичем и господами Халонен. Певец узнал госпожу Халонен. Заметив, что на столике появились финский и советский флажки, он запел:

— Мог бы он выбрать что-нибудь и получше, — заметила госпожа Халонен и пояснила гостье: — Здесь знают много советских песен.

Когда у них взяли заказ, госпожа Халонен спросила:

— Госпожа Айно писала, что вышла замуж. Вы знаете ее мужа?

— Знаю, — коротко ответила Елена Петровна, — начальник нашей стройки.

После завтрака все вместе поехали к Матикайненам. Когда госпожа Халонен, Танттунен и Нийло ушли, впечатление было такое, что в доме осталась одна семья. Сидели, не зажигая света, в легком сумраке весенней ночи, и вспоминали прошлые годы, словно всегда и везде были вместе. Да, нередко они и были вместе, хотя их отделяла граница. Старшие вспоминали, а Мирья слушала.

Наверно, многое у них случилось в одно и то же время. Елена Петровна с маленькой Миркой на руках покинула избушку на лесопункте и отправилась в дальнюю дорогу, а Матикайнен сбежал из своей роты, направлявшейся на фронт. Наверно, в тот день, когда Мирья с матерью попали под бомбежку, на Матикайнена уставились три черных зрачка автоматов, и его поймали. Елена Петровна очутилась в госпитале. Был темный осенний вечер, завывал ветер, дождь шумел в лесу, а она смотрела на потолок и думала: «Война взяла все — и Мирку, и Колю». В госпитале она узнала о смерти мужа. Видимо, в такой же ненастный вечер госпожа Халонен привезла маленькую Мирку на Алинанниеми.

— Мирья не помнит тех времен, — вздохнула Алина. — Попила она тогда молочка, отогрелась и заснула.

Елена Петровна смотрела на Алину растроганная: шла война, а эта женщина заменила мать ребенку, которого привезли из страны противника. Нет, она не, имеет права ревновать, она должна всю жизнь быть ей благодарна.

— А кто же я теперь, Мирья или Мирка? — спросила девушка, глядя то на одну, то на другую мать.

— А какое имя тебе самой нравится? — вопросом ответила Елена Петровна.

— Конечно, я привыкла, что меня зовут Мирья, но...

— Я думаю, пусть так и останется, — перебила Елена Петровна, — на память о добрых людях, которые тебе дали это имя.

— Это госпожа Халонен, — сказала Алина. — Давайте, говорит, переделаем чуть-чуть, на одну букву, чтобы оно легче звучало на финский лад.

Утром на машине госпожи Халонен поехали на Алинанниеми. Матикайнена с ними не было: его отпустили с работы только на один день.

Елена Петровна уже знала, что официально мыс именуется Каллиониеми, но сказала, что для нее приятнее будет звать его Алинанниеми. Паво Хеврюля, купивший, оставил себе поля, а дом с небольшим участком земли продал бывшему пастору, который ушел уже на пенсию.

— Человек он неплохой, наш пастор, — вспоминала Алина. — Хотя Матти его и не любил. Да, конечно, было время, наш пастор ратовал за войну.

Пастор, постаревший и седой, но по-прежнему прямой и осанистый, был предупрежден о приезде гостей. Он встретил их на дворе и поспешил открыть дверцу машины.

— Как приятно видеть людей из далеких краев! — говорил он, с достоинством приветствуя гостей. — А эти близкие гости совсем забыли меня, старого слугу господа. Да, да, может быть, на то воля божья. Будьте добры, дорогие гости, входите, входите.

Но гости не спешили в дом, они стояли и озирались по сторонам. Чужим, совсем чужим показался Алине ее мыс. Дом был обшит и покрашен. Хлева вообще не стало. Амбар приспособлен под летние комнаты. Колодца с воротом тоже не стало, Алина и Мирья только примерно знали место, где он находился. Деревья сохранились. И тропинка, идущая на берег, и банька, и старая, раскидистая сосна около нее. Правда, баню тоже основательно переделали.

Мирья прошла по берегу к концу мыса. Другие шли следом. Нагромождения камней и скал сохранились такими, какими Мирья видела их в детстве, какими они стояли тысячелетиями. Как и прежде, с криком кружились чайки, но Мирью они уже не узнали. По спокойной глади Хаапавеси скользил белый пароход, неслись моторки. И старая сосна на конце мыса тихо шумела, хотя стояла безветренная погода.

Мирья опустилась на камень около сосны и уставилась на простор озера.

— Как здесь красиво! — сказала Елена Петровна.

Девушка сидела неподвижно, потом стала вполголоса напевать:

Вдруг глаза ее наполнились слезами. Мать успокаивала ее:

— У нас в Карелии тоже очень красивые места, Мирья. И они снова будут для тебя родными.

Тем временем в доме пастора накрыли на стол. За кофе хозяин разговорился:

— Так у вас в Советском Союзе и церкви еще остались? Даже не верится: пишут всякое. Русское духовенство, кроме всего прочего, насколько я понимаю, всегда отличалось невежеством и дикостью. Другое дело — финское духовенство. Это люди образованные, они служат делу просвещения. Помощь страждущим всегда была нашей первой обязанностью. Правда, госпожа Халонен? И мы всегда выступали против войн и насилия, — продолжал пастор.

В ответ Алина заметила:

— До чего же у вас хороший кофе, господин пастор!

Мирья показала матери на часы, хотя они особенно не торопились. Гости поблагодарили нового хозяина мыса за гостеприимство. Второй раз Мирья прощалась с Алинанниеми. Второй и последний. Тогда она оставила мыс близким, родным — теперь он казался ей чужим, неприветливым. По дороге она думала, что если бы они не побывали здесь, то, наверное, она больше тосковала бы по этим местам. Алина тоже покидала мыс навсегда. Что ей здесь теперь делать? Кайсу-Лену и ту уже увезли. Наверно, и избушка ее не сохранилась.

Ведя машину, госпожа Халонен извинилась перед гостьей, что муж не может познакомиться с ней: «Дела». Язык не поворачивался сказать эти слова: ведь это была неправда. Она сама предлагала мужу пригласить Елену Петровну в гости, но тот удивился:

— Зачем? Не стоит. Она здесь в частном порядке, а не как официальное лицо.

У скалы, отделяющей Алинанниеми от остального мира, стоял Нийло с велосипедом. Конечно, в этом не было ничего особенного. Он знал, что Мирья поехала сюда, но стеснялся поехать в одной машине. Мирья, увидев его там, где они обычно расставались, вдруг сжалась в комок.

Госпожа Халонен молча остановила машину, Елена Петровна посмотрела удивленно. Мирья открыла дверцу и вышла на дорогу.

— Когда за тобой приезжать? — спросила госпожа.

— Я скоро, совсем скоро.

Машина скрылась за скалой. Нийло машинально крутил руль велосипеда:

— Я вспомнил это место и вот...

Мирья заговорила отрывисто, глухо:

— Нийло, ты слушай меня, не перебивай... Нийло, милый, не надо, умоляю — больше ни слова. Ты мужчина, ты должен быть сильнее, умоляю тебя, ни слова!.. Понимаешь, если я буду рыдать, если я буду колебаться — ты помоги, ты же мужчина. Ну нет, только не перебивай. Ничего не говори. И пойдем. Вот так, рядом. Хорошо? Смотри, тучи. Наверно, будет дождь. Ну, идем, Нийло...

Машина Халонена остановилась неподалеку от моста, на котором когда-то стояли Мирья и Нийло. Елена Петровна, Алина и госпожа Халонен сидели на траве. Увидев их, Мирья шепнула Нийло:

— Ну вот видишь, как хорошо, вот так! Ты меня понял, ты — волевой. Вот так. А теперь поезжай, вечером увидимся. Ну, поезжай.

Елена Петровна уловила состояние дочери по выражению ее лица. Она взяла ее под руку и повела по дороге. Шли молча. Потом она сказала:

— Тебе тяжело, Мирка, Мирья? Может быть... Ты все окончательно решила?

Мирья, не глядя на мать, старалась казаться беззаботной:

— Ничего, мама, мы тут с Нийло... Я знаю его с детства. Вообще он хороший человек. Я обещала вечером встретиться с ним.

Елену Петровну пригласили к себе строители. Иокивирта категорически возражал, а потом ему пришлось согласиться. Правда, на том условии, что сопровождать гостью будет он лично.

Елена Петровна ничего об этом не знала. Ей, наоборот, понравилась учтивость, с какой финский коллега встретил ее и водил по недостроенному зданию. Иокивирта был любезен даже с Мирьей:

— Мы всегда рады видеть здесь нейти. Как жаль, что нейти покидает нас навсегда.

Глядя в упор на инженера, Мирья отрезала:

— Здесь на стройке действительно есть люди, которые всегда относились ко мне дружески. Их, конечно, я буду вспоминать добрым словом.

Иокивирта поспешно обратился к Елене Петровне:

— Госпожа случайно не помнит, как в Советском Союзе рассчитывают прочность на давление пористого цемента?

Оказалось, что госпожа помнила, притом не случайно: недавно на сессии заочников в строительном институте она сдала экзамены. Правда, Елена Петровна плохо знала принятую в Финляндии терминологию, но видимо, поэтому она с таким интересом стала расспрашивать инженера о различных технических подробностях. Иокивирте пришлось туго. У него был большой практический опыт, но теорию он позабыл. Кроме того, Елена Петровна изучала строительное дело на русском языке, и многие термины в ее переводе инженер, как ни силился, не мог понять. Танттунен пытался помочь, но он не был специалистом.

По окончании смены рабочие собрались во дворе. Иокивирта объявил и-м:

— Наша гостья любезно согласилась рассказать, как строят в Советском Союзе. Я думаю, госпожа понимает, что нас интересуют не политические мотивы. Мы строители, и только.

Елена Петровна вначале вкратце остановилась на том, сколько построено в Карелии после войны и какие перспективы открывает семилетний план. Потом стала рассказывать о своей работе. Нийло — он тоже пришел сюда — слушал и удивлялся: «Когда она все это успела?»

Заканчивая, Елена Петровна сказала:

— У нас тоже есть свои трудности. С одними справляемся быстро, другие преодолеть нелегко.

— Вы не могли бы уточнить! — попросил Иокивирта.

— Например, нехватка рабочей силы, — охотно ответила гостья. — Планы большие. Хотелось бы построить очень много за короткий срок, но мало людей. Народ-то у нас небольшой, всего каких-то двести миллионов.

Грянул дружный смех. Широкоплечий строитель проб сил в ответ:

— А у нас в Финляндии народу даже слишком много. Чуть ли не пять миллионов.

Потом посыпались вопросы — о заработках, о социальном обеспечении, о медицинской помощи...

Иокивирта, морщась, слушал вопросы и попытался направить беседу в другое русло:

— Скажите, госпожа, правда, что Советский Союз отказался от идеи мировой революции? И не в том ли причина, что эта идея не нашла отклика в других странах.

Иокивирта победно обвел взглядом рабочих: ну, что она скажет! Гостья пожала плечами:

— Вы сами задали политический вопрос. Ну хорошо, я отвечу. У нас никто не отказывался от этой идеи. Мы верим, что во всех странах победит коммунизм. Но мы не собираемся никому его навязывать. У нас нет ни времени, ни желания носиться по белому свету и делать революцию за других. Сами сделаете. Могу даже сказать — когда.

— Мы? — рассмеялся Иокивирта.

— Когда в нашей стране будут отменены деньги, когда каждый получит еду, одежду и все другие блага сколько душе угодно, независимо от того, какую работу он выполняет, то думается, что и господин Иокивирта будет за коммунизм...

Все засмеялись, и ей пришлось сделать паузу. А Нийло с грустью думал: «Нет, Мирья не вернется». Елена Петровна продолжала:

— Мы в Советском Союзе делаем мировую революцию у себя, делаем ее тракторами, башенными кранами, буровыми машинами, маслом, молоком. Мы не против, если другие захотят укреплять этим оружием капитализм...

«Мирья, конечно, останется у матери», — все больше убеждался Нийло.

— Нам нужен мир, — продолжала гостья. — Но мы не боимся войны. У нас хватит силы проучить кого угодно, если придется. Но тут получается то же, что с одной хозяйкой, у которой сбежало молоко, пока она давала взбучку соседнему сорванцу, забравшемуся в огород воровать репу. Хозяйке пришлось начать все сначала. Так и нам в Карелии уже не раз приходилось начинать все сначала. У вас, вероятно, знают об этом?

— Да, бывали мы там, — протянул кто-то.

— Ходили за репой, — уточнил другой.

— И как положено, нам всыпали, — добавил третий, тоже обладавший хорошей памятью.

«Мирья останется там навсегда», — окончательно уверился Нийло.

...Суббота. Последний вечер. Решили провести его на даче общества. Моторка режет спокойные воды озера. Мирья задумчиво смотрит вдаль. Нийло хочет что-то сказать:

— Смотри, Мирья...

Девушка берет его за руку.

— Не говори ничего. Давай смотреть вместе. Только без слов.

Солнце еще не зашло. Высоко над домиками общества развеваются рядом два флага — финский и советский. Елена Петровна не удивилась, она просто сказала:

— Красиво!

Баня истопилась. Первыми пошли мыться женщины. Когда они начали раздеваться, Елена Петровна, улыбаясь, сказала Алине:

— Если мы не обнаружим сейчас под лопаткой у Мирьи рубец, то она твоя. Она в детстве упала со стола.

Алина ответила:

— Он на месте, куда он денется, рубец-то?

И рубец действительно оказался на месте.

Когда помылись мужчины в бане, все собрались в столовой. Людей сегодня приехало больше, чем обычно.

Танттунен постучал ложкой по чашке, встал, кашлянул и начал речь:

— Поскольку этот вечер останется в памяти у всех присутствующих, уместно будет сказать несколько слов нашей дорогой гостье Елене Петровне, или, говоря по-фински, Хелене. Мы отдаем тебе Мирью, которая всем нам дорога как родная дочь. Пусть она будет в Советском Союзе посланцем мира из Финляндии.

Мы, финны, такой народ, который отвечает за свои дела. Мы когда-то лишили Мирью отца, разлучили' её с родиной и матерью. Теперь мы возвращаем ее. Какой мы ее сумели вырастить, сама увидишь, Хелена. Это такая девушка, что быстро покажет себя. Мирья вправе вспоминать нас недобрым словом за то, что мы ей сделали в детстве, но, надеемся, она не забудет и того хорошего, что мы старались сделать для нее потом. Жизнь финской молодежи — отнюдь не танцы и розы, но твою дочь, Хелена, мы старались, сколько было в наших силах, оберегать от всяческих невзгод — от безработицы, нужды и прочего такого. Не так ли, Матикайнен? Как ты думаешь, Мирья?

Мирья сидела взволнованная, раскрасневшаяся между Еленой Петровной и Алиной. Танттунен продолжал, глядя на них троих:

— Война многих матерей лишила детей. У многих детей отняла мать, но у Мирьи — две матери. Вот сидит Алина Матикайнен. Она — человек далекий от политики. Она обыкновенная финская женщина. Прежде всего — мать. Она была Мирье хорошей матерью, и Мирья была для нее единственным ребенком. Этого девушка не должна никогда забывать. Вот сидит Матти Матикайнен, честный финн, немало хлебнувший лиха в этой жизни. Он был Мирье хорошим отцом. Это он научил ее понимать жизнь и любить родину, другую страну, которая не является родиной Матти Матикайнена. Это — честно с его стороны, если принять во внимание, что сам Матти больше всего любит свой мыс, свою страну, Суоми. Да и других Мирья, надеюсь, не забудет.

Танттунен заметил Нийло. Что-то надо и парню сказать.

— А вот Нийло, наверно, немного недоволен, но что поделаешь, если так получилось. Он долго скитался без работы. Я могу объявить, что теперь для него есть работа, если, конечно, он сам пожелает. Я предлагаю ему место Мирьи в нашем отделении общества. По-моему, парень подойдет. Внутренние дела Финляндии не касаются нашего общества — парень тоже не хочет знать о них. А что касается дружбы с Советским Союзом, то, я заметил, он начинает понимать, как это важно. И теперь, когда Мирья уезжает в Советский Союз, не будет ли это еще одним стимулом для парня укрепить дружбу с соседом.

Все засмеялись, захлопали. Нийло растерянно поднялся, раскланялся всем и, запинаясь, ответил:

— Я... принимаю предложение... с радостью. И обещаю быть таким же честным в своей работе, как старался быть до сих пор. Может быть, общество поможет мне когда-нибудь побывать в Советском Союзе?

Опять долго смеялись. Танттунен ухмыльнулся:

— Почему бы и нет. И, наверно, Мирья тоже еще побывает у нас. — И он закончил речь: — Пусть Мирья вернется в Советский Союз, как птица — вестница мира из Финляндии. Передай там на своей родине, что мы, финны, тоже хотим мира и зорко стоим на страже его. Финны любят труд и родину. Нам не нужно ничего, кроме этого полуострова, который мы называем Суоми. И мы сохраним его, если сохранится мир и дружба. Вот наша позиция в этом вопросе, так и скажите там у себя, Хелена и Мирья...

Елена Петровна не готовилась к ответной речи, но что- то нужно было сказать. Она коротко поблагодарила:

— Спасибо на добром слове, дорогой друг. Признаться, было время, когда я относилась к финнам с неприязнью. Мне, как и всем карелам и другим народам моей страны, пришлось пережить тяжелые годы. Но не будем вспоминать о них. Намного прекраснее знать, какие хорошие друзья мира здесь живут. Разве мне забыть то хорошее, что Мирья получила от Алины и Матти и от всех вас!

— А как Мирья начнет там новую жизнь? — громко спросил Нийло и покраснел.

— Отсюда мы поедем в Москву, — ответила Елена Петровна. — Потом совершим поездку на теплоходе по Черному морю и посмотрим юг. Заедем в Ленинград, в Петрозаводск и в Туулилахти...

«Неужели Мирья никогда не заглянет сюда?» — думал Нийло.

— ...Потом я увезу ее в тайгу. Пусть увидит своими глазами, что сотворение мира еще далеко не закончено. Что и на ее долю работы осталось.

— Какой ужас! — воскликнул парень.

— Да, да, в тайгу. Сегодня там тайга, завтра ее не будет. Такова наша жизнь. Пусть Мирья немного обживется, привыкнет, научится русскому языку, а потом пойдет учиться. Выбор большой — на кого только захочется. Остальное в жизни зависит от нее самой. Вот все, что я могу обещать.

Госпожа Халонен уступила свою комнату Елене Петровне и Мирье. Девушка настояла, чтобы и Алина ночевала с ними. Так втроем они и провели эту последнюю ночь.

Утро выдалось солнечное. Пили кофе. Наступило время подъема флагов. Танттунен подошел к Елене Петровне, тихо сказал:

— А что, если ты поднимешь наш флаг, а я — ваш?

Елена Петровна внутренне вздрогнула. Она, гражданка Советского Союза, член Коммунистической партии, поднимает государственный флаг капиталистической страны?

— Или как думаешь? — спросил Танттунен. — Если это неудобно, то, конечно...

Бывают минуты, когда человек спрашивает совета только у своей совести, как у своей страны, у своего народа. Она ответила:

— Хорошо.

Подъем флага в Финляндии — необычайно торжественная церемония. Все собрались к флагштоку и вдохновенно запели:

Дом мой стоит среди сосен могучих...

Елена Петровна впереди, Танттунен за ней вышли во двор, неся флаги на руках. Про себя Елена Петровна усмехнулась: «Чего только не бывает?», но тут же ее охватило радостное чувство. Она знала, что делает.

Они прикрепили полотнища к кольцам и стали медленно, торжественно поднимать их за веревку вверх.

Елена Петровна не знала, принято ли здесь говорить в такие минуты, но она должна была сказать несколько слов. Это заодно была и ее прощальная речь.

— Дорогие друзья! Трогательно видеть, как вы любите свою страну и свой флаг. Любовь к родине украшает каждого человека любой страны. Мне это чувство тем более понятно, что для меня самое дорогое в жизни — это моя страна, Союз Советских Социалистических Республик и красное знамя с серпом и молотом. Где бы я ни была, что бы ни делала, я стараюсь делать все на благо родины. Я поднимала сейчас флаг Финляндии, думая о моем народе, о моей стране. Я хотела показать вам на деле, чего мы хотим, хотя здесь я и не являюсь официальным представителем. Моя страна хочет, чтобы над Финляндией развевался финский флаг, чтобы флаги всех стран развевались дружно, рядом, вот так... Пусть и народы живут так же дружно!

К ней подходили люди, жали руки, одни молча, другие со словами:

— Кийтос, спасибо, Хелена!

На вокзал принесли гору подарков, сувениров. Широкоплечий строитель протянул Мирье увесистый пакет- — Возьми на память от наших ребят. И не забывай нас.

Ну, будь здорова. Что ты так запечалилась? Всего хорошего!..

Поезда ни в какой стране не ждут, пока люди напрощаются вдоволь. Так и теперь — сумели только пожать руки, обняться, дать еще раз обещание, что обязательно напишут и будут помнить. Даже слезы не успели вытереть...

Поезд тронулся.

На перроне остались: Алина, еще более сутулая, постаревшая; Матти, как всегда прямой и полный сил; госпожа Халонен, печальная и задумчивая; Лейла, необычайно притихшая; Нийло, испуганный и растерянный; Танттунен, весь высохший, но крепкий; строители, дружески машущие...

Мать и дочь стоят на ступеньке вагона и машут в ответ.

На душе у Елены Петровны была беспокойная радость и тихая грусть, какая обычно приходит в такие минуты, когда встретишь новых, хороших людей, успеешь привязаться к ним — и вот уже настает пора расставания. А Мирья... Она смотрела затуманенными глазами на перрон, и, по мере того как он удалялся, в груди ее что-то поднималось, росло. Поезд шел все быстрее, быстрее. Еще немного — и перрон с махавшими людьми скроется за поворотом. И тогда Мирья вдруг с ясной болью осознала, что произошло: она покидает их навсегда. Навсегда! Еще секунда, Алина — Мирья видела уже только ее — исчезнет за поворотом и...

— Ма-а-ма!..

Елена Петровна вздрогнула, похолодела: она второй раз слышала этот полный отчаяния крик. Первый раз — на дороге, когда засвистели бомбы. Тогда Мирье было три года и она звала ее. А теперь Мирья кричала не ей.

Мирья всем телом рванулась назад, вслед убегающему перрону. Она упала бы со ступенек и разбилась, если бы Елена Петровна не успела удержать ее. И Мирья прильнула к груди матери, ее родившей, настоящей матери, сильной, крепкой.

— Успокойся, Мирья. Я понимаю тебя, доченька. — И Елена Петровна гладила ее по пушистым волосам, словно маленькую. — У тебя будет новая жизнь, большая, интересная. Вот увидишь. Все будет хорошо, Мирья.

Девушка выпрямилась — люди смотрели на них с любопытством — и вошла в вагон.

Если бы ей пришлось снова принимать то же трудное решение, она, не колеблясь, поступила бы точно так же, как уже поступила. Только очень уж печальной осталась на перроне мама, ее вырастившая, такая навеки близкая и родная.

Весна была в разгаре. В поднебесье заливалась маленькая птичка с белыми полосками на крылышках. Она пела и суетилась, собирала сосновые и еловые иглы, травинки. Она строила гнездо для своих птенцов.

И никакого ей дела не было до того, что внизу по лесам проходила какая-то просека — линия, которая отмечена на всех картах мира красной полосой.

Хельсинки — Петрозаводск, 1958 — 1960