Возвращаюсь на табор настороженным. Трофим заботливо кормит Василия, уговаривает того съесть тушёнки. Вот и хорошо. Но я не должен успокаиваться, не должен доверять ему.

Утро сдирает с угрюмых скал ночной покров, обнажая глубину каньона. Где же кулички – предрассветные звонари? Почему молчат лесные птицы, не плещется на сливе таймень? Неужели и это утро не принесёт нам облегчения! Какую дань ещё ждёт от нас Мая?

Река угрожающе шумит в отдалении. Теперь меня тревожит вопрос: что делать с Трофимом – доверить ли ему корму? Это надо решить сейчас, до отплытия. Вот когда мне нужен был бы Василий!

Небо хмурое, холодное, в свинцовых облаках. Я укладываю багаж. Трофим налаживает вёсла. Вижу, он не может сообразить, как подогнать их к рогулькам. Нет, не тот Трофим…

Когда всё было готово к отплытию, мы переносим Василия Николаевича на плот. Устраиваем ему повыше изголовье. Собаки, не ожидая команды, занимают места. На опустевшей галечной косе догорает костёр. Последний раз осматриваю стоянку, принесшую нам столько радости и столько горестных переживаний. Что-то будет?..

Собираю остатки мужества. Становлюсь на корму, беру в руки скошенный край весла.

– Отталкивай! – кричу я Трофиму.

– А почему вы на корме? – удивляется он.

– Сегодня моя очередь, иначе с тобою никогда не научишься управлять плотом, – отвечаю я спокойно, стараясь не выдать своего замысла.

– Тут не место учиться, тем более что с нами больной Василий. Переходите на нос. – И он, поднявшись на плот, твердой поступью человека, уверенного в своей правоте, подходит ко мне, берётся за весло рядом с моими руками.

Наступила напряженная минута. Мы стоим почти вплотную друг против друга, крепко сжимая весло. Оба молчим. Оба неуступчивые, как враги. Я ловлю его взгляд. В нём что-то дикое, вдруг напомнившее мне того хромого беспризорника, что за дорожным кюветом с финкой в руке защищал Хлюста. Сделай я сейчас какой-то жест, брось одно неосторожное слово – и случится ужасное. Таким я его не видел с тех первых дней нашей встречи.

– Ладно, Трофим, после сменишь меня, а сейчас не упрямься. Отталкивай! – И я чувствую, что играю уже на последней струне.

Василий Николаевич слышит нашу размолвку, умоляющим взглядом смотрит на Трофима.

– Плот поведу я! – И по его побагровевшему лицу высыпали стайками рябины.

– Сейчас же сойди с кормы, или…

– Что – или! Договаривайте до конца.

Наши взгляды сошлись в момент, когда взрыв казался неизбежным. Что прочёл он на моём лице: гнев, угрозу, или, может быть, ему вспомнились наши давно сложившиеся отношения, не терпящие никаких противоречий? Это или что-то другое вдруг потушило в нём бурю. Он сразу как-то расслаб, руки свалились с весла. В глазах запоздалый протест. На лице досада, смешанная с обидой, что его не поняли и что он подчиняется только потому, что щадит меня. «Бедный мой Трофим, как ты далёк от истины! Узнаешь ли ты когда-нибудь причины этой нелепой стычки?» – подумал я горестно.

Он отталкивает плот, становится на нос, и наше суденышко, покачиваясь от ударов вёсел, выходит на струю. Я чувствую себя окончательно опустошённым. Хмурое утро ничего хорошего не предвещает. Сыро и мерзко в щели.

Мутный поток легко и плавно несёт плот. За первым кривуном Мая сворачивает на северо-восток. Уходят ввысь мраморные скалы. Изящные колонны, потемневшие от времени, поднимаются до самой вершины, и там, где-то в поднебесье, их лохматые края устилают серое мокрое небо. Бесчисленные шпили, пилястры, ниши, зубцы на всех гребнях напоминают величественное сооружение, созданное самой природой. Над водою, ещё не посветлевшей, реет голодная скопа, да где-то на берегу стонет кулик.

За скалою минуем перекат. Не могу смириться с мыслью, что наши отношения с Трофимом нарушились – впервые за столько лет. Не могу без боли видеть его повернувшимся ко мне спиной. Не знаю, каким ключом открыть вход в его душу.

Как проста была наша жизнь, когда мы, сколотив своё судёнышко, отправлялись в путь! Хотя нет, жизнь и тогда не была простой, а дела – лёгкими. Теперь же она стала слишком сложной. Мы продолжаем балансировать на грани катастрофы. Неужели, чёрт побери, друзья нас похоронили, не торопятся с поисками, знают, что утопленники в холодной воде всплывают на поверхность не раньше, как недели через две-три? Нет! Они где-то тут, за ближними кривунами, за высоченными стенами голубых утёсов, идут навстречу нам.

Река продолжает проделывать сложные петли, расчленяя глубокой щелью отроги. Никаких признаков, что где-то близко раздвинется теснина и мы вырвемся на равнину. Как долго и безнадёжно тянется наш путь по зыбкой текучей дороге! Ещё бы выиграть день, только день! На большее у меня не хватит сил, сойду с ума. Эта мысль прочно обосновывается в голове.

За очередным поворотом Мая потекла спокойнее. Я подсаживаюсь к Василию Николаевичу. Он всё ещё встревожен нашей размолвкой с Трофимом. Ему-то, бедняжке, каково!

К нам подходит Трофим. Виновато переступает с ноги на ногу. Затем присаживается рядом, кладет свою правую руку мне на колени. Этот молчаливый жест растапливает наши сердца, и мы снова близкие.

Мне почему-то вдруг показалось, что мы дети, что наш путь – всего лишь игра в путешествие, а стычка была заранее придумана для эффекта. Ах, если бы это было так!

Ко мне возвращается профессиональное любопытство. Снова глаза ищут по просветам скал водораздельные вершины, определяют проход. Память отбирает более характерное, с чем придётся столкнуться подразделениям экспедиции при проведении работ.

А работать здесь, видимо, придётся. У меня даже после стольких неудач нет оснований отказаться от них. Право же, всё то, что мы претерпели, а претерпели мы поистине много, не убеждает нас в недоступности Маи. Скорее всего это результат наших ошибок, результат того, что совсем не знаем режима реки. Всё, с чем мы здесь столкнулись, поражало нас внезапностью, и от этого щели, перекаты, крутые откосы скал казались преувеличенными. На самом же деле всё это не так уж страшно.

Те, кто пройдёт по Мае позже, учтут наши промахи, неудачи. И хотя путь по этой реке всегда будет опасным, но он уже не будет изобиловать неожиданностями.

Растительность ущелья куда беднее тех мест, где нам пришлось побывать в этом году. Уж если и есть зелень там наверху, над нами, то очень скудная. Здесь же, в глубине ущелья, больше камень и мхи. Деревья растут чаще в одиночку, подкарауливая жадным взором солнце, так редко заглядывающее в щель. Цветов мало. Даже в самые жаркие дни лета постоянно чувствуется сырость земной глубины, и вода в Мае настолько холодная, что купаться в ней можно только ради спорта или по нужде, как делаем мы.

– Смотрите, кабарга! – кричу я. Она стоит на самом краю отвесного обрыва. С высоты ей видна значительная часть ущелья, плот на реке и, вероятно, слышен наш говор. Несколько минут она стоит неподвижно, как изваяние, наблюдая за нами. Находясь от нас за рекою и на такой значительной высоте, она, вероятно, считает себя вне опасности. Как же она ошибается!

Кабарга, удовлетворив любопытство, начинает кормиться. Она пробирается по узким прилавкам, цепляясь крошечными копытцами за самую ничтожную шероховатость отвесных скал и на ходу срывая макушки ягеля. Иногда она делает совершенно бесстрашные прыжки над пропастью, чудом удерживаясь на малюсеньких выступах, площадью в детскую ладонь, словно демонстрируя перед нами свою изумительную ловкость.

Вот она затяжным прыжком бросает себя вниз, падает четырьмя копытцами, собранными вместе, на острие утёса и, поворачиваясь всем телом то в одну, то в другую сторону, запускает свою продолговатую мордочку в трещину, чтобы достать щепотку зелени. А сама ни на минуту не забывает про опасность, окидывает взором то ту, то другую часть ущелья и не выпускает из поля зрения нас.

С замиранием сердца мы следим за каждым её движением. С каким удивительным равнодушием к пропасти это животное проделывает свои бесстрашные прыжки!

Собаки тоже пристально следят за кабаргой. В их позах, на их мордах любопытство, но не больше, точно они понимают, что животное для них недоступно среди этих скал. И только когда до слуха долетает шорох падающих камней из-под ног кабарги, собаки вдруг все разом вскакивают, и в их глазах вспыхивает злой огонёк.

Уровень воды падает. Обнажаются перекаты. Путь опять становится опасным. Будет ли когда-нибудь конец этой щели? Не опоясывает ли она замкнутым кругом всю землю?

Я всё ещё не могу отделаться от ощущения какой-то скованности, не могу довериться мыслям, что Трофим здоров. Если бы навсегда растаял тяжёлый комок, что засел у меня где-то внутри! Пусть вернётся к нам прежнее доверие, и тогда для нас не останется препятствий на пути к жизни. А к ней мы должны вернуться, непременно вернуться…

– Не кажется ли вам, что ущелье становится просторнее? Видите просвет? – кричит Трофим.

Я смотрю направо, куда он показывает рукою, и дивлюсь: в узкой прорехе береговых отрогов, далеко-далеко виднеются горные кряжи, щедро политые солнечным светом. Они напоминают вздыблённые волны разгневанного океана. Кажется, прошла вечность с тех пор, как нам открывалась даль.

Бросаю весла, подбегаю к Василию Николаевичу.

– Горы видишь? – кричу вне себя от радости.

Он долго вытягивает шею, я помогаю ему приподняться.

– Скоро устье? – спрашивает больной.

– Ну, конечно! Это виднеются хребты над Удою.

Он смотрит на меня, не верит словам.

– Да, да, Василий, скоро конец мучениям! Тебя сразу отправим в больницу, – говорю я вне себя от радости.

– Ты думаешь, меня вылечат и я буду ходить?

– Конечно, вылечат! Ноги же у тебя целы. Всё уладится, и зимою мы с тобой погоняем на лыжах зверей.

– Нет уж, ищи себе другого спарщика, в тайгу мне не вернуться, – говорит он с горечью.

Густая лиственничная тайга закрывает просвет, и горные кряжи исчезают, как видение. Снова нас охватывает ощущение земной глубины. Мы убеждаемся сначала с удивлением, затем с горечью в том, что река свернула от просвета и уносит нас в противоположную сторону.

На курчавых вершинах скал лежит серое барашковое небо, бесприютное и холодное.

В этой щели никогда не бывает тишины, всё гудит: воздух, стены, овражки. А когда в этот гул врывается ветер, когда завоют скалы, здесь творится что-то невообразимое, ад кромешный! В таких ущельях только зимою, в лютые сибирские морозы, когда обмелевшую реку скуёт ледяной кожух, наступает безмолвие, такое безмолвие, в котором слышно бывает даже шорох падающего снега. А если в это время случаются обвалы, то они потрясают ущелье, словно залп тысячи орудий.

Я давно потерял счёт кривунам, не знаю, где север, где юг. Но теперь с нами надежда. Мы видели далекий горизонт, верим, что этот сложный путь ведёт к нему. Верим, что где-то близко за поворотом нас наконец-то вынесет река к давно желанному простору.

Каждая минута проходит в остром ожидании перелома. Неужели мы плывём по щели рядом с широким просветом?

– К берегу! – кричу я, наваливаясь на весло.

Впереди, у края поворота, во всю ширь реки показалась длинная шивера, прикрытая пенистыми волнами. Мы причаливаем к берегу. Я бегу вперёд посмотреть шиверу. Вода у первых камней вдруг поднимается валом, откидывается назад, точно испугавшись крутизны. Опасность ниже – там, где весь поток собирается в двадцатиметровую струю и рассекается пополам угловатым обломком. Но по обе стороны проход свободный.

Мы привязываем к плоту покрепче груз, подтыкаем под ронжи верёвки, запасные шесты и укладываем поверх больного. Он молчит, как покорный немой. Я отвязываю собак на случай неприятности, пусть сами распорядятся собою.

Трофим прячет свой взгляд от меня. Он привязывает к грузу капюшон от спального мешка, в котором лежит расслабленное тело Василия Николаевича, и не может завязать морской узел. Я слежу за ним, удивляюсь. Неужели забыл, как это надо делать?! Да, не может вспомнить, тычет концом не с той стороны в петлю, тянет, узел не вяжется, но он упрямо повторяет одно и то же.

– Тебе помочь?

– Чертов узел, кто его придумал! – И Трофим зло выругался.

Я вижу, как он опять не в ту сторону делает петлю, не так держит конец. Узла не получается. Он в гневе отбрасывает верёвку, мрачным уходит на нос к веслу.

Привязываю капюшон спального мешка к грузу: так Василия Николаевича не снесёт волна, даже если засядем в бурунах. Проверяю, всё ли убрано. Беру шест, отталкиваюсь от берега. Теперь надо торопиться выбраться на середину реки. Но как только Трофим увидел близко впереди беснующиеся волны, вдруг, точно испугавшись, не в такт зачастил веслом, отводит от струи нос.

– Ты что делаешь? – кричу я изо всех сил.

Но Трофим не слышит. А плот подхватило течение. Только теперь, с безнадёжным опозданием, я окончательно убеждаюсь, что на носу стоит ненормальный человек. Течение несёт нас в горло шиверы. Уже вытыкается камень. Не успеваю осмыслить положение. Трофим изо всех сил гребёт веслом, тужится развернуть плот поперёк реки, бесстрашно ведет его на гибель.

В последний момент я бросаюсь к нему, ещё хочу выровнять нос. Перед лицом опасности сила человека неизмеримо возрастает. С дикой беспощадностью хватаю Трофима сзади, отбрасываю от весла. Но уже поздно: от удара о камень лопается пополам крайнее бревно. Мы все удержались на плоту. Разгневанный Трофим ловит меня сильными руками сумасшедшего…

Мне не вырваться, и мы схватываемся как враги.

Всё это кончилось бы плохо, но Трофим поскользнулся, не удержался на ногах и, падая, ударился головой о бревно. Сразу стих в нём гнев, руки расслабли, только губы ещё продолжали выбрасывать несвязные слова.

– Свяжи его, иначе он всех погубит, – слышу голос Василия Николаевича, наблюдавшего за нашей схваткой.

Я выдёргиваю из груза спальный мешок, укладываю на него расслабленного Трофима. Ощупываю всего его и немного успокаиваюсь – тяжёлых ран нет. Глушу в себе жалость – достаю верёвку, связываю ему руки, ноги и, как пленника, приторачиваю к средней ронже, – так действительно надёжнее. Когда человек на грани смерти, он может быть чудовищно жестоким.

Не помню, как нас развернуло у камня, пронесло за шиверу, и теперь никем не управляемый плот медленно плывёт по тиховодине.

Большой плот с одним веслом – всё равно что без вёсел. Над ним теперь власть Маи. На моей обязанности всего лишь держать его вдоль течения.

Солнца не видно, но вершины левобережного отрога щедро политы ярким светом. Где-то продолжается день. Ещё можно продвинуться вперёд. С ужасом думаю о ночи. Она придёт, непременно придёт. Что я буду делать один со своими больными спутниками? Хватит ли сил пережить её?

Сквозь прозрачную толщу речного стекла видно дно, укатанное крупными цветными голышами. Где-то позади глохнет последний перекат. Усталая река течёт спокойно.

Я присаживаюсь на край груза. Каким долгим кажется день!..

Трофим как бы пробуждается, открывает уставшие глаза. Осматривается, потом вдруг замечает, что связан, пытается разорвать верёвки, и из его уст вырывается брань вместе с проклятьями. Он свирепеет, бьётся ногами о бревно, стискивает челюсти до скрежета зубов. На губах накипает ноздреватая пена. Он всё ещё в невменяемом состоянии.

Мне больно видеть близкого друга связанным мокрой верёвкой, безжалостно брошенным на бревно, но иначе нельзя.

А что стало с Василием Николаевичем! Бедняга плачет без слёз, тихо всхлипывая. Он понимает, что теперь – никакой надежды. Его маленькие чёрные глаза ничего не выражают, завяли, как полевые цветы, скошенные в знойный полдень.

Трофим в буйстве устает, голос падает, брань стихает – он засыпает. Я накрываю его брезентом. Ах, если бы сон вернул нам Трофима!..

Река побежала быстрее. Я стою у кормового весла, но плот не подчиняется мне. Не дай бог, если теперь впереди попадётся шивера, тогда не выбраться.

– Самолёт! – кричит Василий Николаевич, и он пытается подняться.

Я вскидываю голову. До слуха долетает гул моторов. Нет, это не галлюцинация. Гул виснет над нами. Его можно узнать среди тысячи звуков.

Из-за края скалы вырывается большой лоскут серебра… Наконец-то!

Спешу дать о себе знать. Хочу сорвать с Василия Николаевича нательную рубашку – она почти белая и должна бы быть заметной, но не успеваю.

Машина минует нас, уходит на север.

– Неужели не заметили? – слышу дрогнувший голос Василия Николаевича.

Трофим не пробуждается.

А гул не смолкает, обходит ущелье стороною и снова появляется над нами крылатая птица. Она кружится, немного снижается. Ревут моторы. Видимо, экипаж не уверен, что мы их видим.

Но вот качнулись крылья – раз, два, три, и машина легла на запад.

Теперь было бы чудовищной несправедливостью погибнуть после всего пережитого, когда нас обнаружили и, возможно, близка помощь.

Резкий низовой ветер кажется лаской. В провалах копятся густые вечерние тени. Высоко в небе парит одинокий беркут. Чем кончится этот обнадёживающий день?

– За что меня связали? – слышу голос Трофима. Он приподнимает голову, испытующе смотрит на меня, ждёт ответа.

Нас несёт медленно взбитая ветром река. Не знаю, что сказать ему. На его лице не осталось гнева. В глазах жалоба. И кажется страшным, как могли его молчаливые губы час назад выпалить столько бранных слов, ведь до этого он никогда их не произносил.

– Посмотрите, что с моими руками! – чуть не вопит он. Я не могу видеть эти узловатые кисти со вздутыми венами, перехваченные сизальской верёвкой. Не могу слышать его упрёка.

– После всё расскажу, Трофим, а сейчас лежи связанным.

– Так поступают только с преступниками. – И он отворачивается, зарывает обиженное лицо в спальный мешок.