Мы никогда не были такими беспомощными и жалкими, как в первые минуты катастрофы. Всё ещё не верится, что с нами не осталось ни плота, ни куска лепёшки, ни тепла. Мы одни среди мрачных скал, на дне глубокого каньона, выброшенные Маей на кособокий камень.

Присесть негде. Стоим с Трофимом на краю обломка, удерживая друг друга. Василий лежит пластом. Он еле дышит. Над его лицом сгустились тени. В глазах испуг. Нижняя челюсть отвисла.

Река бушует, кругом всё кипит, пенится, ревёт. Страшно смотреть, как беляки, поднимаясь синими холмами, налетают друг на друга и с гулом проваливаются в пустоту. Сквозь водяную пыль слева виден поворот. Справа реку поджимает крупная россыпь.

– Проклятье! Правее бы надо, тогда бы пронесло, – досадует Трофим.

Стаскиваем с Василия одежду, выжимаем из неё воду, надеваем на посиневшее тело. Не знаем, что делать. До берега с больным ни за что не добраться, не сплыть за кривун, всюду торчат обломки. Но и здесь нельзя оставаться. Нельзя медлить: на вершинах скал уже гаснут последние лучи заката.

Скоро ночь, и тогда…

Надо принимать какое-то решение. Что угодно, любой ценою, лишь бы выбраться! Опасность теряет свою остроту. Будь у Василия руки и ноги, мы бы рискнули схватиться с бурунами. Оставаться же на камне – смерть.

Ловлю на себе настороженный взгляд Василия. Он понимает всё. Молча ждёт приговора. Его не спасти, это ясно. А как же быть? Бросить на камне живым на съедение птицам, а самим спасаться?

– Василий, подскажи, что нам делать!.. Ты слышишь меня? – кричу я, силясь преодолеть рёв реки.

– Плывите… А мне уже ничего не надо… Столкните в воду… – И мы видим, как он, напрягая все свои силы, пытается сползти с камня.

Я опускаюсь на колени, обнимаю его мокрую голову. Мы все молчим. «Столкнуть в воду!» Страшные слова! Столкнуть Василия, который был примером человеческой отваги и дружбы, преодолел с нами сотни преград без жалоб, без единого упрека! Неужели никакой надежды?!

– Я остаюсь с тобой, Василий. А ты, Трофим, не мешкай, не раздумывай, раздевайся, плыви, авось спасёшься.

– Нет!.. У вас семья, а я один, и не так уж мне везло в жизни…

– К чему разговоры, – кричу я, – раздевайся! Одежду привязывай на спину. Проверь, хорошо ли упакованы спички.

– Мне не выплыть.

– Вода вынесет, а здесь гибель. Снимай телогрейку, штаны… Ну, чего медлишь?

Он вскинул светлые глаза к небу и стал вытаскивать из тесных сапог посиневшие ноги.

Я помогаю ему раздеться. Тороплю. А сам плохо владею собой, ничего не вижу. Надо бы что-то сказать ему, но мысли плывут беспорядочно…

Не знаю, что передать друзьям. Как оправдать себя перед семьей? Надо бы выпросить прощение у Василия и Трофима за то, что заманил их сюда, на Маю, не настоял идти через Чагар. А впрочем, зачем? Ведь этот опасный путь был нашим общим желанием.

Вокруг по перекату ходят с гулом буруны. Густая синева реки путается в вечернем сумраке. Трофим готов. Я завязываю на его груди последний узел, пальцы плохо повинуются мне. Нервы не выдерживают, я дрожу.

– Торопись!

Он опускается на колени перед Василием, припадает к лицу, и его широкие плечи вздрагивают.

Напрягаю всю свою волю, призывая на помощь спокойствие, хочу мужественно проводить человека, с которым более двух десятков лет был вместе.

Мы обнимаемся. Я слышу, как сильно колотится его сердце, чувствую, как тесно лёгким в его груди, и сам не могу унять одышку.

– Прощай, Трофим! Передай всем, что я остался с Василием… Трофим шагнул к краю валуна. Широко расставив посиневшие от холода ноги, он мысленно прикинул расстояние до первого вала, посмотрел вперёд, где буруны вздымали горы пены, и вдруг заколебался. С прикушенной губы по подбородку побежала кровь. Отвернулся, снова припал к Василию.

Ещё раз обнимаемся с ним.

– Не бойся! – И я осторожно сталкиваю его с камня.

Распахнулась волна, набежали буруны, и Трофима не стало видно. Голубоватая зарница неожиданно блеснула, раскрыв всё небо, всю глубину ущелья и облив мигнувшим светом перекат. Ни Трофима, ни узелка с одеждой, ни крика. В темноте только звёзды далёкие-далёкие печально светят с бездонной высоты да рёв огромных волн в тревожной ночи.

На валуне стало просторнее, но сесть всё равно негде. Приподнимаю Василия, кладу его голову себе на колени. Холодно, как на льдине. Больного всего трясёт, и я начинаю дрожать. С ужасом думаю, что Василию до утра не дожить.

– Уже ночь, или я ослеп? – слышу слабый голос Василия.

– Разве ты не видишь звёзд?

Он поднимает голову к небу, утвердительно кивает.

– Выплыл?

– Давно.

– А ты видел?

– Как же! Ушёл берегом за кривун.

– Ну-ну, хорошо! Сам зачем остался?

– А ты бы бросил меня в такой беде?

Он долго молчит, потом спрашивает:

– Значит, никакой надежды?

– Дождёмся утра, а там видно будет, – пытаюсь утешить его.

– Дождёмся ли?

Бродячий ветер трубит по ущелью, окатывает нас водяной пылью. Поток дико ревёт. Что для него наша жизнь – всего лишь минутная забава.

Теперь, немного освоившись с обстановкой, можно здраво оценить случившееся. Поздно раскаиваться, сожалеть. Думаю, что всякая борьба безнадёжна. Мы попали в такое положение, когда ни опыт, ни величайшее напряжение воли, ни самое высокое мужество не могут спасти ни меня, ни Василия. Обстоятельства оказались сильнее нас. Только бы сохранить в себе спокойствие!

Василий дремлет. Вот и хорошо! Пусть на минуту забудется… Томительно и долго тянется ночь. Я мерзну, дрожу. Туча гасит звёзды. Становится жутко в темноте под охраной беляков. И всё время сверлит одна мысль: «Почему не послушал Улукиткана, не пошёл через Чагар? Да разве я мог иначе? Разве можно задержать выстрел, если боёк ударил по капсюлю?»

Затихает и снова оживает южный ветерок. Он наносит запах хвойной тайги. И кажется: плывёт этот тяжёлый дух из родных кавказских лесов. Вижу, точно в яви, костёр под старым чинаром. Там в детских мечтах раскрывался мне загадочный мир. Помню, всё помню, как сегодня: грустное безмолвие разлапистых стволов, прикрывавших дырявым решетом ночное небо, сказки, что словно острым резцом врезаны в память, и капли утренней росы. Там, под старым чинаром, у тлеющего огня родилась неугомонная мечта увидеть невиданное. Это ты, угрюмый лес моего детства, научил любить природу, её красоту, первобытность. Ты привёл меня к роковому перекату. Но я не сожалею…

За что мы расплачиваемся жизнью? Меня вела к развязке всепоглощающая страсть, неутомимое желание проникнуть в неизвестность. Это было не безотчетное подчинение натуре, не спорт, а самое заветное – подчинить природу человеку.

За скалы сваливаются тучи. Падучая звезда бороздит край темного неба. Улукиткан непременно сказал бы, что это к удаче. Он умел всегда находить во всех явлениях природы что-нибудь обнадёживающее, и это помогало ему жить. Хочу поверить, что упавшая звезда – к счастью.

– Ты не спишь? – слышу голос Василия. – Какая долгая ночь!

Я молча прижимаю голову друга. Молчим потому, что не о чем говорить. То, чем жили мы до сих пор, о чём мечтали, покинуло нас. Не оставалось ни вёсел в руках, ни экспедиционных дел, ни связи с внешним миром. Казалось, жизнь замерла, как замирают паруса в минуту вдруг наступившего штиля.

Часы текут медленно. О эта долгая ночь, холодная и неумолимая! Хочу забыться, но не могу отрешиться от темных мыслей. Слишком велика их власть надо мною. Мы окончательно затеряны в этой щели. Теперь мы всего лишь кусочки живой плоти, безнадежно прилипшие к мокрому камню. Вокруг ревёт поток. Злой ветер проникает в каждую щёлку одежды. Ужасное состояние, когда промерзаешь до мозга костей, когда негде согреться. Я втягиваю голову в воротник, дышу под фуфайку и закрываю глаза с единственным желанием уйти от действительности.

Со скалы срывается тяжелый обломок и гулом потрясает сонное ущелье. Из-за кривуна выползает разбуженный туман. Качаясь, он взбирается на ослизлые уступы, изгибается, плывёт. Вверху туман сливается с тусклым небом, внизу бродит вокруг нас, оседая на нашей одежде водяной пылью, и от этого становится ещё холоднее.

– Нет, не уснуть…

Чувство безвыходного положения ни на минуту не оставляет меня, быстро, как на экране, проносятся мысли о жизни, какие-то незнакомые горы, залитые солнцем, и семья, которую никогда не увижу…

Опять слышу грохот. Вероятно, забавляется медведь. Где-то в вышине, за туманом, за верхней гранью скал, рассвет будит день. Но в щели ещё долго будет ночь. Живой поток воды проносится мимо, словно гигантские качели.

Над нами, чуть не задевая крыльями, пролетает пугливая стайка уток. Туман сгущается, белеет. Утро заглядывает в щель.

– Холодно, не чувствую себя. Согреться бы теперь перед смертью… – И Василий крепко прижимается ко мне.

– Скоро солнце поднимется, отогреемся и непременно что-нибудь придумаем, – стараюсь я успокоить Василия.

– Ты не заботься обо мне. Не хочу жить калекой. Плыви сам…

– Никуда я от тебя не поплыву. Ещё не всё, Василий, потеряно. Наступит день…

– Ты бы повернул меня на бок, всё застыло, – обрывает он разговор.

Вид у него ужасный: по чёрному, обветренному лицу проступили жёлтые пятна, и какие-то новые черты обезобразили его.

В глазах полнейшая отчуждённость. А ведь совсем недавно это был полноценный человек несокрушимой воли.

Наверху всё больше светает. Назад, за кривун, торопится туман. Обнажаются выступы скал, рубцы откосов, небо, освещённое далёким солнцем. Страшно смотреть, как обрушивается поток на острые клыки обломков, как в диком смятении вода разбивается в пыль и, убегая за кривун, бросает оттуда свой гневный рёв.

Я отогреваю под фуфайкой руки, достаю записную книжку – дневник. Но мысли вдруг рассыпаются, как молодь, настигнутая тайменем. Однако сила привычки заставляет взять в руки карандаш.

«…Прошла ночь на камне. Какая же мучительная пытка – холод! Он безжалостно овладевает нами. Трофим уплыл. Василий безнадёжен. Завидую его спокойствию, с каким он ждёт конца. Он готов мужественно принять смерть. Хотя бы на минуту отвлечь его от надвигающейся развязки, но я не знаю, что сделать, что сказать.

Слабею. Боюсь, не смогу плыть, если в этом будет необходимость. Какой ужас находиться в последние минуты жизни на камне, где даже места нет, чтобы лёжа умереть!

Никого не виню. Мы рисковали во имя цели. И вот…»

Вижу за перекатом в заводи плавает что-то чёрное. Присматриваюсь. Да ведь это, кажется, шляпа Трофима! Не может быть! Не хочу верить. С трудом поднимаюсь на ноги. Нет, не ошибся, его шляпа. Неужели погиб?!

– Куда ты смотришь, что там? – слышу тревожный голос Василия.

– Утка чёрная плавает за перекатом.

– А я думал, Трофима увидел…

– Что ты, он теперь далеко…

– Вот уж и далеко! Без плота и без топора ему никуда не уйти.

– Наш плот не должно далеко унести перевёрнутым.

– Может, и застрял, – соглашается он.

– Что это у тебя, Василий, с нижней губой?

– Опухла что-то…

– Да ведь ты её изжевал! Зачем это?

– Сам не знаю. Кажется, будто трубка в зубах.

Я отрезаю ватный кусок от полы фуфайки, кладу ему в рот и только теперь вижу его поседевшую за ночь голову. Лицо сморщилось, на лбу глубокие борозды, точно сабельные шрамы, нос заострился. В глазах выражение полнейшего безразличия, как у мертвеца. Меня это путает.

Небо безоблачное, синее-синее. На лохматый край правобережной скалы упали первые лучи восхода. Всё засверкало чистыми красками раннего утра.

Василий лежит на мокром камне, следит, как с верхних уступов спускается в глубину ущелья жгучий поток золотой дымки. Временами он переводит взгляд на облачко, застрявшее посредине синего неба… А сам жуёт ватный лоскут.

– Покурить бы… – просит он.

– Потерпи немного. Солнце пригреет, я высушу бумагу, табак, и ты покуришь.

Вот и солнце! Я чувствую его тёплое прикосновение, вижу, как лучи, падая в воду, взрывают ярким светом кипящую глубину переката. Не последний ли день? Я хочу встретить его спокойно. Ах, если бы можно было вытянуть ноги!..

Чтоб отвлечься от мрачных мыслей, вытаскиваю из кармана кусок лепёшки, пригибаюсь к Василию. Он покорно откусывает мокрые краешки и долго жуёт. Его лицо от работы челюстей перекашивается и ещё больше морщится.

Я обнимаю Василия. Вместе теплее. Сидим молча. Движение требует меньше усилий, чем слова. «Стоит ли сопротивляться?» – И я вздрагиваю от этой страшной мысли.

– Глянь, дождевая туча ползёт! – сокрушённо говорит Василий.

Я поднимаю голову. Брюхастая туча высунулась из-за скал, заслонила полнеба. Её передний округлый край снежно-снежнобелый, весь освещён солнцем. А нижний – свинцовый, и от этого кажется, что туча перегружена.

– Она пройдёт стороной, не заденет, – стараюсь успокоить больного.

И вдруг оглушительный удар грома потрясает твердыню скал от подножия до верхних зубцов. Даже перекат, оглушенный разрядом, казалось, замер. Словно в испуге, затрепетала одинокая лиственница на ближнем утёсе, и со свистом пронёсся за кривун табунчик куличков. В глазах Василия страх. Он ждёт ответа, как приговора.

– Не тревожься, Василий, – говорю, – туча пройдёт стороной.

– Нет, не обманывай. Плыви, пока нет дождя. Но не бросай меня живым на камне.

Я не знаю, что сказать. Его обескровленные, как у тифозника, губы бессильно шепчут:

– Дождь будет… Ради наших детей плыви…

Лицо его всё больше блёкнет.

– Усни, Василий… – И я укладываю его голову себе на колени.

– Выспаться потом успею, а ты не бойся, плыви, вода вынесет… – Усни…

Теперь наше существование зависит от туч. Пронесутся они мимо – и мы будем обречены на ужасную, медленную смерть. Если же тучи разразятся проливным дождём, тогда поднимется вода, слижет нас с камня, упрячет в глубине водоёма. При мысли, что это может случиться через час-два, меня охватывает страх, я теряю самообладание…

Больной прижимается ко мне головою. Рот у него полуоткрыт. Он силится сложить какие-то слова, губы кривятся. Я запихиваю ему в рот остаток лепёшки, не могу слышать его голоса, его отчаяния. Чувствую, на мои руки падают горячие капли. Василий плачет и медленно жуёт.

От туч в ущелье потемнело. Издалека доносится надвигающийся рокот непогоды. Налетает ветер. Он выносит из-за кривуна белую чайку. Глубокими вздохами наплывает на нас её одинокий крик. Видим, как взмывает она над бурунами. Всё ближе и ближе. Вот птица уже над нами. Падает на гребни волн, исчезает в текучих буграх, и снова холодный ветер качает её. Она кричит тоскливо, предупреждает нас о ненастье.

«Кии-э… Кии-э…» – всё дальше и дальше уплывает тревожный крик вестника бури.

Ветер вдруг переменился, подул яростнее. Свинцовая туча надвинулась. За отрогами, по верховьям Маи хлестал дождь, сопровождаемый раскатами грома. Сразу резко похолодало, словно распахнулись двери ледника. Гул нарастал, сливался с ревом переката. Что-то заговорщически копилось над нами в небесной черноте.

Не могу избавиться от страха. Я, как слепой щенок, не знаю, куда уползти от него. Страх диктует: «Брось Василия, спасайся сам». Но руки ловят больного, прижимают к груди… Слишком дорог мне этот человек, чтобы бросить его. Убеждаю себя спокойно встретить конец. Никакой надежды не остается.

– Дождь! – говорит Василий, и его начинает всего трясти.

Чёрное небо залохматилось, распахнулось глубоченной бездной, и на землю свалились потоки дождя с тяжёлыми разрядами. Молния рвала тучи. Промежутки между вспышками молний и ударами грома становились всё короче. Грозная стихия завладела ущельем. Налетающий ураган вздымал буруны, и скалы отвечали ему низкой октавой.

Василий пугливо вздрагивает от каждого удара грома. Слепо повинуясь инстинкту самосохранения, он жмётся ко мне, скребёт заскорузлыми пальцами правой руки шероховатую поверхность валуна, ищет опоры, чтобы подняться.

– Дождь пройдёт… пройдёт стороною! – кричу я.

– Вода прибывает, ты видишь? – И он смотрит на меня исступленным взглядом.

– Немножко, кажется, прибывает.

– Ну чего ты ждёшь? Плыви, может, спасёшься… – И голова Василия беспомощно виснет.

Вода потеряла прозрачность, потекла быстрее. В мутной завесе дождя растворились берега, скалы, отроги. Всё исчезло. Только одни мы на камне под гневным небом, ошеломленные непрерывными раскатами грома.

Я приподнимаю Василия, хочу сказать, что-нибудь ласковое, утешить его, но спазм перехватывает горло. Снова мною овладевает страх.

Что же делать? Плыть, немедленно плыть! Пусть конец придёт в борьбе…

Я встаю. Немилосердно хлещет дождь. Грозовые тучи потрясают скалы. Река прибывает, давит на перекат, роет мелкий гравий, а волны, разбиваясь о камни, бросают на берег жёлтую вату пены.

– Что там? – спрашивает испуганно Василий и поворачивает голову навстречу помутневшему потоку. – Смотри, вода идёт! – И он неповинующейся рукой пытается поймать мою ногу. – Богом прошу, не бросай живым, убей лучше…

– Перестань, Василий, никуда я от тебя не поплыву.

Он жмётся ко мне. Мы оба боимся смерти. Оба хотим жить. Но над нами неодолимая власть стихии, её могущество и приговор.

Набегающие буруны уже захлестывают камень. Скоро они накроют весь перекат. Всё ближе к развязке…

Тучи уползают на юг за отроги вместе с громом. Дождь заметно слабеет. Косые лучи солнца, прорвавшиеся к земле, ложатся на отмытые скалы. Мы оба до ниточки мокрые.

Мая прибывает. Достаю из-за пазухи дневник, хочу сделать последнюю запись. Раскрываю его. Дрожащая рука с трудом выводит: «Мы погибаем…»

Как передать людям дневник? Ведь эта потрепанная, старенькая книжка – летопись походов, наш прокурор и наш защитник. В кармане оставить нельзя. Вода обычно раздевает утопленников догола. Разве к ноге привязать выше ступни? Тут, пожалуй, сохранится.

Стаскиваю левый сапог, разрываю вдоль портянку и прибинтовываю дневник к ноге.

Река распухла, как будто присмирела, накрыла перекат. Плывет мусор, мелкий валежник. Ещё несколько минут…

До слуха долетает шум. Вскидываю вверх голову. Над нами взвилась стая серых гусей. Взбивая воздух сильными крыльями, они пугливо откачнулись от берега, миновали кривун и с громким криком стали набирать высоту.

Сердце налилось мучительной тоскою при виде вольных птиц. В их трубном кличе звучал могучий призыв к жизни. Нет, это был не просто гусиный крик, а чудесная песня, впервые услышанная мною в это тяжёлое утро, песня о свободной жизни.

– Что же ты молчишь? – шепчет Василий.

– Может, большую корягу нанесёт, и мы уцепимся за неё…

Меня вдруг обнадеживает эта мысль. А что, если действительно уплыть на коряге! Сбрасываю с себя в реку сапоги, фуфайку. Так будет легче держаться на воде. Но как взять с собою больного? Он поворачивает ко мне лицо, обтянутое иссиня-жёлтой кожей, со впалыми глазницами. Из их тёмной глубины смотрят грустные глаза. В них то же самое, что и в крике гусей, – жажда жизни.

Снимаю ремень, привязываю один конец к ремню Василия, другой пристёгиваю к своей левой руке повыше кисти. Теперь мы связаны.

– Слушай меня, Василий, мы поймаемся за наносник, и он нас вынесет к берегу.

Больной успокаивается, и его взгляд становится мягче, словно он этого ждал.

Вода стала прибывать быстрее. Гуще понесло деревья. Они проплывали в одиночку и купами, но все на недоступном для нас расстоянии. Уже заливает камень. Я держу Василия. Оба в воде. Меня всего трясет: нервы вышли из повиновения.

Вижу, из-за кривуна выплывает огромная лиственница. Вначале показалась вершина, унизанная обломками сучьев, затем ствол с корневищем. Дерево медленно разворачивается на повороте, нацеливается на нас. Мы ждём его. Будь что будет!..

Василий смотрит на меня совершенно бессмысленными глазами. Вижу, его правая рука шевелится, тянется к ножу. В этот момент меня отвлекает крик. Что бы это значило? Но мысль приковывает лиственница. Она наплывает на нас острой вершиной, точно рогатина. Остается метров сто… шестьдесят… сорок… И вдруг животный страх захватывает меня. Не могу сдвинуться с места. В нервном припадке прикусываю нижнюю губу, и острая боль пробуждает сознание.

Хватаю Василия, подтаскиваю к краю камня. Ни раздумий, ни страха. Тупое безразличие перед лицом неотвратимой смерти…

Лиственница рядом. В последнюю, роковую минуту ловлю обезумевший взгляд Василия.

– Ради бога, не теряйся! – И меня подхватывает мутный поток.

– Прощай! – слышу позади голос Василия.

Хватаюсь за первый попавшийся сук лиственницы.

Подтягиваю левую руку, чувствую слабину и с ужасом замечаю, что со мною нет Василия. Не могу сообразить, как это случилось. Ищу его ногами в воде, кричу.

Вижу, на левой руке болтается кусок перерезанного ремня. Когда же он успел это сделать?

С трудом перебираюсь на ствол. Оглядываюсь. Василий остался на камне. Хочу попрощаться, но рот не разжимается. Ничего не соображаю. Меня несёт по глубокому каньону, прикрытому лоскутом вечернего неба. Берега залиты водой. За поворотом лобовая скала. Лиственница со всего разбегу ударяется в неё, застревает вершиной, разворачивается и перегораживает русло. Поток сносит меня, бросает в буруны. Бьюсь с течением, хватаюсь за мелкий наносник. Он не выдерживает тяжести, тонет. Судорога сводит ноги. Рукам всё труднее удерживать отяжелевшее тело. Начинаю захлебываться. К счастью, меня наносит на очередную скалу, хватаюсь за выступ.

Течение помогает мне выбраться на карниз и кое-как закрепиться. Могу сидеть согнувшись, свесив ноги в воду. Нет ножа. Не помню, когда сбросил с себя гимнастерку и с нею уплыли спички. Не могу согреться, точно на мне ледяной панцирь. Весь дрожу. Вот, кажется, и последний приют на этой беспокойной земле! Теперь уже не выбраться из этих губительных застенков Маи…

Мимо несутся смытые паводком деревья, пласты земли. На обломке тополя плывут три куличка. Они держат путь на юг, туда, где нас ждут друзья. За куличками, явно чего-то испугавшись, пробегает по воде выводок крохалей. Их нагоняет продолжительный крик. Кажется, его я слышал ещё на камне. Не от этого ли бегут крохали?

Гул надвигается непрерывной волной, всё ближе, яснее. Может, медведь попал в беду или сохатого придавило наносником? Нет, кажется, человек кричит. Неужели Василий плывёт на валежнике и зовёт меня?

Хочу приподняться. Страшная слабость. И вдруг всё смолкает. Только река шипит, перетирая песок, да гулко стучат голыши, уносимые водой. Жду…

Не галлюцинация ли это?

– У-гу-гу! – снова доносится до слуха.

Из-за кривуна появляется силуэт полуголого человека. Он стоит во весь рост, работает шестом, правит саликом[13].

Я срываю с себя рубашку, машу ему белым лоскутом.

– Сюда, Трофим, сюда! – И могучий инстинкт жизни захватывает меня. Я снова верю в безграничную силу человека. Значит, не напрасно мы так долго жили вместе.

Дуновение ветерка кажется материнской лаской.

– Прыгай, иначе пронесёт! – доносится голос Трофима.

Меня ловит отбойная волна. Не знаю, откуда сила взялась: руки машут, ноги отгребаются. Хватаюсь закоченевшими пальцами за салик, и теперь никакая сила, даже смерть, не оторвет их от бревна. Трофим помогает мне выбраться из воды.

Смотрю на живого Василия, на улыбающегося Трофима, и страшное ощущение близости смерти пропадает. Мы снова вместе. Нас несёт река. По небу пылает закат. Мимо бегут розовеющие скалы. Ко мне возвращается ощущение бытия.

Трофим в моих глазах – исполин. Он превзошёл себя. Преодолел невероятное. Я не могу оторвать от него своего взгляда. А он нагибается, левой свободной рукой обнимает меня. Его горячее дыхание окончательно оживляет меня.

– У первой таёжки заночуем, отогреемся, а сейчас потерпите, – успокаивает он нас.

У ног Трофима лежит мокрой горкой Василий, кое-как завернутый в сырую одежонку, с обрезанным ремнём на поясе. Из-под тяжёлых бровей смотрят на мир знакомые глаза. Они никого не узнают, ничего не видят. Может, ещё и не знают, что приговор отменен и смерть отступила.

Река вспухла, подмяла под себя камни, перекаты и, уползая за кривун, ворчит разгневанным зверем. Путь открыт. Скалы уже кутаются в мутный завечорок.

– Не ты ли, Трофим, на заре камни сталкивал со скалы?

– Слышали?

– Да. Но нам и в голову не пришло, что это ты. На медведя сваливали: дескать, он забавляется. А утром увидел в заводи твою шляпу, решил, что не выплыл.

– На берегу вспомнил, что где-то мы позади мимо наносника проплывали, решил вернуться к нему. Думаю, успею до большой воды приплыть к вам, да не сразу в лесу без топора обернёшься. Огнём салик делал, замаялся. И, как на грех, после дождя вода сразу стала прибывать. Кое-как связал бревна, а сам кричу: дескать, догадаются. Вытыкаюсь из-за последнего поворота, вроде место знакомое, а переката нет, затопило. Гляжу, Василий. Уже нахлебался. Поймал я его и дальше, а сам реву, голос вам подаю…

– Значит, твоя вина, Трофим, что из нас не получилось утопленников.

Какая огромная, всепоглощающая, острая до боли радость заполняет меня! Да, мы спасены. Один из нас оказался сильнее обстоятельств, совершил чудо, и теперь мы снова ощущаем внешний мир, узнаём себя.

Однако до конца наших страданий ещё было слишком далеко.

Впереди становится просторно. За кривуном слева выплывает таёжка. Мы подгребаемся к ней. Трофим соскакивает в воду, задерживает салик. Я чувствую, как с разбегу крайнее бревно ударяется о каменистый берег. Земля!..

Только тот, кто был захвачен ураганом в море, лишился корабля, испытал на себе могущество морской стихии и после долгих, очень долгих дней чудом был выброшен на землю, тот поймёт наше состояние.

Я валюсь на замшелый бугорок, обнимаю его голыми руками, словно прильнул к материнской груди.

Ко мне подходит Трофим, помогает подняться, и мы долго стоим обнявшись, как никогда близкие друг другу. Я захвачен безграничной радостью возвращения к жизни. Её тёплое, нежное дыхание снова волнует нашу кровь, снова мы во власти неведомого. Мы ещё будем бороться с Маей, нас ждут встречи с друзьями, к нам вернутся заботы, удачи. Мы живы, остальное всё придёт!..

Недалеко от берега находим старую ель, гостеприимно разбросавшую вокруг ствола разлапистую крону. Здесь сухо, не так дует и на всех хватит места.

Мы переносим Василия Николаевича с салика под ель. Укладываем на мягкий мох. Он молчит. Не чувствует под собою земли, не узнаёт нас. Раздеваем его, начинаем энергично растирать руки, ноги, грудь, спину. Наконец-то на лице зашевелились мышцы.

У нас нет ни запасной одежды, ни постелей, ни куска хлеба. Но с нами будет костёр, наш старый верный друг.

У человека бывает такая полоса в жизни, когда ему во всем везёт, всё ему даётся, блестящие дни удач. Сегодня, кажется, мы попали в такую полосу. Какая-то добрая рука, хотя и с великим трудом, отводит от нас несчастье.

Больного одеваем в сухую одежду Трофима. Василий Николаевич всё ещё находится в полузабытьи. На поясе снятых с него брюк болтается кусок ремня. Он живо напоминает последний момент на камне, и меня вновь охватывает чувство гордости за Василия: он жертвовал собой ради спасения товарища!

Мы с Трофимом разжигаем костерок, начинаем таскать дрова.

Солнце, чувствуется, уже садится за вершинами далёких отрогов. Сумрак быстро заполняет ущелье. Становится холодно и неуютно.

Хожу по лесу, собираю сушняк. Будто сто лет я не ходил по земле, не видел этих тёмных задумчивых елей, не дышал хвойным ароматом тайги, не слышал перезвона холодного ручейка, падающего с невидимой высоты на дно ущелья. Осторожно ступаю босыми ногами по зелёному мху, боюсь нарушить покой наступающей ночи.

Перешагиваю через валежник, и вдруг с оглушительным шумом взлетает рябчик. Быстро работая крыльями, он откачнулся в сторону, промелькнул между стволов и уселся на сучок молоденькой лиственницы.

Хорошо бы на ужин добыть рябчика, вот был бы пир! Беру сухую кривулину с полметра длиною и начинаю осторожно подкрадываться к птице. А сам думаю: какая наивность – палкой убить рябчика! Но голод ничего не признаёт.

В лесу быстро стемнело. Долго шарю глазами по лиственницам, но рябчика не вижу. Значит, улетел. Выхожу из засады. И вдруг обнаруживаю его почти над головою. Он видит меня и не улетает. Нет, это не рябчик.

«Неужели каряга!» – чуть ли не кричу я от радости.

Да, эта птица покрупнее рябчика и имеет светлее окраску. Действительно, каряга.

Зову Трофима.

– Смотри, счастье какое попалось!

– Каряга! Надо сдёрнуть её, а то улетит.

Эта птица не знает страха. Она продолжает с каким-то странным любопытством рассматривать пришельцев. Вытягивает шею, вертит головою то в одну, то в другую сторону.

Трофим вырезал длинную хворостину. Я ссучил тонкую верёвочку из волокна жимолости. Мы сделали из неё петлю и привязали к тонкому концу хворостины.

А каряга не улетает. На толстом сучке метрах в трёх от земли она нервно переступает с ноги на ногу. Трофим подносит вершинку хворостины с петлей к птице, и совершается чудо: каряга просовывает в неё свою краснобровую головку, будто это для неё привычное дело.

Трофим рывком захлестывает петлю, и доверчивая птица повисла на хворостине, хлопая крыльями.

С добычей возвращаемся к Василию Николаевичу. Сегодня у нас будет чудесный ужин.

Лиловая мгла заполняет ущелье. Жёлтый свет бродит по легким облачкам, похожим на пыль, поднятую пробежавшим вдали табуном. В воздухе разливается какая-то грусть. Наступает час покоя. Гортанный крик ворона кажется последним звуком…

Мы с воодушевлением продолжаем устраивать свою ночёвку. Надо сделать заслоны от ветра, натаскать мху для подстилок и сварить суп. Сварить суп, не имея ни котелка, ни соли, ни топора.

Через час мы сидим у костра, окружённые невысокой стеной из еловых веток. Тепло. На вешалах сушится одежда Василия. Сам он лежит близко у огня, хватает затяжными глотками горячий воздух. По загрубевшему лицу расплылись мазки румянца. Он всё ещё мрачен.

Я сижу рядом с ним. Делаю из берёзовой коры чуман. В нём мы попытаемся сварить суп и тогда разделаемся с нашим врагом – голодом. На душе затишье, никаких тревог. Не верится, что мы вместе, что наши жизни снова обласканы теплом. О завтрашнем дне неохота думать.

Трофим ощипал карягу, порубил её на мелкие кусочки. На этот раз ничего не выбрасывается: ни крылышки, ни лапки, ни внутренности – всё съедобно! Теперь задача сварить суп в берестяной посуде.

Хорошо, что с нами последние годы жил мудрый старик Улукиткан. Его уроки не пропали для нас даром уже потому, что мы не чувствуем себя беспомощными в этой обстановке. Мы многому научились у него.

Я достал из огня заранее положенный туда небольшой камень, хорошо накалённый, опустил его в чуман. Нас обдало густым паром. Суп вдруг забулькал, стал кипеть, выплескиваться из посуды. Над стоянкой расплылся знакомый аромат мясного варева.

Пока я варил суп, Трофим смастерил Василию Николаевичу трубку из ольхи с таволожным чубуком. Любуясь, он долго вертит её перед глазами.

– Ну как, Василий, нравится? – спросил мастер, показывая ему своё изделие. – Сейчас табачок подсохнет, я её заправлю, и ты разговеешься…

На лицо Василия Николаевича, освещённое жарким пламенем, набежала улыбка, но тотчас же исчезла.

Ночь. Ущелье до краев захлебнулось темнотою. Всё угомонилось. Только огонь шумливо перебирал сушняк, да Мая неистовствовала, злобно обгрызая берега, дышала на стоянку холодной влагой.

– Получай трубку, Василий! Дымит по первому разряду. Только уговор – губу не жевать. Слышишь? – сказал строго Трофим.

– Рад бы, Троша, да памяти нет… – Это были его первые слова.

– А ты не поддавайся. Беда как утренний гость: ненадолго пришла. Вот доцарапаемся до устья, отправим тебя в больницу.

Василий Николаевич молчит. Слишком глубоко проникло в сознание жало безнадёжности. Он лучше нас понимает, что путь далеко не окончен, что река таит ещё много неожиданностей.

Я сделал из бересты три маленьких чумана, и мы начинаем свой первый пир после катастрофы.

Трофим кормит Василия Николаевича. Тот медленно жуёт белое мясо, дробит крепкими зубами косточки, прихлёбывая пресный бульон. Нельзя без волнения смотреть на его худые ключицы, на устало-грустные глаза, на безвольные руки и ноги, поседевшую голову: дорого же ты, Василий, заплатил за попытку вторгнуться во владения Маи! И ещё неизвестно, чем всё это кончится. Может быть, наступившая ночь – всего лишь передышка перед новыми испытаниями?

Укладываем Василия Николаевича поудобнее к костру, укрываем фуфайками. Под голову кладём чурбак, и он погружается в глубокий сон.

Настал и наш черёд ужинать. Трофим делит мясо, разливает по маленьким чуманам суп. Каким вкусным кажется первый глоток горячего бульона! Точно живительная влага разлилась по всему телу, ты добреешь, и кажется, не так уж плохо в этом неприветливом ущелье.

Наш суп, сваренный без соли, необычным способом, прогорк от камней, пахнет банным веником. Но мы энергично уплетаем его за обе щеки, сдабриваем всяческой похвалой, стараясь поскорее набить давно бездействующий желудок. Тупая боль голода отступает, но совсем не исчезает.

Трофим моет «посуду». Я принимаюсь за дневник. Раскрываю мокрые страницы. Читаю последние тревожные слова: «Мы погибаем!» – и продолжаю запись:

«Думаю, худшее осталось позади. Мы не способны на повторение пройденного. Утром отправимся дальше. Мая становится многоводной, тут меньше перекатов, да и уровень воды всё ещё высокий, может, пронесёт. Если бы природа подарила нам один солнечный день, только один, наверняка нас обнаружили бы сверху. Мы ещё никогда так не нуждались в помощи, как сейчас. Василий ослаб. Как поплывём с ним дальше?»

Никакое блаженство не заменит сна. Неважно, что нет спального мешка и нечем укрыться. На мне ни рубашки, ни фуфайки, ни сапог, я полуголый. Как хорошо, что с нами рядом костёр и нет поблизости проклятых бурунов! Ложусь на влажную подстилку, подтягиваю колени к животу, голову прикрываю ладонью правой руки, и ещё не успел пожелать Трофиму спокойной ночи, как мною властно овладел сон.

На ущелье давила дегтярно-чёрная ночь. Тучи темнили небо. Меня осаждают две непримиримые воздушные струи: жаркая – от костра, холодная – от реки. Я бессознательно ворочаюсь, как заведённая игрушка, отогреваю то грудь, то спину, но не пробуждаюсь, делая это в силу давно укоренившейся привычки.

И всё же холод берёт верх. Начинается самое страшное: не могу найти такого положения, чтобы согреться. Ноги, завернутые в портянки, леденеют, пальцы на руках скрючились, как грабли, не разгибаются. Весь закоченел.

Вскакиваю. Вижу, у костра Трофим разучивает ногами какой-то замысловатый танец. Бьёт загрубевшими ладонями по животу, выглядывающему из широкой прорехи в рубашке, весь корчится, словно поджаривается на огне. Я присоединяюсь к нему, пытаюсь подражать, но ноги, как колодки, не гнутся, отстают в движениях.

– Видно, не согреться, кровь застыла. Сбегаю за водой. – И Трофим хватает чуман, исчезает в темноте.

Буквально через две минуты мы с ним уже пили чай, вскипятив воду по древнему способу лесных кочевников.

Мы отогрелись кипятком, ещё повертелись у костра – и сон валит нас.