В лагере обрадовались, увидев груженных мясом оленей. Пока развьючивали животных, Василий Николаевич успевает рассказать о результатах своей разведки.

– Чагарские гольцы тут недалече, день ходу, не больше, – высокие балбаки. А Мая как провалилась. Схлестнулись над рекой хребты, никакой щёлочки, будто в подземелье ушла. Но на той стороне, за первым отрогом, была видна широкая долина. Какой-то приток. Вот я и думаю, давайте переберёмся туда с оленями и там решим: если ниже притока Мая пропустит нас с оленями, уйдём дальше, нет – вернёмся к Чагару.

– Дельное предлагает Василий. В случае неудачи потеряем всего лишь два дня, – поддерживает Трофим.

– Утро вечера мудренее, – отвечаю я.

Рано утром я выбираюсь из полога. В лагере никого нет. Где же люди? Слышу, доносится от реки стук топоров.

Выхожу из таёжки. На горбе левобережного гольца зреет прозрачная зорька, голубоватый свет утра озаряет край далекого неба. Из невидимой глубины Вселенной он сочится живыми струями на землю. От его прикосновения к угрюмым скалам, к трепещущей хвое, к помутневшему серебру реки зарождается туман. И Мая, словно пряча свою девичью наготу, тайком уползает под его белоснежное покрывало.

Вижу, спутники мои толпятся на берегу реки. Кто рубит, кто тешет, кто заколачивает шпонки. Да ведь это они ремонтируют плот! Судя по тому, как дружно стучат в их руках топоры, они твёрдо решили переправляться на противоположный берег, идти на оленях через отрог в соседнюю долину.

Меня это застигло врасплох. Не могу толком понять, должен ли я сопротивляться такому решению или безропотно согласиться.

Снова возвращаются сомнения и неуверенность. Ах, эти колебания перед каждым решительным шагом, когда нужно поставить на карту жизнь!

Не слишком ли мы рискуем, переправляясь на левый берег Маи, и не слишком ли мало выигрываем, отправляясь через Чагар? Кто может ответить на эти вопросы?

Удивительно, как расшатались мои нервы: минуты решимости – и тотчас же сомнения. То наши исследования представляются мне жалкими потугами проникнуть в тайну природы, то я отдаюсь им с таким азартом, что забываю про себя. Где же в этих двух противоречивых настроениях настоящее?

Куда мне вести людей? Или идти безропотно за ними?

У человека, которому часто приходится попадать в сложную обстановку, вырабатывается особое чутьё. Оно помогает найти правильное решение. Я прислушиваюсь к внутреннему голосу, и вдруг подумалось: «Разве лишения, страдания не обусловливаются самой жизнью? Разве без борьбы есть жизнь? Значит, на левый берег Маи!» И вдруг смешным показался путь через Чагар.

Я не стал сопротивляться. Довольно со страхом обращаться к будущему! Я неожиданно поверил, что намеченный Василием путь самый надёжный. Тем более что и Улукиткан с ними заодно. А ведь старик ещё вчера не признавал иного выхода, как идти через Чагар.

В полдень мы сворачиваем лагерь, загружаем плот, сгоняем к реке всех оленей. Животные не хотят добровольно покинуть гостеприимный берег. Мы на них кричим, угрожаем палками, кое-как загоняем в воду.

Мутный поток бросает их на горы волн, зарывает в буруны. Но упорство берёт верх, и они благополучно выбираются на противоположную сторону реки.

За ними отправляемся и мы на плоту вместе с грузом. Хорошо, что на реке не видно валунов. Но ниже устья Эдягу-Чайдаха Маю сжимают с двух сторон скалы. Тут она снова уходит в теснину. Не дай бог, если нас снесёт в этот узкий проход! Напрягаем все силы. Бьёмся с течением, и вот мы на берегу, в ста метрах от щели.

Пока разгружаемся и ловим оленей, Улукиткан отправляется искать проход через отрог. Груза у нас много, за один раз его не поднять. Делим пополам, но оленей всё равно не хватает, приходится часть груза брать себе на плечи.

Улукиткан вернулся мрачный. Он осмотрел вьюки, отпустил подлиннее поводья, чтобы оленям свободно было шагать в узких проходах, и в последний раз взглянул на отрог, заваленный обломками скал.

Старик ведёт караван берегом реки почти до скалы, потом сворачивает на верх отрога. Дыбятся олени на крутизне. Виляет их след между камней по карнизам, ползёт разорванным пунктиром по текучей россыпи. Улукиткан, горбя спину, взбирается на выступы и тянет за собой на длинном поводу завьюченных животных.

Старику трудно даётся крутизна. Одежда кажется тесной ему, шаги измельчали, глаза заливает пот, и он беспрерывно размазывает его рукавом по лицу. Бедное его сердце, как оно выдерживает такую нагрузку!

Чем выше, тем круче. Животные дышат чаще и тяжелее. Из открытых ртов свисают влажные языки. Со спин сползают вьюки. Надо вовремя остановиться, дать оленям передышку, иначе без предупреждения упадёт какой-нибудь и, если не поспеть к нему на помощь, свалится и стащит с собой всю связку.

Поднимаемся всё медленнее, отдыхая на каждом выступе, на малейшем карнизе. Впереди вдруг встаёт ступеньками скала. Останавливаемся. Олени падают в полном изнеможении. Мы сообща находим щель, по которой можно подняться наверх. Но в одном месте оленям придётся прыгать с карниза на карниз, и уж если какой сорвётся, это будет его последний прыжок.

Решаем проводить животных по одному. Улукиткан отстёгивает своего верхового, проводит первым. Учаг, поднявшись над провалом, вдруг начинает боязливо переставлять ноги, точно ступая на острые шпили. А сам весь дрожит, не может успокоиться. Старик уговаривает его ласковыми словами. Теперь остаётся только перешагнуть щель. Улукиткан тянет за повод, но олень упрямится, ни с места. Страх овладевает им. Я кричу на него, угрожаю. Он вдруг поворачивает голову, смотрит на меня мокрыми, обиженными глазами.

Наконец он сдаётся. Поставив все четыре копыта на край плиты, учаг отталкивается и в прыжке откидывает в сторону рога, чтобы не удариться ими о скалу. От этого движения передние ноги попадают на край карниза, а задние виснут над обрывом. Синеют белки круглых глаз. Ещё какое-то мгновенье олень силится удержаться передними копытами за край карниза, но срывается, и ужас охватывает нас. Скалы провожают учага глухим подземным гулом. Вместе с ним в пропасть летят камни. Далеко внизу он падает спиной на острую грань обломка и умирает, разбросав длинные ноги и запрокинув голову.

Улукиткан дождался, когда внизу стих грохот камней, снял шапку, подставил ветру потную седеющую голову, пялит немигающие глаза в пропасть…

– Пошто раньше не обрезал оленю рога? – слышу его голос.

Я даю команду вернуться к подножию скалы, спуститься вниз. Олени, видевшие весь ужас падения учага, буквально сбегают под скалу и продолжают пугливо прислушиваться к наступившей тишине. Мы развьючиваем животных. Без груза они легко преодолевают препятствия, выходят наверх. Затем мы с Трофимом и Лихановым вытаскиваем груз, а Улукиткан с Василием Николаевичем идут к учагу, чтобы снять узду, вьюк и седло.

От скалы подъём положе, и мы без приключений выбираемся на отрог. За ним действительно глубокая долина. Мои спутники возвращаются с оленями на Маю за оставшимся там грузом, а я с Бойкой иду вниз, к устью речки, протекающей по дну долины.

Спускаемся по стланику. Тут идти легче, россыпи прикрыты растительным покровом, меньше обнажённых пород. Дальше нас встречают лиственницы. Так в их окружении мы и выходим на дно долины.

Пробиваясь сквозь береговую чащу, раздвигаю густой ольховник и поражаюсь: речка должна течь вправо, к Мае, а она течет в обратном направлении. Понять не могу, в чём дело. Течет она действительно влево, почти на север. Я тяжело опускаюсь на гальку.

Да это Мая! Я узнаю её разбег, её тревожный рокот и шальную воду. Мы опять встретились. Чувствую, что не уйти нам от неё. Да и куда? Назад – ни за что! Остаётся только один путь – вперёд. Меня как будто эта неприятная неожиданность подбадривает.

Минуту назад у меня ещё теплилась надежда выбраться из этого проклятого ущелья. И вот всё рухнуло… Надо быть готовым ко всему: к новым неудачам, к новому крушению надежд. Итак, поплывём до конца по Мае!

Подхожу к берегу. Река плещется меж валунов, ворчливо бежит дальше на север. Всё ещё не могу понять, почему на север? Ведь от устья Эдягу-Чайдаха она пропилила себе проход на юг. Значит, где-то здесь река делает большую петлю и поворачивает более чем на сто пятьдесят градусов.

Выбираю место для стоянки, делаю заломки и ухожу вверх по реке. Надо узнать, что там в петле: пороги, шиверы или тиховодина. И заодно посмотреть, где поблизости есть сухостойный лес для плота.

Однако моя попытка осмотреть первую большую петлю Маи не имеет успеха. У всех поворотов реку оберегают крутогрудые скалы, то голубоватые, как небо ранним утром, то серые, как пепел старого огнища, то ржавые. Они неприступны. Ни с чем пришлось вернуться назад.

На стоянку прихожу поздно. За пологими отрогами пылает небо. Близится ночь. По прогалинам в холодеющем ночном сумраке бродят, как призраки, уставшие олени. Ветерок наносит дым только что разложенного костра.

Я разыскиваю в куче багажа свою постель, достаю мыло и полотенце. Василий Николаевич льёт мне на руки воду, а на пухлых губах улыбка.

– Чему радуешься? Реку узнал? – спрашиваю я.

– Узнал. Эка змея, обманула! Кто бы подумал, что она тут так извернётся!.. Что же делать будем? – не терпится ему.

– Поплывём дальше, не возвращаться же назад!

– Мы тоже так распланировали и лес уже свалили на плот. Старики хотят идти с нами берегом.

– Да, да, вместе пойдём, так лучше, – слышу я голос Улукиткана.

– А если не пройдёте?

– Вы сразу нас на ту сторону плавьте. Если не пройдём, будем пробираться горами, на устье Маи встретимся.

Итак, всё решено. Завтра в путь. Знакомое чувство тревоги опять врывается в нашу жизнь.

Кто-то бросает на рубиновую россыпь углей пучок сушняка. Вспыхивает пламя, и знакомый шелест огня будит лагерь. Улукиткан остаётся отобрать себе продовольствие, а все остальные уходят на берег. Дружно стучат топоры, перекликается эхо, и радостно слышать здесь, в дикой теснине гор, человеческий говор.

Выяснилось, что ниже нашей стоянки Мая, наткнувшись на скалу, круто поворачивает назад, на юг, образуя узкую стрелку. Улукиткан не хочет идти здесь берегом, следом за плотом, просит переправить его на правый берег, и они с оленями дождутся нас на противоположной стороне стрелки.

В полдень мы перегнали через реку оленей, перебросили стариков, помогли им поймать животных, и они ушли налегке, не захватив с собою вещей и продуктов.

На корме Трофим. Он клонит голову, прислушивается к наплывающему рёву. Справа на гранитном выступе торчит разбитая грозой старая лиственница с поднятыми к небу обломанными сучьями, как бы предупреждая нас об опасности.

Проплываем обрыв. Близко перекат. Все настороже. Наваливаемся на весла. Кормовщик не успел заметить проход, нас бросает из стороны в сторону. Тут, кажется, река готовит нам сюрприз.

Сильным толчком плот подбросило, посадило на что-то острое, а нос заклинило глубоко под камень. Собак смыло. Все перебираемся на корму, пытаемся осадить её, но безуспешно. Мы налетели на корягу, замытую водою…

Буруны с гулом разбиваются о плот, окатывая нас ледяной водою. Одежда на всех мокрая. Напрасны наши усилия сняться с коряги при помощи шестов. Что только не придумывали! Приходится лезть в воду. Страшновато, но ничего не поделаешь. Привязываемся верёвками. Мы с Трофимом подбираемся под корму, а Василий Николаевич пытается высвободить нас из-за обломка. Тужимся изо всех сил, но безуспешно.

Выбираемся на плот. С полчаса прогреваемся. Ещё раз лезем в воду…

Остается последнее: разрубить плот пополам. Развязываем груз, раскладываем его на две части. Трофим рассекает кормовую ронжу. Василий спускается к обломку, машет топором, наугад нащупывает остриём под водою бревно, а сам синий, трясется.

Вдруг треск. Судёнышко раскололось. Меня на семи брёвнах отбросило вправо, вынесло за шиверу. Впереди скала. Слева на берегу вижу собак. Их надо взять. Нажимаю на шест, бьюсь с течением. Рядом со мною причаливают к берегу и Трофим с Василием.

Мы вне опасности. Теперь бы скорее к старикам! Они ведь ждут. Но прежде надо сколотить плот, обогреться. Василия всё ещё трясет.

Переодеться не во что, груз весь мокрый. Разжигаем костёр. Мы с Трофимом, немного отогревшись, принимаемся за плот. Василий всё ещё не может прийти в себя.

Уже вечереет. Почти восемь часов отняла у нас эта проклятая шивера. Теперь мы снова готовы покинуть берег, выйти на струю.

– Вставай, Василий, пора, – предлагаю я. – Старики заждались.

Он поднимает голову, смотрит на меня грустными, как у раненого оленя, глазами.

– Что с тобой?

Василий с трудом открывает рот.

– Ноги отнялись, – говорит он с ужасающей безнадёжностью.

Я и Трофим соскакиваем с плота. Раздеваем его, растираем ноги, отогреваем их у костра. Они действительно омертвели.

Вот уж этого не ожидали!

Но мы не должны задерживаться. Переносим больного на плот, укладываем его на спальные мешки. Отталкиваемся от берега, и нас подхватывает Мая.

Мы буквально ошеломлены случившимся. Насколько это серьёзно с Василием? И как опасно теперь застрять в шивере? Больной это лучше нас понимает. Он настороженно караулит долетающий до слуха шум переката и с опаской поглядывает на мутный поток, несущий на своих горбах плот.

Проплываем скалу. От неё река поворачивает на юг. Здесь у поворота и выклинивается стрелка, через которую перешли проводники с оленями.

Над нами просторный купол вечернего неба, затянутого побагровевшими тучами. Спрямлённая река, словно сытый удав, молчком уползает в узкую щель ночного логова. Путь открыт. Мы ищем глазами стоянку стариков, дымок костра, пасущихся оленей, но увы, нигде никого не видим. С правой стороны уже близко синеют скалы, прикрытые тёмной шапкой хвойной тайги.

Причаливаем к берегу.

Пока Трофим закрепляет плот на ночь, я бегу вниз по гальке. Вот и затухший костёр проводников, взбитая копытами оленей земля, кучи помета и след ушедшего обратно на стрелку каравана. Возвращаюсь на стоянку.

– Старики, не дожидаясь, видимо, ушли с оленями искать корм. Они же голодны.

– Велика ли ночь, потерпят и к утру заявятся, – говорит Трофим.

Достаю карабин и дважды стреляю в вечернюю мглу. Эхо лениво повторяет звук. На выстрел никто не ответил.

Василий Николаевич тихо стонет. Отблеск костра лижет его загорелое лицо. На меня смотрят чужие глаза. Какие-то страшные думы погасили в них живой огонёк.

– Не печалься, Василий, за ночь всё пройдёт и забудется.

Он отрицательно качает головою.

Мы устраиваем больному мягкую подстилку, заталкиваем в спальный мешок. Он покорный, словно ребёнок. Как больно видеть беспомощность этого человека, исходившего многие тысячи километров тропою исследователя, испытавшего на себе коварные силы природы, не склонявшегося перед неудачей, опасностью, человека, безмерно любящего жизнь! Нет, он завтра должен встать!..

Утро стекает в ущелье с невидимых хребтов такое же хмурое, неприветливое, как и вчера. Ветер дико треплет лиственницы. Холодно. Лучше бы и не нарождался этот день!..

Василий лежит на спине, как мы его положили с вечера, с припухшими от бессонницы глазами. Рядом примостилась Бойка. Собака ждёт от него обычной утренней ласки и, улучив момент, ловит языком его щеку. Но он не замечает свою любимицу, смотрит куда-то мимо меня в пустое пространство. Боже, что сделала с ним эта ночь!

Я опускаюсь к больному.

Он молчит. Бойка поворачивает свою морду и смотрит на меня опечаленными глазами. Каким-то собачьим чутьем она угадывает, что у хозяина большое горе.

– Как твои ноги, Василий?

– Нет у меня их… – отвечает он, и я вижу, как дрогнул его подбородок.

– А ты не расстраивайся. Давай походим, может, разомнутся, – утешаю я.

– На что становиться буду?

Мы с Трофимом поднимаем больного, но ноги, как плети, беспомощно виснут. Василий потрясён. Этот человек всегда смело смотрел в лицо смерти, а тут растерялся.

Вот и пришла к нам беда нежданно-негаданно…

Теперь с большой ясностью почувствовали, как далеко мы от своих и как необходима нам помощь.

Придётся расстаться с рекою.

Плыть дальше нельзя. Не слишком ли дорого взяла с нас Мая за отрезок в несколько километров пути от Эдяху-Чайдаха? Но это последняя дань. Теперь у нас иная цель – вывезти больного. Сделаем носилки для Василия Николаевича и увезём его на оленях. Хорошо, что с нами Улукиткан!

Мы развязали верёвки на плоту, стащили на берег груз. Его оказалось слишком много, и половины не поднять на оленях, тем более что четыре самых крупных быка посменно будут везти носилки с Василием Николаевичем. Придётся бросить палатки, спальные мешки, часть личных вещей. Возьмём только то, что должно обеспечить путь через Чагар до устья Шевли, где находится наша топографическая партия.

Ждём стариков. Они вот-вот должны появиться. Трофим стружит шесты для носилок, я готовлю завтрак. Уже давно день. Начинается дождь.

– Не случилось ли чего со стариками? – беспокоится Василий Николаевич.

Неведение становится тягостным. Беру карабин, отправляюсь искать проводников. Погода мерзкая. На горы ложится темень туч. С востока из-за отрогов доносится смутный рокот далеких разрядов. Тайга молчит. Мелкий дождь сыплется редко и однообразно.

Нахожу тропу, свежепроторённую по густому брусничнику. Она выводит меня на верх стрелки, и тут я натыкаюсь на странное зрелище: мох утоптан, залит кровью, для чего-то кололи лучины, и на земле лежат обрезки тонких ремешков. Я не задерживаюсь, старики всё объяснят. Тропка сворачивает влево и убегает по стланику на юг. Иду по ней километр, два.

Вижу, впереди стоит олень, обрадовался: где-то близко стоянка. Подхожу ближе. Узнаю Баюткана. Удивляюсь: почему он вдруг стал таким покорным? И тут замечаю, что у него сломана передняя нога. Он держит её высоко, беспрерывно вздрагивая всем телом от боли. Проводники обложили рану лучинками, перевязали ремешками.

А где же другие олени? Почему нет их следов? Куда идут проводники? Кругом ягельные поляны, много дров, тут бы и ночевать им! А предчувствие чего-то недоброго растёт. Наконец тропка выводит меня на кромку правобережных скал, протянувшихся далеко по-над рекою, и уходит дальше по чаще, оставив позади ягельные места.

– Ушли! – вырывается у меня вместе с отчаянием, и я безвольно опускаюсь на колоду.

Что угнало стариков от нас? Ведь с ними же нет ни крошки хлеба, ни посуды, ни постели! А может, и спичек. Нет, это непостижимо уму!

Слышу позади шорох: моим следом идёт Баюткан. Он подходит ко мне совсем присмиревший. Я отворачиваюсь: нет сил видеть его ужасные глаза, переполненные болью.

В них живая тоска, боязнь остаться брошенным в этой гнетущей тишине мокрого леса.

Я тороплюсь к своим. Следом скачет на трёх ногах Баюткан. Он не поспевает за мною, отстаёт.

Меня встречает взволнованный Трофим.

– У Василия отнялась левая рука.

– И у меня не лучше новость: проводники ушли от нас!

– С чего бы это они? Вещи-то их тут.

– И всё-таки ушли.

– Значит, зря носилки делал…

Василий Николаевич, увидев меня без проводников, встревожился.

– Где Улукиткан?

– Ты только не волнуйся. Проводники ушли ниже, может, там дождутся нас.

Его лицо вытягивается. На щеках появляются желтоватые круги, голова беспомощно откидывается назад.

– Нет, нет, ты обманываешь. Что же вы теперь будете делать со мною? – спрашивает он дрогнувшим голосом.

Вижу, Трофим присаживается к нему, обнимает его голову, прижимает к своей груди.

– Успокойся, Василий… Клянусь, мы до конца не бросим друг друга и, что бы ни случилось, останемся вместе. Ты веришь мне?

Он молчит, переполненный ожиданием чего-то ужасного.

– Это всё пройдёт, – утешает его Трофим. – Может, распогодится, нас найдет самолёт, помогут выбраться.

Более часа мы массируем ему руки и ноги. Другого ничего не можем придумать. Вся надежда на крепкий организм больного.

Подтаскиваем его поближе к костру и тут обнаруживаем, что и правая рука ему плохо повинуется: пальцы работают, а поднести к губам ложку не может. Ни рук, ни ног! Ужас остаться навсегда калекой, как гром, потрясает его.

Откуда навалилось на нас столько бед?!

Я кормлю больного с рук. Его рот непривычно ловит тёплую лепёшку, куски горячего мяса, долго жуёт. Пища застревает в горле. Он дышит тяжело. Непрошеные слёзы затуманивают глаза, падают с ресниц калёными каплями на мою руку.

Трофим помогает мне, а сам прячет глаза, давится тяжёлыми глотками. И кажется, вот сейчас у него эта человеческая боль за друга выплеснется наружу.

Поднялся ветер. Облака рвутся, редеют. Посветлевшее небо кропит тайгу остатками дождя. Решаем плыть, да и нет другого выхода. Видимо, не суждено нам уйти от Маи. Загружаем плот, укладываем беспомощного Василия и отталкиваемся от негостеприимного берега. Видим, из чащи выходит Баюткан, провожает нас грустными глазами. Он не понимает, куда ушёл караван и почему вдруг люди бросили его…

За правобережными скалами, протянувшимися на много километров, проводников нет. Река сворачивает влево. Закатное солнце бледными полосами света прорезает высокое небо. За поворотом встречается первая шивера. Василий Николаевич тревожно прислушивается к рёву. Малейшая опасность теперь кажется ему гибелью.

Пробиваемся к первой таёжке, быстро организуем ночёвку. Трофим остаётся с Василием Николаевичем, а я иду искать проводников.

Их нигде нет – они ушли от реки. Но почему не дождались нас, не взяли с собою свои вещи, продукты? У них нет даже куска брезента, чтобы укрыться от непогоды. Бедные старики, сколько мучений им приходится претерпевать из-за нас!

Ночью у Василия Николаевича неожиданно поднялась температура. Он сразу ослаб. Мы с Трофимом дежурим. Все трое не спим. Горит костёр. Что сказать больному, чем утешить его?

Теперь ясно: ему скоро не подняться на ноги, да и поднимется ли вообще? Надо быстрее передать его врачам. Мы должны торопиться и в то же время ни на минуту не забывать, что теперь малейшая оплошность, ничтожная ошибка на воде может кончиться катастрофой.

Утро было неприветливым. В тучах за краем серебристого тальника вспыхивали зарницы, на миг освещая сумрачные утёсы. Стороною нас обходил дождь. А из тайги, как и вчера, несло тёплым запахом коры. И тишина непробудного утра ещё долго царила над стоянкой.

Покидаем стоянку. Мысли о проводниках отступают от нас, теперь уж нам не встретиться с ними. Василий Николаевич просит устроить его на плоту повыше, чтобы видеть путь. Бойку и Кучума привязываем к грузу.

Синеву обширного неба пронизывают лучи солнца. Путь зорко караулит кормовщик, и его властные окрики «Бей вправо», «Бей влево!» далеко разносит звонкое эхо. Теперь при мысли, что с нами больной Василий, наши глаза становятся острее, руки сильнее и воля крепче.

Окаменевшая пасть ущелья заглатывает плот. Над нами остается лоскут неба, будто упавший на конусы гигантских скал. На угрюмых «лицах» гранитных сторожей ещё лежит ночная прохлада.

Солнце обходит нас где-то стороною. Неприветливо на дне этого глубокого шрама земной коры. Тут мы на всём протяжении пути не видели следа, предмета, подтверждающего пребывание здесь человека. И не верится, что где-то есть иной мир, обширный, радостный, людный. Реальность сейчас для нас – бешеный поток.

Он, словно понимая, зачем сюда проникли люди, продолжает заманивать нас в свои застенки.

Мы уже далеко от ночёвки, но никто не знает, сколько осталось до устья.

Ворчливая река несёт наше расшатанное судёнышко дальше. В этом ущелье нет тишины. Мая, пытаясь спрямить своё русло, как гигантские жернова, день за днём, год за годом перемалывает камни и плоды своей работы уносит вниз в виде песка и гальки. Подточенные скалы рушатся, пытаясь запрудить реку. Тут-то у каменной свалки и зарождается нескончаемый грохот воды, потрясающий ущелье. За миллионы лет Мая сумела зарыться глубоко в материк, обставить свой путь дикими стенами мраморных скал…

Помнится и сейчас их незыблемая высота, горделивый наклон, ажурная раскраска. И когда над скалами голубеет небо и солнечные лучи ложатся на обнажённые откосы, ими не налюбоваться.

Где теперь старики? Как могли они уйти, не повидавшись с нами? На что понадеялись? Неужели их не пугает холод, ночёвки без постелей, далекий путь? Неужели мы никогда не увидимся? Бедный Улукиткан, мы всегда чувствовали биение твоего доброго сердца, твои заботы! Так облегчал наше существование в этих диких пустынях и столько сам пережил из-за нас! И вот мы, неблагодарные, даже не простились с тобою. Как плохо ты будешь думать о нас!

Василия Николаевича тревожит малейший всплеск, скрип плота, даже крик птицы. Глаза его ищут у каждого поворота, у каждого камня опасность, и если что замечают, то по загрубевшим щекам расплываются бледные пятна, ворот телогрейки кажется тесным, он вытягивает шею, точно хочет проглотить застрявший в горле комок, и со страшной напряжённостью ждёт развязки. Когда же плот минует опасность, Василий Николаевич впадает в короткое забытье, затем пытается скрутить цигарку, но пальцев одной руки не хватает, махорка просыпается.

– Покурить бы… – просит он, и я на минуту присаживаюсь к нему.

– Что ты сторожишь, Василий, сам себя пугаешь? Уснул бы, – говорю я, закручивая ему козью ножку.

– Боязно мне, понимаешь. В воду опрокинет – без ног, без рук, чем отбиваться?

– Не опрокинет, вода большая. Может, сегодня вынесет до устья, отправим тебя в больницу.

– Мне теперь не жить. Хуже некуда…

– Не отчаивайся, ещё походим по тайге!

– Так думаешь? – и на его лице готовность поверить моим словам.

– Нос вправо! – гремит голос кормовщика, подхваченный пробудившимися скалами.

Я вскакиваю, хватаюсь руками за весло. У Василия Николаевича изо рта выпадает цигарка…

Где-то близко крутой спад реки. За первой грядой бурунов ничего не видно. Неужели порог? Мысли не поспевают за событиями. Мы у края. Плот подхватывает тугой поток воды и со всего разбега набрасывает на валун.

Толчком меня сбивает с ног. Я теряю весло. Взбунтовавшиеся волны поднимают правый борт плота. В последний момент, сваливаясь в воду, я пытаюсь поймать Василия, но руки скользят мимо.

Треск, визг собак, человеческий крик в бурунах… Я захлебываюсь, теряюсь.

Чья-то властная рука ловит меня за волосы в воде. Боль возвращает сознание. Открываю глаза. Вижу над собой на камне Трофима. Левой рукой он силится вырвать меня из потока, а правой держит за шиворот Василия. Я не нахожу в глубине опоры для ног. Хватаюсь руками за скользкие грани обломка, царапаюсь и кое-как выбираюсь па камень.

С трудом вытаскиваем больного из воды. Он жив. Медленно приходит в себя. Видим, как река уносит за кривун перевернутый вверх брюхом плот, как бьются в смертельной схватке с потоком привязанные к нему Бойка и Кучум.

С необыкновенной силой меня охватывает ощущение, что вместе с плотом от нас уходит и жизнь. Неужели конец?..