Быстро устраиваем приют. Нас поторапливает надвигающаяся с моря непогода. Уже горит костёр, остается принести воды – и конец мучениям.

Трофим работает через силу, вид у него измученный, он стал совсем неразговорчивым. Я стаскиваю с него сапоги, надеваю их и отправляюсь за водою. За мною увязывается Кучум. Спускаемся долго, заглядываю в каждую лощину, в чащину, а воды нет, или она течёт где-то в русле под камнями. Какая досада! Но не возвращаться же с пустой посудой! А тут, как на грех, вот-вот накроет темнота. Ветер высоко трубит непогоду. Спускаемся ещё ниже, на дно ущелья, и там нас встречает хрустальный перебор ручья. Мы бежим к нему. Вода плещется беспокойной струёю между скользких валунов. Я припадаю к ней, пью тяжёлыми глотками и чувствую, как приятный холодок растекается по уставшему телу. Бросаю пригоршнями воду в лицо, радуюсь, как мальчишка.

Ниже, за слиянием двух ручьёв, виднеется большая лужайка. Не лук ли там ярко зеленеет?

Мне захотелось нарвать его на ужин. Как это вкусно будет с мясом! К тому же лук здесь – единственная свежая зелень в нашем однообразном меню.

Бегу к лужайке, а сам с опаской поглядываю кругом, как бы успеть вернуться засветло на седловину. Перехожу ручей ниже развилок и по мелкорослому ельнику выбегаю на лужайку.

Да, это сибирский дикий лук. Растёт он, никем не сеянный, на влажной тундровой почве пышно, густо. Какой же он сочный, одно объеденье! Я напихиваю его за пазуху, в карманы, набираю в охапку. Затем наполняю водою котелок, чайник, фляжку и тороплюсь в обратный путь.

За бесконечными грядами гор гаснет последний луч заката. Туман медленно сползает по гребням на дно ущелья, заполняя лощины зловещим мраком. В душе смутная тревога: успеть бы выбраться до ночи к Трофиму.

Перехожу обратно ручей и иду в темноту.

Кучум бежит где-то впереди. Ветер бросает мне в лицо капли дождя. Кажется, пора сворачивать. И вдруг сомнение: этот ли поворот? Пытаюсь вспомнить приметы, но тяжёлая, беспросветная темень слепит глаза. Поднимаюсь в неведомое, в колючую пустоту. Ноги сами на ощупь выбирают дорогу. Ветки стланика хлещут по лицу, цепляются за одежду, загораживают проход.

Ветер усиливается. От дождя промокла рубашка. Из котелка давно уже выплеснулась вода.

Вдруг снизу ясно доносится шорох. Я оглядываюсь – меня нагоняет Кучум. А ведь я думал, что пёс впереди. В чём дело? Онто не мог ошибиться, знает, где мы шли. Тогда почему же собака оказалась позади меня? Неужели я свернул не там, где нужно? И замечаю, что на отроге, по которому поднимаюсь, и крутизна не та, и меньше россыпей, да и стланики не так густы, как были на спуске в ущелье.

Не понимаю, где сбился с пути. С невидимого неба сеет густой моросящий дождь. Мокрая одежда холодит тело. Какой дьявол сбил меня с пути, направил не туда, куда нужно?

После долгого раздумья поворачиваю назад…

Холодно и темно, как в подземелье. В ущелье ловлю Кучума, накидываю ему на шею ремень, отдаюсь в его распоряжение. Он переводит меня через ручей, тащит влево и начинает по густому стланику подниматься на отрог. Узнаю место.

Я иду с закрытыми глазами. Они не нужны в этой темноте, а веткой хлестнёт – ослепнешь. Не отпустить бы Кучума. Но тут обнаруживается, что идти сквозь заросли вместе с собакой на одном поводке невозможно. Он чаще ползком пробирается под стволами стланика, а я должен через них перешагивать.

Несу пустую посуду.

Ещё какое-то время бьемся с чащей. Идти дальше нет сил. Дождь усиливается, я промок насквозь. Тяжело опускаюсь на камень. Подтаскиваю Кучума, прижимаю его к себе. Мы как бы сливаемся с ним воедино и вместе дрожим. У него, оказывается, ещё не промок подшёрсток на боках, я запускаю в него закоченевшие пальцы, зарываюсь носом, вбираю в себя собачье тепло. Вр-р-р!.. Даже страшно пошевелиться, всё застыло, ни рук, ни ног, только мысли ещё шевелятся, да где-то под сердцем живёт горсточка тепла.

Слышу властный внутренний голос: «Поднимись, беги отсюда, иначе пропадёшь!» Усилием воли я заставляю себя встать. Где спасенье? Вспоминаю, что по-над ручьём выше и ниже того места, где мы спустились в ущелье, виднелись небольшие скалы. Надо поторопиться туда. Отпускаю Кучума, и он мгновенно исчезает, оставив позади себя лёгкий удаляющийся шорох. Теперь я остаюсь совсем один среди сырой пустыни, в чёрной, как уголь, ночи, под дождём.

Спускаюсь обратно к ручью. Словно дикий зверь, почуяв свободу, вода бешено скачет в темноте – то разбиваясь о груды скользких валунов, то проваливаясь или с воплем вздымаясь над руслом. Всюду вода. Ею уже напитались мхи, лишайники. Она непрошеным гостем закрадывается под воротник, леденит тело…

Бреду сквозь темень ночи один, мокрый, закоченелый. На ощупь переставляю ноги и все время попадаю в рытвины. Сапоги полны воды. Движение уже не согревает меня. Мучает голод.

В темноте что-то зачернело, поднялось, надвинулось. Скала! Я пробираюсь к ней через завал крупных камней, прикрытых густым стлаником, шарю руками по мокрой стене, жмусь к ней, как к чему-то близкому, забираюсь в щель, и наконец-то нащупываю ногами площадку. Над головою нависает карниз… Здесь сухо, можно укрыться от дождя, даже развести костёр. Чувствую себя прямо-таки счастливым. Вмиг возвращается бодрость. Скорее за дело! Ощупью собираю сухие ветки стланика – топлива тут сколько угодно…

Скорее, скорее добыть огня! Однако прежде надо снять с себя мокрую одежду, выжать из неё воду и тогда забираться под каменный навес. На всё это уходит много времени, застывшие пальцы до смешного не повинуются мне.

Но вот я, наконец, под карнизом, стучу зубами от холода. Тут очень неудобно, тесно, приходится горбить спину, да и пол покатый, весь в шишках. Но как-нибудь прокоротаю ночь. Достаю нож, готовлю много стружки, обкладываю её лучинками, собираю по камням пыль, вытираю ею насухо руки, отогреваю пальцы дыханием. Из непромокаемой сумочки, хранящейся за пазухой, достаю коробок, вытаскиваю из него осторожно, как драгоценность, спичку. Вспыхивает чудодейственный огонёк, бережно переношу его под стружки. Пламя оживает, растёт, ширится, лижет красным языком холодный воздух, выхватывает из темноты мрачные стены нависшего надо мною утёса.

Я припадаю к огню, жадно вдыхаю тепло – и радостью наполняется измученная душа. Но костерок, хотя и мал, а прожорлив и очень капризен. Об этом я не забываю и, чуточку отогревшись, ухожу в темноту, шарю по стланику, ищу сушняк, таскаю его под укрытие, снова мокну под дождём.

Наконец все хлопоты позади. Я устраиваюсь поудобней под карнизом. У костра тепло. Где-то рядом в дождливой ночи полощется о камни мутный ручей. С тревогой думаю, что ещё не закончился этот трудный день.

Ну и денёк выдался!..

Бережно подкармливаю огонь сушняком. Время уже за полночь. Дождь усиливается. Плачет слезою скала. Все острее, настойчивее даёт себя знать голод. У меня есть кусок лепёшки – неприкосновенный запас, хранящийся вместе со спичками в резиновой сумочке. Мысль то и дело предательски кружится вокруг этого кусочка. Нет, я не трону эту лепёшку. Её можно съесть, как говорит Трофим, только перед смертью, если, конечно, успеешь это сделать. Обманываю голод луком, но это не очень-то мне удаётся.

На выручку приходит сон.

Он был беспокойный. Я беспрерывно вертелся, подставлял огню то спину, то грудь, и по мере того как затухал костёр, всё больше дрожал, изгибаясь в три погибели. Вдруг слышу, что-то влажное и тёплое коснулось моего лица. В испуге открываю глаза. Кучум! Он тяжело дышит, видно, бежал издалека, торопился.

– Кучумка, родной мой пёс, пришёл!

Кучум то и дело стряхивает со своей шубы воду, смотрит на меня умными глазами. Он наверняка был на седловине, где Трофим его непременно устроил спать под пологом, в тепле. Но разве мог этот преданный друг успокоиться, забыть обо мне, оставшемся где-то в глубоком ущелье?! И вот вернулся. Его появление сразу рассеивает моё одиночество, и от этого становится как будто даже теплее.

Кобель забирается под карниз, долго занимается своим туалетом, слизывая воду с лап и боков. Я подбрасываю в костёр дров, жмусь к огню, пытаюсь уснуть, но так холодно от скалы, от пронизывающей насквозь сырости, что я решаю сидя дождаться утра. Теперь мне легче – со мною Кучум.

Рядом буйствует ручей, спрямляя русло. Глухо постукивают о дно ручья камни, перекатываемые водою. Кажется, будто кто-то с бубном ходит по ущелью…

Как томительно ожидание утра!.. Да и придёт ли оно сегодня? Может, так и останутся навечно дождь, мрак, безымянный ручей и этот каменный навес над головою?

Обнаруживаю дыру в штанах и радуюсь, что нашлась работа. Выдираю из шляпы подкладку, достаю из кармана гимнастерки починяльную сумочку, пришиваю латку. От костра отлетает уголёк, падает на шубу Кучума. Пахнет палёным. Кучум вскакивает словно ужаленный, дико озирается по сторонам, зевает и снова ложится.

Немощный рассвет несмело, медленно теснит ночной мрак. Ночь уползает, словно сытый зверь в свою берлогу. Пора и нам в путь. Сборы недолги, всё при мне. Бросаю в костёр остатки дров, хочу запастись теплом на дорогу. Кучум не встаёт, ему неохота покидать нагретое место. Настороженным взглядом следит он за мною. Жаль и мне расставаться с огнём. А дождь всё идёт и идёт.

Странно, будто и посветлело, а вокруг ничего не видно. Густой туман жмётся к скалам. Идти не решаюсь: можно заблудиться, и Кучум не поможет. Да и страшно покидать в такую погоду тёплое убежище.

Бедный Трофим, он ждёт, прислушивается к малейшему шороху, молит небо и мучается от сознания, что не может помочь мне. А я чувствую, что начинаю слабеть. Лук, может быть, хорош к приправе для мяса, необходим нам как противоцинготное средство, но он не одолевает голода. Да и лук-то весь съеден. Мысль опять возвращается к сумочке с лепёшкой, спрятанной за пазухой.

Велик, ой, как велик соблазн! Чтобы не думать об этом чёрством куске, я отправляюсь за дровами…

Снова у костра сушу одежду. Кучум встаёт, лениво потягивается, широко разевая зубастую пасть. Подходит ко мне, садится на задние лапы, смотрит голодными глазами. В них и мольба, и какое-то предостережение.

– Ты-то, Кучум, за что страдаешь? Иди к Трофиму! – Я подтаскиваю пса к себе, ласково беру его обеими руками за бакенбарды и долго смотрю в золотистые преданные собачьи глаза.

Кучум, высвободившись из рук, припадает носом к моей гимнастёрке, где лежит лепёшка, долго с наслаждением втягивает в себя хлебный запах.

– Нельзя, Кучум! Нельзя, милый! Мы должны терпеть и только терпеть, – уговариваю я собаку.

А сам еле удерживаюсь от соблазна, ощущая тошнотворную пустоту в желудке. Кажется, что весь окружающий воздух наполнен свежим хлебным ароматом. Чувствую, как вопреки сознанию правая рука тайком крадётся за пазуху, ощупывает сумочку…

– Нет, нельзя! – кричу я громко, отбрасывая руку прочь. Кучум вздрагивает и тревожно смотрит на меня, точно угадывая происходящую во мне борьбу. Он ложится рядом со мной на плите, вытягивает передние лапы, кладёт на них свою обиженную морду и, прищурив глаза, напряжённо следит за мною – видно, боится, чтобы я тайком от него не съел лепёшку. Лежим с ним долго, охваченные одной всепоглощающей болью…

Туман густеет, становится холоднее. На землю, напоенную до отказа водою, льются потоки дождя. Кажется, что всё ещё продолжается беспросветная сырая ночь, и не будет ей никогда конца.

Надо чем-то отвлечься от мрачных дум, облегчить своё существование. Таскаю камни. Делаю из них заслон от сквозняка, обкладываю им огонь. Нагреваясь, камни долго хранят тепло в нашем логове. Затем собираю мох, лишайники, высушиваю их и устилаю ими пол.

А дождь всё не перестаёт.

Идут третьи сутки нашего заточения. Кто мог предугадать такой нелепый случай? Я окончательно отощал. Живу в полузабытьи.

Все труднее мне собирать дрова. Одежда моя вся в дырах, простреленная огнём.

И вот наступают минуты, когда воля, наконец, сломлена приступом голода. Трясущимися руками я достаю из сумочки лепёшку, прячу её от Кучума. Понимаю, как это омерзительно, но не могу овладеть собою, точно дьявол какой-то залез в душу. Лепёшка всего с ладонь, чёрствая, пахнет плесенью, но как нестерпимо соблазнителен и этот запах!.. А Кучум уже рядом. Звериные глаза налились кровью, смотрят неласково, в позе – решимость. Он требует своей доли, голод лишил его обычной покорности. Пёс видит, как я отламываю крошечный кусочек хлеба, кладу его в рот, медленно разжёвываю… Собака судорожно облизывается и сглатывает слюну.

– Вижу, Кучум, ты тоже наголодался, но на этот раз прости, друг, я не могу с тобой поделиться… Ты выносливее меня, – говорю я каким-то чужим голосом.

Но Кучум не отступает, смотрит на меня дико, укоризненно, нервно переступает с лапы на лапу, как перед схваткой.

– Не проси, не дам! – убеждаю я собаку и вдруг спохватываюсь. Вспоминается карниз над пропастью, где Кучум спас нас от гибели. Чувствую, краска стыда заливает лицо. И та же рука, что воровато достала из-за пазухи этот драгоценный кусочек, бросает псу остаток лепёшки.

Он ловит её на лету, разламывает зубами и мгновенно проглатывает. Мне даже обидно, что он так быстро покончил с лепёшкой, не пожевал её, не насладился её вкусом…

Сидим с Кучумом рядом, примирившиеся, близкие. Тихо потрескивает костёр. Вокруг по-прежнему пустынно, дождь не унимается, на душе тревожно и смутно.

Четвёртая ночь. Все снова погружается во мрак. Теперь уже вся жизнь мне представляется долгой ночью. В полузабытьи чаще стали рисоваться картины развязки. Может быть, утром рискнуть разыскать седловину? Нет, надо ждать, беречь силы. Тут, под скалою, мы все-таки имеем сухой приют и с нами костёр.

Под утро я уснул. Но даже сон бессилен был увести меня от действительности.

Во сне вижу тот же костёр, скальный навес, заслон от сквозняка. Так же мучительно во сне терзал меня голод.

Слышу, будто кто-то спускается по стланику. Узнаю шаги Трофима. Он несёт ужин. Я уже чувствую запах жареного мяса. Хочу крикнуть ему, позвать, но звука не получается.

Трофим проходит мимо, и его шаги смолкают в отдалении. Досадую на себя, на свою нерасторопность и с горечью пробуждаюсь. Поправляю костёр, снова ложусь к огоньку, засыпаю с надеждой, что Трофим вернётся.

Так и есть. Вот выходит он из темноты весь в чёрном, как видение. Распахивает полы незнакомой мне одежды, показывает кусок горячего, только что сваренного мяса, завёртывает в чёрную шкуру, кладёт под карниз и исчезает… Какая радость! Крадусь к свёртку, как голодный хищник, хватаю его дрожащими руками, но вижу, что обманулся: в руках Кучум, неуступчивый, голодный. Он по-звериному набрасывается на меня, норовит вцепиться прямо в горло. Я успеваю отскочить, кобель свирепеет. Ещё прыжок, и он впивается до боли в грудь ржавыми клыками. Чувствую, как из ран течёт по телу тёплая кровь. Но не сдаюсь, ловлю его пальцами за горло, сжимаю изо всех сил.

Ну, теперь кто кого!

Полезла злоба на злобу, сила на силу. В этой страшной схватке мы оба звереем. Кучум неукротим. Вырывается из рук, бьёт меня грудью, и мы разом падаем на что-то твердое, катимся по россыпи куда-то вниз, в пропасть. Я чувствую, как больно бьётся моя голова об острые камни, вижу осатанелые глаза собаки и зубастую пасть, распахнувшуюся рядом с моим лицом. Откуда-то на меня хлестнуло холодной водою…

Я вскакиваю. Не могу отдышаться и не понимаю, был ли это сон, или всё случилось наяву. Костёр разбросан, и на дожде дымятся головёшки. Во рту клочок собачьей шерсти, рубаха на мне разорвана, на груди свежие раны, руки в синих прокусах. А Кучум стоит в стороне, следит за мною безумными глазами, озверелый, чужой, готовый защищаться. Зову его к себе, хочу обласкать, но он выскакивает на дождь и из темноты пронизывает меня своими волчьими фарами.

Неужели я хотел задушить любимого пса? Что сделал проклятый голод!

Но Кучум, даже и теперь, не ушёл к Трофиму, на седловину, не бросил меня. Вот она, собачья верность!

Уже не верю, что непогода вернёт когда-нибудь солнце, песни птиц, дневную суету, синеющие дали. Увижу ли я ещё под ногами тропу, поднебесные вершины, бескрайнюю, всегда манящую к себе тайгу, семью, друзей? Буду ли я ещё бороться, жить, или судьба предрешает мне медленно истлеть под этой мрачной скалою?

Из тумана выходит пёс, крадётся кошачьей поступью под соседний карниз, ложится, а сам весь насторожен. Нащупывающим взглядом пронизывает меня, что-то хочет понять своим собачьим умом. Ничего подобного у нас с ним не случалось. На мои ласковые слова отвечает враждебным оскалом.

Не пойму, почему подо мною подстилка мокрая. Откуда взялась вода, к тому же ржавая? Она сочится из щели скалы. Видно, в глубине пластов, в сердце гранита, лопнула жила, и взбунтовавшаяся вода, как давно застывшая кровь, потекла из ран. Теперь не уснуть и некуда податься, всюду вода.

Ещё медленнее потянулось время. Сверху чуть слышно доносится музыка. Она медленно выплывает из щели, приближается ко мне. Что это, галлюцинация? Нет, это поёт голодный комар свою заунывную песню. Я обрадовался, словно услышал голос друга. Видно, и ему невмоготу проклятая погода и он не в силах превозмочь тоску.

Комар покружился надо мною и смолк за выступом скалы так же внезапно, как и появился.

А вот и ещё гость: сверху спускается паук. Он осторожно касается ножками влажной земли и, будто чего-то испугавшись, поспешно поднимается по паутине вверх. Какие-то малюсенькие букашки кишат в луже на камне. Их даже трудно различить невооружённым глазом. И по трещине в граните спускаются непрерывной цепочкой какие-то странные насекомые, тоже мелкие, напоминающие муравьёв, с усами, торчащими вперёд. Неужели эти крошечные создания предугадывают погоду, тогда как само небо ещё не знает и продолжает немилосердно поливать землю дождём?

Оказывается, и мрачные скалы с затхлым, сырым воздухом являются родиной многих животных и растений. Крошечные существа живут в камнях, в щелях, заполняют кусты, водоносные жилы, а микроорганизмы, вероятно, находятся в самом граните.

Эти насекомые, едва заметные глазу, живут, борются за существование, преследуют друг друга, размножаются, как и всякие другие живые существа, и умирают поколение за поколением. Их борьба, вероятно, такая же трудная, как и у всех. Их всегда видишь в спешке, они куда-то торопятся, сталкиваются в пути друг с другом, отнимают для себя то, что им нужно. Они всюду – значит, и в скалах жизнь, а мы их называем мёртвым царством.

Поднялся и Кучум. Он, кажется, всё простил, глаза ласковые, лениво потягивается и добродушно зевает. Это к перемене погоды, о ней уже знают букашки и птицы, звери – и только я один ничего не чувствую. К сожалению, люди давно утратили способность ощущать атмосферные изменения, но первобытный человек обладал этим даром.

Дождь мельчает. Светлеет. Ну, скорей же, ветер! Поднимись да свистни, разгони туман, верни земле жизнь!

Кучум сидит на задних ногах, косым взглядом сторожит старую лиственницу. Кто же там мелькнул тёмным комочком?

Белка!

Бедняжку так рано поутру выжил голод из теплого гайна. Она скачет вверх по шершавому стволу, мелькает в зелёной кроне и, еле удерживаясь на краю веточки, становится свечой, срывает прошлогоднюю шишку. Каким вкусным должен ей показаться первый завтрак после четырёхдневной голодовки! Она торопится, но замечает нас и вдруг замирает, прижав лапками шишку к белой грудке. Мы не шевелимся. Белка не отрывает от пас бисерных глаз. Она удивлена, тревожно цокает и роняет шишку…

Из стланика доносится внезапный писк какой-то маленькой птички, а затем и предсмертный трепет крыльев. Это разбойничает горностай. Не стыдится и утра. Кучум уже там, возле шороха, гонит хищника куда-то вниз вместе с грохотом камней и вдруг обрывает свой бег… Через минуту собака возвращается назад, морда у неё довольная.

Теперь и я чувствую – вижу и слышу – как пробуждается жизнь, приглушённая длительной непогодой. Она выползает из щелей, из дупел, из нор. И тут же сразу кто во что горазд: одни подкарауливают добычу, другие ловят её в стремительном полёте, третьи подбирают остатки чужих трапез. Но все знают: не зевай, берегись, зря не высовывайся – сразу сожрут более сильные!

На огне догорает остаток дров. Сжигаю и подстилку. Конец мучениям! Туман уходит к вершинам, рвётся о колючие гребни отрогов, тает. В небе голубеют проталины, по стланику бежит неровными струями ветерок. После четырёхдневного заточения, после холодных ночей, после мрачных до отупения дум – как приятен наступающий ясный день!

Мы прощаемся со скалою. Может быть, когда-нибудь сюда заглянет пытливый разведчик и удивится, узнав, что до него это безымянное ущелье посетили люди. С первого взгляда он, вероятно, примет наш приют за первобытную стоянку дикарей. Но это только с первого взгляда. Потом он догадается, что заставило человека поселиться под этим крошечным навесом, для чего был сделан заслон, а остального, что пережил человек здесь, под горбатым утёсом, ему не узнать. И чтобы не мучить его догадками, я на скале ещё вчера вырезал острым ножом своё и собаки имена и дату нашего пребывания.

Разве я забуду эту скалу с навесом, её суровый контур и закоптелый свод? Эти дикие ночи в тумане, с мокрым небом и костром, с грохотом обвалов, часто доносившимся из теснины гор? Не забыть мне и схватку с Кучумом.

Опять захотелось набрать с собою луку, но ручей так разбушевался, что его ни за что не перебрести. Тесно ему в каменных берегах. Вода, вздымаясь зеленоватыми валами, клокочет, пенится, злится и уносит с собой в глубину ущелья песок и мелкий камень.

Кобель, не дождавшись меня, спешит к Трофиму с радостной вестью. Я же иду медленно, сберегая силы. Подъём даётся тяжело, и все-таки жизнь, чёрт побери, стоит продолжения!

В ярко-голубом небе, всполоснутом дождём, дотлевают остатки тумана. Сквозь прозрачный воздух пробиваются лучи восхода. И потекла теплынь на исстрадавшуюся землю. Закурились стланики, засверкали алмазы в зелёных кронах лиственниц, послышался одинокий крик коршуна, празднично парящего в вышине. Всё торжествует, веселится, поёт гимн солнцу.

Далеко от седловины меня встречает Кучум. Следом за ним показывается Трофим. Радости нет предела! Оно и понятно: в одиночку мы тут в горах – ничто, а вдвоём нас не так просто поймать в ловушку.

– Почему не вернулись в тот день, неприятность какая? – И Трофим обнимает меня.

– Хотел угостить тебя луком, ну и запоздал, захватил туман, пришлось отсиживаться под скалою.

– Хорошо, что догадались переждать непогоду, могло быть хуже. А я сегодня утром небольшого барана убил, приношу его на табор, и Кучум заявился. Надо, думаю, идти искать.

…Трофим помогает мне выйти на седловину. В этот день нечего было и думать идти дальше.

Какое горячее солнце! Но мы так намерзлись в эти дни, что его не хватает. И как-то непривычно, но приятно видеть летний день без комаров. Трофим нанизывает на деревянные вертела печёнку, мясо, пристраивает их к жару.

Пока готовится обед, мы вспоминаем пережитые дни.

– Что это у вас на груди за раны? – встревоженно спрашивает Трофим. И мне не без стыда приходится рассказать о схватке с Кучумом…

Обед готов. В руках увесистый шампур и горячая лепёшка. В течение часа без передышки, с упоением набиваю давно истосковавшийся по пище желудок. Трофим, видя, как я зверски расправляюсь с печёнкой, отдаёт мне половину своей порции, и всё это я быстро проглатываю вместе с двумя кружками чаю. Теперь я, кажется, напоминаю удава, проглотившего барана.

К нам вернулись хорошие мысли. Вряд ли эти горы давали когда-нибудь приют более довольным и счастливым людям, чем я с Трофимом! Мы единодушно признали, что никакой обед на свете не мог быть вкуснее, а обстановка более торжественной. Снова мы ощущаем могущество жизни, и пережитое начинает уходить безвозвратно, терять свою остроту. О нём лишь когда-нибудь напомнят скупые строчки дневника.

Помогаю Трофиму таскать дрова, и вместе с солнцем засыпаем. Ни комара, ни мошки…

Тревожные мысли о том, что мы можем не захватить Пугачёва на гольце, подняли меня до рассвета. Встал и Трофим. После довольно горячего спора я, кажется, доказал своему спутнику, что идти могу, и мы быстро свёртываем полог, раскладываем мясо по котомкам, покидаем стоянку.

Крутой подъём ведёт нас к вершине. Ноги мягко ступают по бархатистому ковру лишайников. Впереди скачет по камням чуть заметная тропка, сзади нагоняет рассвет.

Выходим на вершину. Унимаем одышку. Утро сдёрнуло с вершин Станового пелену.

Как не любить горы! Посмотрите на них в этот ранний час восхода. Ещё над провалами клубится ночная мгла, ещё не рассеялась прозрачность предутренней дымки, ещё вершины спят в мертвенном оцепенении, в беспредельном безмолвии, а из-за далёких хребтов уже льются потоки света. Лучи дрожащими струями лижут бездонную синь неба, уходят в далёкие миры и начинают медленно, осторожно, бесшумно опускаться на землю. Вот они уже реют над безбрежными хребтами, будят вершины нежным прикосновением и вдруг сливаются с ними в долгом страстном поцелуе.

– Давно я не видел такого! – кричит Трофим, охваченный восторгом.

Справа и немного западнее от нас виден из-за колючих гребней знакомый силуэт гольца. На его макушке теперь возвышается отстроенная пирамида.

Мой спутник достает бинокль.

– Палатки не видно, однако, Пугачёв ушёл, – сокрушённо произносит Трофим.

– Не дождался, – подтверждаю я, поражённый этим открытием.

– Какая неприятность! Но не будем разочаровываться.

Маленький отряд из семи смельчаков сумел проникнуть в непробудимые со дня творения дебри и оставить по себе памятник на одной из главных вершин Станового. Теперь отряд ушёл на другой голец и, может быть, далеко. Вряд ли встретимся.

– Вот и сменил сапоги у Пугачёва! – говорит Трофим с явной досадой.

– Не отчаивайся! Надо подумать, куда идти. И я сбрасываю котомку, присаживаюсь на скошенный край камня.

– Было бы в чём идти… Босому одинаково далеко теперь. Вот уж верно: не знаешь, где найдёшь, где потеряешь.

– К гольцу, видимо, нечего идти, там нет Пугачёва. Давай смотреть с практической точки зрения: где мы скорее сможем встретить своих, чтобы обуть тебя? Я даже готов отказаться от дальнейшего обследования и вернуться к Ивакскому перевалу, но мы и там будем слишком далеко от возможности получить помощь. А что думаешь ты?

– Пойдём на запад, сколько сил хватит, ничего другого не придумаешь.

– Я согласен, пойдём дальше. У нас на двоих есть пара добротных сапог, не будем унывать. Там где-то на Утуке наши с оленями. Может, и обследование закончим.

– Но мне до Утука ни за что не дойти…

– Только идти, и в этом тебя не нужно убеждать, а иного выхода я не вижу.

Идём по главному хребту, по линии великого, самого северного сибирского водораздела. Здесь происходит распределение вод. Воды от дождей, падающих на горы в этом районе, сбегают в виде ручейков в ущелье, где они сливаются в мощные потоки, образуют реки и текут в моря и океаны. Мы видим с одной возвышенности истоки рек, несущих свои прозрачные воды к суровым и холодным берегам Ледовитого океана, и истоки рек, убегающих к югу, к Тихому океану.

Вода с северных склонов Станового прорезает по пути к океану тысячи километров скудной земли с бедной растительностью и вечной мерзлотой… Вода с другой стороны водораздела стекает на юг, к плодородным амурским землям, с богатой тайгой, с густым населением.

Стараемся не терять под ногами звериную тропу. Она ведёт нас по гребням, через седловины, по-над нависшими карнизами – то взбирается по выступам, то обрывается у края пропастей. И тогда мы сами выбираем путь, строго придерживаясь западного направления и всячески избегая стланиковых зарослей.

На седловине мы утоляем жажду. Я помогаю Трофиму перебинтовать опухшие ноги, и начинаем подъём на верх зазубренной вершины. Настроение неважное. Идём, куда ведёт тропа. Подъём становится всё труднее. Отдыхаем через каждые две-три минуты. Я не могу смотреть на окровавленные портянки своего спутника, на его изуродованное муками лицо.

Тропа подводит нас к крупной россыпи, под которой журчит вода, стекающая от снежника. Трофим отстаёт. Я тороплюсь, хотя твёрдо знаю, что мы теперь недосягаемо далеко от цели. Но идти надо, чтобы не поддаться унынию.

За россыпью идут крутые осыпи. Мелкая щебёнка под ногами мешается, сползает вниз, идти по ней ещё труднее. Подолгу дожидаюсь Трофима, увожу его дальше.

Уже далеко внизу осталась седловина, изорванный овал цирка и синеющий на дне ущелья лес. Ещё усилие, две-три остановки, и мы на вершине. Но радоваться нечему: перед нами глубоченная щель, и скалы падают в неё с двух сторон отвесными стенами. Тут уже не до красоты!

Единственное утешение – с вершины виден весь Становой и даже Окононские гольцы, расположенные далеко южнее Станового. Словно в награду, открылись нам загадочные горы.

Трофим лежит на плите с закрытыми глазами. Я достаю журнал, торопливо заполняю страницу за страницей, подытоживаю свои впечатления, делаю наброски горизонта.

От Ивакского перевала на запад по главной линии водораздела хребет круто обрывается к югу, образуя на большом расстоянии трудные, а для каравана совсем недоступные склоны. На север же от водораздела мы всё время видим большие горы километров сорок шириною, угрюмые отроги Станового, расчленённые бесчисленными речками. Сейчас уже можно наверняка сказать, что работы в этих горах надо разворачивать непременно с севера, со стороны Алданского нагорья, лабазы делать в ущельях, имеющих доступ тоже с севера.

Мы также определили, в зависимости от рельефа, какого типа и какой высоты должны быть знаки на этих горах, и решили другие вопросы.

– Трофим, впереди заметное понижение рельефа, не Утук ли это? – говорю я.

– Может, и Утук, мне от этого не легче. Гляньте: ни подошв, ни передов, ноги в ранах…

– Но пока они несут тебя – иди!..

Я разрываю пополам свою нательную рубашку, поскольку портянки Трофим все уже износил, помогаю ему завернуть в лоскуты ноги, перевязываю ремешками. Отрезаю от его сапог голенища, кладу их в рюкзак.

В полдень мы попадаем в котловину, зажатую высокими гребнями. Из маленького ледникового озерка, обросшего осокой, вытекает витиеватый, до синевы прозрачный ручей. На берегу этого озерка сделали остановку.

У Трофима настроение подавленное. Ноги кровоточат.

После обеда оба занялись починкой штанов. Говорят, нельзя бесконечно класть заплаты на одежду, но у нас другого выхода нет. Мы уже использовали запасное бельё на латку верхней одежды. Боюсь, что на устье Ивака к своим заявимся в чём мать родила!

Неожиданно из далёкой синевы доносится гул. Я вскакиваю. Это самолёт. Распластав тупые крылья, он бороздит пустое пространство неба.

– Смотрите, это же наша машина! – кричит Трофим.

– Видимо, уже начали съёмку Станового.

– Эй вы, черти слепые, сбросьте кто-нибудь сапоги! – орёт Трофим.

– А штаны?

– И штаны-ы! – тянет он нараспев.

Самолёт, пролетев над нами, растворился в далекой голубизне.

Тут на озерке и застала нас ночь.

Трофиму идти дальше не в чём. Можно бы сшить из голенищ поршни, но и их хватит на пять-шесть километров по такому пути. Ноги Трофима в ранах, кровоточат, распухли. Он прикладывает к ним тёплую золу, но это не помогает. С болью думаю: что же будет завтра, послезавтра?.. Не дойти до своих с одной парой сапог. Об этом, вероятно, думает и Трофим. Обидно: какой-то негодяй не отбраковал, пришил к сапогам гнилые переда, а мы теперь расплачиваемся за него, и кто знает, чем всё это кончится?

Поблизости нет тальника, не из чего сплести лапти. В это время и кожа барана настолько тонка и слаба, что ничего из неё сделать невозможно.

Мы молча поужинали, молча улеглись спать, боясь заговорить о завтрашнем дне.

Как хорошо было туманное и свежее утро!

Твердо решаюсь поделить с Трофимом свои сапоги. Это, конечно, не выход из положения, но немного облегчит его мучения. На одну ногу натягиваю поршень, вторую засовываю в сапог.

– Вы это бросьте, иначе я не пойду, – слышу протестующий голос проснувшегося Трофима.

– Не противься, мы должны, идти вместе. Вдвоём мы сильнее обстоятельств. Ты понимаешь, о чём я говорю?

– Понимаю. Но не хочу, чтобы оба тут остались. Вы идите в сапогах, а я уж как-нибудь я поршнях. Ничего не поделаешь, если так получилось. – И он с явной досадой бросает в огонь головёшку.

– Мы с тобой делили и не такое в жизни, а уж сапоги-то как-нибудь разделим. Надевай без разговоров!

– Попробую подняться, может, уже и сапоги не нужны…

Помогаю Трофиму встать. Ноги у него отекли, подошвы ступней потрескались. Он прикрыл шляпой растрепанные ветром волосы, застегнул телогрейку, весь подобрался, сделал несколько шагов и со стоном опустился на землю.

У меня нет жалости. Надеваю ему на правую ногу сапог, на левую поршень, снова поднимаю. Он с неодолимой тоской смотрит в сторону нашего пути. И без того худой, сутулый, с бледножёлтым курносым лицом, Трофим, теперь казался ещё хуже, курносее и постаревшим.

«Как же ты пойдёшь дальше, друг мой?» – подумал я, уже не веря в благополучный исход нашего предприятия.

Через полчаса мы уже пробирались сквозь стланиковую чащу, напоённую ночной росою.

Опять подъёмы, спуски, стланики, карнизы, цирки, тяжёлые одышки и бессловесные проклятия. Какое колоссальное напряжение сил требуется от человека, чтобы преодолеть хотя бы небольшое расстояние в этих горах!

Продвигаемся без тропы, она осталась слева, вместе с главной линией хребта. Мы пытаемся добираться до Утука по отрогу и в стланиках расплачиваемся за это последними штанами.

Выходим на хребет и попадаем на тропу, вернее – на настоящую звериную дорогу. Она проложена в мягком грунте глубокой бороздой. Видно, много-много лет, веками ею пользуются снежные бараны. Тропа вся усыпана помётом, будто только что по ней прогнали отару овец.

Кто додумался проложить её по этому изорванному гребню, пренебрегая более доступными местами? Ведь совсем рядом с тропою пологий отрог, без скал, но рогатые «дорожные мастера» почему-то предпочли другой, более рискованный, обрывистый проход. Объясняется это, видимо, не только любовью баранов к скалам, а чем-то другим, ещё нами не разгаданным.

Во всяком случае, тропа ведёт нас в нужном направлении. По пути в неё вливаются новые и новые тропки с боковых ложков, и она тут идёт глубокой бороздой.

Трофим с жалким видом бредёт по ухабистой тропе, молча, с опустошённым взглядом, равнодушный ко всему.

По широкому каменистому отрогу подходим к краю глубоченного цирка. Такого грандиозного мы ещё не видели на Становом.

Здесь только камни, следы разрушения и ощущение полного отсутствия жизни. Но, как ни странно, эта слишком суровая и скупая природа цирка поднимает наше настроение. Видимо, человека обвораживают не только щедрые, одетые богатой растительностью горы, но и дикий хаос нагромождений.

Впереди, к снежнику на дне цирка, выскакивает чёрным комочком Кучум. Сегодня он получил свободу, вести его на привязи у нас нет сил. Теперь всё ему стало доступно. Он огибает озерко, отмеряет дно цирка саженными прыжками. Вдруг впереди его взмётывается стадо баранов-самок с малышами.

Бараны усыпали дно цирка, изо всех сил жмутся к скалам. Но хитёр Кучум, ой хитёр! Он отрезает им путь, вот-вот ворвётся в стадо, и тут уж не жди пощады! От стада откалывается одна самка, отстает. Кучум налетает на неё, и та делает отчаянный прыжок вниз. Кобель мажет, падает, но быстро справляется и бросается за самкой. Бараны тем временем успевают взобраться на уступы и оттуда так же, как и мы, наблюдают за поединком.

Самке удаётся обмануть Кучума и увести его от стада в глубину цирка, к обрывам. Там она среди родных скал вне опасности и теперь не спешит уйти от врага. Обезумевший кобель пытается догнать её, бежит следом, в спешке срывается с выступов, снова карабкается и отстаёт. Самка ведёт себя ещё более уверенно, не торопясь прыгает с карниза на карниз, задерживается, наблюдает, как собака неумело карабкается по скале. Наконец она взбирается на остроконечный выступ и замирает, сжавшись в комочек.

Кучум уже рядом. Он неудачно осаждает шпиль снизу, но самка не покидает отстойника. Тем временем стадо с малышами уходит далеко…

Мы спустились в ущелье по левой стороне цирка. Трофим впереди. Ноги дрожат. Он их не выпрямляет и весь горбится от боли. Спускается больше на руках, а у обрывов липнет животом к карнизам, подолгу нащупывает ногами опору и с невероятными трудностями сползает вниз. Я страхую его верёвкой.

Ниже плотный снежник, почти отвесный. Трофим пропускает меня вперёд. Остаётся последнее препятствие. Выбиваю ложей карабина ступеньки в снегу, спускаюсь до средины, дожидаюсь спутника. Он колеблется, делает два-три шага, срывается, по пути сбивает меня, и мы летим вниз, но не в сторону ущелья, а в цирк. И хорошо, что так случилось!

Трофим плачет, а я смеюсь, но этот смех был горше слёз.

С цирка спускались по россыпи. Спускались трудно. Вся нагрузка и у меня и у Трофима ложилась на одну ногу, вторая, обутая в поршень, служила больше для равновесия. Мы уже дважды меняли сапоги. У Трофима лицо стало злым. Вот-вот разразится страшной бранью…

В трудные минуты мы всегда обращаемся к прошлому и невольно испытываем чувство какого-то смущения, когда сравниваем усилия, неудачи, порою невероятные мучения наших предшественников – землепроходцев с тем, что испытываем сами. Да, они: Беринг, Лаптев, Дежнев, Пржевальский… поражают нас своим мужеством. Ими всегда будет гордиться человечество.

Нам теперь в тысячу раз легче, легче потому, что в нашем скромном труде объединён их опыт.

За седловиной тропа неожиданно подводит нас к пещере. Мы свободно входим под её свод и видим картину, которая рассеивает все наши недоумения в поведении баранов. Это солонцы. Сюда к ним и идут тропы из восточного района Станового, именно сюда из-за Ивакского перевала и приходили стада старых самцов, следом которых мы шли. Они проделали этот путь только для того, чтобы полизать или погрызть чёрный туф, насыщенный солью. Сюда шло и стадо самок с ягнятами.

Сколько поколений снежных баранов посетило эту туфовую гору, чтобы вылизать в ней целую пещеру?!

От пещеры на запад идёт мощная, четырёхколейная тропа.

Не знаю, сколько времени мы бились, чтобы подняться на верх последнего отрога. Больше мы не в состоянии были взять ни одного подъёма. Двигались машинально, медленно, приседая при всяком удобном случае и теряя друг друга. На пути к намеченной цели мы привыкли не жалеть сил независимо от времени, погоды, голода. Нам хотелось и теперь остаться верными этой заповеди, но мы были жалкими и беспомощными.

С отрога, куда тропа нас вывела, видно широкое ущелье, несомненно Утук. До него километров восемь, не больше. Надо непременно сегодня добраться до него.

Но у правой скалы тропы неожиданно поворачивают влево, пересекают верх отрога и снова подводят нас к солонцам. Издали видны глубокие норы, выеденные баранами в туфе. Всюду кучи помёта, клочья шерсти: на пыльной подстилке множество следов. Всё вокруг вытоптано, съедено.

Как бы мы обрадовались такому открытию в другое время! Сколько интересного можно здесь увидеть, затаившись на сутки в камнях! Но нам сейчас не до наблюдений, не до снежных баранов. В голове другое: одна нога в сапоге, вторая босая, у Трофима загрязнились раны, появилась подозрительная чернота. Не заражение ли крови?

Нам сегодня не добраться до Утука.

Решаем заночевать в логу.

Я забираю у Трофима рюкзак, помогаю ему спуститься. Ночь надвигается вместе с грозовыми тучами. Располагаемся на берегу ручья – жизненной артерии любого лагеря. Надо успеть до темноты поставить полог, натаскать дров.

Разряды грома неуклюже покатились по горизонту. Над дальними горами уже хлещет дождь. Ветер мечется, рыщет по лощине, шумит по ерникам, треплет маленькие лиственницы, окружившие веселой толпой нашу стоянку.

Прибежал Кучум, усталый и голодный.

Мой спутник начинает разматывать портянки, на его лице ужас.

– Вы видите? Куда же мне завтра идти… – говорит он, отдирая от раны прилипший лоскут.

– В нашем распоряжении ещё ночь, отдохнёшь.

– Нет, – бросает он категорически. – Тут, видно, и край.

– Посмотрим, что будет утром. До Утука теперь недалеко.

Он кривится от боли.

В ущелье врывается яростная буря. Лес гудит, стонет. Мрачная обстановка действует на нервы. Мы молчим. И вдруг над нами лопается грозный свод неба. Молния на миг освещает гребень, горбатые лиственницы и дотлевающий костёр. На зелёный ковёр мелкорослого леса, на горячие от дневного солнца камни, на полог сыплются крупные капли дождя.

Гроза новым взрывом потрясает горы и уже не смолкает долго. Кучум в смятении бросается в кусты, затем к россыпи, не найдя убежища, поспешно забирается к нам в полог. Ничего, что тесно, но все вместе. Под ливнем слепнут угольки костра, и вокруг нас смыкается мрак ночи.

– Проклятье! Что за погода!

Полог мокрый. Вода подбирается под постель. Как тут уснуть! Не знаю и не могу решить, с чего начинать завтрашний день.

Неужели нам суждено остаться здесь?! Нет, это невозможно! Что угодно, но идти дальше!

Трофим сидит сгорбленный, растирает загрубевшими ладонями больные ноги. Оба мы мокрые.

Буря усиливается. Полог трепещет на тонких оттяжках. С силой отчаяния держим борты. Состояние такое, будто мы находимся на краю площадки и вот-вот нас сдует в пропасть. Мы совершенно отупели от крайней усталости. Сознание затуманено. Кажется, я уже не способен логически мыслить.

Неожиданно буря обрывается, точно разбившись о скалу. Светлеет. Но мы всё ещё не спим.

– Нам бы, Трофим, как-нибудь добраться до Утука, тут уж рукой подать… – начинаю я снова разговор.

Он не отвечает. За пологом окончательно стихают звуки. Только ручей бушует в темноте. Я продолжаю:

– Ты не тревожься, ноги заживут, всё кончится хорошо. Там на реке что-нибудь придумаем. Может, самолёт нас заметит.

Я ничего не вижу, но чувствую, как он поворачивает ко мне голову, обдаёт лицо горячим дыханием.

– На чём идти? На костях? Будь что будет, я остаюсь, а вы идите, – отвечает он твёрдо, и его слова звучат как приговор.

– Ты сумасшедший, ты не понимаешь, что говоришь. Как можно бросить тебя здесь одного, обезноженного?

– Другого выхода нет… Мы, видимо, не договоримся. Давайте спать. – И он, натянув на голову полу телогрейки, уходит от дальнейшего разговора.

Я полон тревоги. Что придумать? Как убедить его идти, хотя бы ценою мучений?

Он лежит ко мне спиною. Мы как будто уже разделились: у него началась своя жизнь, у меня – своя. Он действительно не может идти. А что делать мне? Бросить больного здесь, самому же выходить к устью Ивака, искать своих? Найду ли один? Не запутаюсь ли в щелях? Ослабну, и тогда конец. Может, остаться с больным, ждать, пока нас найдут?

Как не ошибиться? Как не нарушить наших с Трофимом отношений, не попасть впросак? Мы отрезаны от всех людей и расплачиваемся за то, что в этих горах переступили границу запрета.

Нет, не так уж безнадёжно наше положение. И когда я прислушиваюсь к голосу разума, он подсказывает мне: уходить, оставив Трофима здесь, уходить, как можно скорее. Другого выхода действительно нет. Он прав.

Засыпая, уже перед рассветом, я окончательно принял это решение.

– Если не можешь идти, то тебе лучше остаться здесь, – обращаюсь я утром к Трофиму. – Тут не пропадёшь, на солонцах мяса добудешь, проживёшь, а тем временем я разыщу своих по Утуку, вернусь за тобою.

– А если это не Утук? – В голосе Трофима слышится безнадёжность.

– Не может быть, выбрось из головы эту мысль! Улукиткан говорил, что воду всех рек здесь собирает Утук. Но предположим, мы ошибаемся. Тогда пойду этим ущельем, и оно непременно приведет меня к Утуку. Другое дело – как пройти по ущелью. Вдвоём мы бы пролезли где угодно, а одному всегда трудно.

– И мне тут с такими ногами не весело будет.

– Только бы добраться до своих, в первый летный день тебе сбросят с самолёта всё необходимое, а затем и мы придём на оленях, – утешаю я спутника, хотя знаю, что в действительности спасение Трофима будет гораздо сложнее.

– Торопись, – говорит он без колебаний.

– Я тебе оставлю карабин, а Кучума возьму с собою. Ты не должен далеко отлучаться от стоянки, в ясные дни держи дымокур, пока не найдут тебя лётчики. Но… если в течение двух недель к тебе никто не придёт и не обнаружит с воздуха, ты выбирайся сам, – значит, и я не попал к своим.

Его нисколько не обескураживают последние слова, всё уже им продумано. Он твёрдо решает остаться.

Сколько усилий, риска – и вот ничтожный результат: должен бросить больного товарища, одного в самой глубине этих диких гор, со слабой надеждой. Знаю, это жестоко и в случае неудачи мне никто не простит, но я должен поступить так во имя спасения его жизни.

Меня всё больше охватывает тревога. Я ещё не уверен, что поступаю правильно.

Он остается отрезанным в мире суровом, пустынном, где присутствие человека кажется ничем не оправданным. Жуткое одиночество поглотит его с первой минуты, как только мы с Кучумом покинем стоянку. Не сойдёт ли он с ума от бездеятельности?

Вот и солнце взошло! На нашу убогую стоянку упал сноп ярких лучей. Трофим ходить не может, он греет у костра посиневшие от ран ноги. Мне бы надо поторопиться, но Трофим в таком состоянии, что не скоро ещё сможет охотиться. Прежде чем покинуть стоянку, надо обеспечить его мясом хотя бы на первое время.

Хорошо, что близко солонцы. Как-нибудь поднимусь к ним. Хочу надеть сапог, в котором шёл Трофим, но не могу: и у меня одна нога сильно распухла, не лезет в сапог. Я очень удручен этим, но ничего не говорю Трофиму. Разрезаю часть переда и голенища, обуваюсь. Беру карабин, опоражниваю для мяса рюкзак. Кучума привязываю к поясу.

Только отошёл от стоянки – и такая неожиданность: по россыпи спокойной, размеренной походкой, чуть заметно покачивая гибкие спины, идут три рогача. Они взбираются по карнизам на верх небольшой скалы в двухстах метрах от нас.

Их появление показалось мне настолько необычным, что я зажмурил на секунду глаза и снова с боязнью посмотрел туда. Да, это снежные бараны. Они не замечают нас. Я вскидываю карабин – животные вот-вот скроются за обломком. Резкий свист пронизывает тишину – это Трофим приходит мне на помощь. Бараны замирают на краю скалы, тесной группой, откинув настороженно головы на звук. Короткий прицел, и выстрел потряс ущелье.

Пуля выбила из тройки самого крупного барана. Мы видим, как он огромными прыжками рванулся в пропасть, ударился рогами о выступ и скатился по россыпи почти до ручья. Остальные бараны мгновенно скрылись.

– День начинается удачей – видно, и дальше всё пойдёт хорошо! – кричу я, обрадованный лёгкой добычей.

– Я бы променял удачу на пару старых сапог! – грустно отвечает Трофим.

– Не отчаивайся. Если так будет нам везти, не дольше как через неделю мы опять будем вместе.

Мы быстро свежуем барана, делим тушу на мелкие куски. Мякоть Трофим закоптит на чёрный день, а остальное сложит под мох на мерзлоту и долго будет лакомиться костями. Я беру из наших запасов спичек, соли. Укладываю в котомку куски отваренного мяса и половину лепёшки. Допиваем чай и ещё раз уточняем наше условие.

Прощаемся молча. Долгое крепкое объятие.

– Если не выйду отсюда – не поминай лихом! – говорит он, глотая падающие из немигающих глаз крупные слёзы.

– Мне бы не хотелось оставлять тебя с таким настроением. Всё переживём, и мы скоро будем вместе.

Он повёл плечами, не высказав какой-то мысли, ещё раз обнял меня.

– Если сможете, делайте по пути заломки, чтобы не исчезнуть вам бесследно, – глуховатым голосом просит Трофим.

– Обязательно. Помни о нашем уговоре: две недели ты неотлучно живёшь здесь.

Мы с Кучумом уходим вниз по ущелью. Боюсь оглянуться, прочесть на лице Трофима упрёк. Не дай бог, если я ошибся, не нашёл правильного решения, что тогда будет?