Ещё свежо, но солнце уже ярким светом распахивает дали.

С чувством смутной тревоги и неуверенности мы с Трофимом покидаем Ивакский перевал. Тропа ведёт нас выше, дальше на запад от седловины. Идём тяжело, спины под котомками уже мокрые. Далеко впереди за разлохмаченной грядой отрога замечаем стадо баранов. Может быть, действительно их путь совпадает с нашим, и рогачи помогут нам добраться до цели?

Кому, как не этим чудесным прыгунам, жителям верхних скал и цирков, известны проходы по сложному лабиринту провалов? Кто, кроме них, знает надёжные обходы опасных мест? Главное для нас сейчас – не потерять стадо из виду, ведь тропа заметна только в узких местах.

Привязанный своркой к поясу Кучум нервничает, неотрывно обнюхивает тропу, по которой недавно прошли бараны. Вот и узкий гребень, сложенный из развалившихся чёрных скал. Вдруг из– за него раздаётся беспорядочный стук. Мы бросаемся наверх, но уже поздно: в глубину провала вместе с грохотом падающих камней уходит то самое стадо, которое мы боялись вспугнуть. Оно скрывается за изломом, и оттуда ещё долго доносится гул скатывающихся камней.

Какая досада!

Задерживаемся на гряде. Надо осмотреться и взглянуть на предстоящий путь. Трофим усаживается на камень, вооружается биноклем. Я стою, очарованный утренней панорамой. Перед нами обширное пространство первобытных гор, едва ли известное до нас кому-нибудь в своих деталях. Разве кочевник эвенк когда-то заглядывал сюда в поисках снежных баранов?

С гребня, куда мы выбрались, хорошо видна главная водораздельная линия Станового.

Горы привораживают взор непередаваемым хаосом. Они толпятся здесь, на краю материка, уже охлаждённые, навеки уснувшие, со следами давнишней катастрофы. Их вершины кажутся бесконечно старыми и уставшими. Нигде не видно ничего молодого, живого. Но они ещё пытаются сохранить своё былое величие и недоступность.

Пожалуй, только большой поэт, стоя здесь, на орлиной высоте, нашёл бы нужные слова и краски, чтобы изобразить эту дикую, величавую природу.

Гребни, острые, как лезвие ножей, выступают из мрачных ущелий, ещё забитых утренним туманом. В эти тёмные глубины через зубчатые грани скал текут горячие потоки солнечного света, и потревоженный ими туман колышется, бродит ленивыми волнами. А дальше, насколько хватает глаз, камень и камень – то в виде развалин, то в виде столбов, то в виде больших нагромождений. И всё это – серое, безмолвное, давно умершее, прикрытое стареньким-стареньким небом.

Вид Станового здесь грандиозен. С первого шага мы убедились, что передвигаться по этим горам можно только бараньими тропами, проложенными по хребтам. Ниже глубокие ущелья, непролазные стланики, скалы. Там путешественника поджидают неприятности, лучше обойти эти препятствия вершинами. Обычно в горах утрами воздух бывает наиболее прозрачным, и мы без труда опознали голец, на котором сейчас работает Пугачёв. В бинокль видна ещё не достроенная пирамида и белое пятно, примостившееся на карнизе. Это палатка. Мы стараемся запомнить очертания гольца, его покатые плечи, ржавые пятна на бёдрах и зубцы скал, опоясывающих его со всех сторон.

Голец заметно возвышается над всеми северными отрогами Станового. Напрямик по азимуту к нему ни за что не пройти. Решаем пока что продвигаться по главной водораздельной линии хребта на запад, насколько это будет возможно, и там увидим, где удобнее свернуть к гольцу.

– Смотрите, смотрите, в котловине бараны! – кричит Трофим и подаёт мне бинокль.

По дну широкой седловины, что лежит за первым от Ивакского перевала гребнем, бегут всё те же рогачи. Выскочив на поляну, они внезапно, обрывают свой, бег и начинают пастись, продолжая медленно перемещаться в западном направлении. В стаде девять голов. Один из баранов, самый крупный, с огромными чёрными рогами, сильно хромает. Животные проходят седловину, начинают подниматься на верх гигантской скалы, образующей склон противоположного отрога. Не показывают ли они нам проход на верх этой мрачной стены?

Я взбираюсь на выступ гребня, заглядываю в провал и не могу поверить глазам своим: на дне седловины, где паслись бараны, огромное озеро! В неподвижном воздухе оно будто отдыхает в каменной колыбели, под охраной гранитных стражей.

Спускаемся вниз. Вот и озеро. Мы стоим на его каменистом берегу. Оно действительно большое, густо-густо-чёрное в тени и почти бирюзовое под солнечным светом. На его гладкой поверхности ни единой морщинки, ни единого всплеска, будто оно навеки застыло вместе с отображёнными в нем скалами, небом и одиноким облачком. Но прошумел ветерок, и озеро всколыхнулось серебристой рябью, словно стая каких-то невидимых птиц, пролетая мимо, коснулась крыльями его поверхности.

Озеро мёртвое, в каменном ошейнике. К нему не ведут звериные тропы, поблизости не живут птицы, и зелень отступила далеко от края. Только бури иногда прорываются к этому уединённому озеру, чтобы гулом волн разбудить спящих на дне его горных духов. Так и хочется поверить, что именно духи из этого водного царства воют на хребте в непогоду.

Проходим седловину. Чуть заметная звериная тропинка, по которой только что прошли бараны, ведет нас на верх западной скалы. Она подавляет нас своею неприступностью. Под ногами ветхие ступеньки, узкие, обманчивые. Тропинка бежит по ним, огибает нависающие карнизы, рвётся, скачет, исчезает.

Трофим задаёт быстрый темп. Мы с Кучумом отстаём – крутизна слишком велика. И чем выше, тем труднее, опаснее.

Мой спутник явно изматывает силы. Не слишком ли он понадеялся на себя? Не добравшись до верха метров тридцать, он пластом падает на плиту, не может унять разбушевавшееся сердце.

– Ты ещё не совсем поправился, к чему гонка?

– Хотел испытать себя. Но вы не беспокойтесь, я пойду до конца.

– Разве есть другой вариант?

– Остаться здесь, в горах, до пришествия мессии.

На верху отрога мы попадаем на небольшую поляну среди крупной россыпи, усеянной пёстрыми цветами. Как приятно увидеть среди древних развалин свежую, сочную зелень! Тут и куропаточья трава с плотными вечнозелёными листьями, мытник шершистый, соссюрея розовая, горлец узколистый, одуванчик монгольский, а там, где повлажнее почва, растёт густо-зелёный сибирский лук. Все эти жители альпийских лугов выбрались из ущелий ближе к солнцу, чтобы отпраздновать на крошечной площадке запоздалую весну. Меня всегда удивляет и радует это сожительство на большой высоте вечно холодных камней с хрупкими живыми организмами, случайно попавшими на бесплодные вершины.

Мы заполняем гербарную папку, набираем за пазуху луку и шагаем дальше. Всюду нас подкарауливают пропасти. За нами следят безмолвные вершины Станового.

Тропа часто теряется, и тогда на помощь приходят рогачи с хромым вожаком. Они нет-нет да и промелькнут где-то впереди, в складках гор. Стадо определённо стремится на запад, ведёт за собою и нас.

Перед нами раскрывается картина грандиозных разрушений. Некогда возвышавшиеся над хребтом скалы под действием внешних условий развалились и теперь лежат под нашими ногами в виде обломков. Ледники и вода расчленили горы, углубили ущелья. Разрушительный процесс продолжается по сей день. И ещё не окончен спор о границах между представителями растительного мира: рододендронами, крошечными ивками, фиалками, одуванчиками, с одной стороны, и россыпями – с другой. Здесь, на вершине Станового, наглядно показана созидательная сила земли и разрушительный процесс времени, борьба жизни и смерти.

Жизнь здесь, на каменных громадах, не прекращает своей дерзкой попытки перейти границу курумов. Она терпит постоянные неудачи, сотни лет ходит в бесплодных усилиях подняться всего лишь на несколько метров высоты. И всё-таки жизнь неустрашимо продолжает свою кропотливую работу – прикрыть зелёным ковром нагие вершины Станового.

За океаном вершин меркнет солнце, и красный медлительный свет заполняет глубину пространства. Пора подумать и о ночлеге. В двух километрах мы видим стадо рогачей с хромым вожаком, уходящее на запад. Как благодарны мы им за тропу! Больше, видимо, не встретимся.

– Прощайте, круторогие проводники! – кричу я, и эхо звонко прокатывается по вершинам.

Спускаемся на седловину и на этом решаем закончить первый день путешествия.

Трофим отстаёт.

– Ты почему прихрамываешь? Ушиб ногу?

– Нет… Какому-то чёрту надо было пришить гнилые переда. Видите, что осталось? Трёх дней нет, как надел сапоги, а уже босой.

– Батеньки мои, как же ты дальше пойдёшь? – забеспокоился я.

– Вот я и думаю вернуться, да не найти этого мастера, чтобы клеймо поставить на морде. А надо бы! – И Трофим сжал до боли перекошенные гневом губы.

– Ладно, не волнуйся, на стоянке попробуем починить.

– Починить… – произнёс он безнадёжно.

На ночь нас приютила крошечная полянка, окружённая толпой зелёных стлаников.

Гаснет закат. Мрак уплотняется. Вершины уплывают в густую тень горизонта. Туда же по небу в дремотной лени белыми птицами двигаются облака. Внизу, в зарослях, ветерок погуливает, шелестит кроной, вздорит.

Трофим, примостившись на краю камня и зажав между коленями сапог, пришивает латку. На лице, освещённом затяжными бликами костра, озабоченность: шутка ли – остаться босым на этих пустынных горах! Я достаю из котомки пшеничную лепёшку, мясо, два кусочка сахару и, дожидаясь, когда вскипит чай, подсаживаюсь поближе к огню. Борюсь с усталостью. Чувствую, как тепло настойчиво овладевает мною, как голод отступает перед ним, и я незаметно для себя засыпаю.

Когда я проснулся, была глубокая полночь. В густой синеве неба теплились звёзды. Вдали чернел зубчатый горизонт, придавленный свинцовой тучей. Давно погас костёр, и только несколько бусинок горящих угольков ещё светились из-под пепла. Возле меня нетронутые лепёшки, мясо, два кусочка сахару и почти пустой чайник.

Темнота ночи, разбавленная волшебным светом подновлённого костра, уже не казалась такой пугающей.

Рядом спит Трофим.

Бедняга, он сполз с камня, да так и уснул с зажатым между ног сапогом, с иголкой в руке. Его будит треск сучьев оживающего костра. Он подходит к огню, отогревает продрогшее тело. Садится за починку. Я пришиваю латку к его второму сапогу.

Ещё не успело утреннее солнце отогреть вершины, как мы уже тронулись в путь.

Жизнь пробуждалась на наших глазах. Из скал, где обрываются кровеносные жилы земли, капля за каплей сочится вода и начинает свой долгий путь от холодных гольцов к океану. Прозябшие за ночь цветы доверчиво раскрывают навстречу солнцу свои лепестки. Та же крошечная пташка, что вечером слагала гимн ушедшему дню, теперь поёт его солнцу. И голодный беркут в небесной синеве полощет в лучах восхода упругие крылья.

Без этих капель влаги, без хрупких цветочков, укрывшихся от холода за камнями, без крика орлана в небе, без алмазных крупинок росы в лишайниках было бы невыносимо тяжело на этих окаменелых вершинах.

Наше первое желание – не сбиться с главной линии водораздела. Хорошо бы увидеть рогачей, но их нет. Что-то гонит животных дальше. Баранов не соблазняет ни дневная прохлада цирков, ни альпийские лужайки, их не утомляют скалы – они явно куда-то торопятся. Но куда, разве разгадаешь?

Сразу обнаруживается, что поблизости нет тропы. Сворачиваем вправо и попадаем на боковой отрог. Пытаемся разобраться в рельефе, но это, оказывается, не просто даже опытному глазу – так всё здесь однообразно, и к тому же затянуто густой дымкой. Приходим к выводу, что и тропа, и водораздел остались позади. Решаемся идти напрямик, хотя много раз на горьком опыте убеждались, во что обходится такой путь.

Боже, какие невероятные мучения мы претерпели в этот день, пока искали водораздел и звериную тропу! То мы попадали в вековые стланики, густо переплетённые стволами, и тогда не шли, а ползли; то путь нам преграждала топкая высокогорная тундра или отвесные скалы, обход которых отнимал у нас много сил. А ключи, цирки, комары! Словом, в этот день мы поняли, где находимся и что такое Становой. Трофим к тому же и окончательно разбил сапоги.

Но в этих трудностях, в этом непосредственном соприкосновении с дикой природой, несомненно, есть прелесть для исследователя. Ничего, что у нас тело в синяках и лица исцарапаны. Это заживёт, забудется. А что пережито, что увидено, что в мыслях зародилось, останется надолго в памяти.

Становой всё больше и больше очаровывает нас, уводит наши думы далеко в глубь веков, к началу мироздания. Неуловимая красота таится повсюду: в линиях гребней, в конусах вершин, в контурах пугающих провалов. Что прекраснее гор! Но это передать трудно. Мы невольно проникаемся к этим уединённым горам какой-то немой привязанностью. Оказывается, можно полюбить и это дикое, неустроенное, уродливое!

Солнце уходит за полдень. Мы вырываемся из плена расщелин, выползаем на верх отрога и тут же даём себе клятву не ходить больше напрямик. Хватит и того, что осталось позади!

Трофим тяжело валится на землю и, откинувшись на котомку, подставляет потное лицо горячему солнцу. «Да, он действительно ещё не совсем окреп после болезни. Не надо было его брать в этот тяжёлый маршрут», – подумал я, взглянув на спутника, на его истрёпанные сапоги, израненные ноги и измученное лицо.

– Ты, Трофим, устал, но мы должны идти, добраться до Пугачёва, ближе никого здесь нет. Там отдохнём, сменишь сапоги, – успокаиваю я спутника.

Он лежит с открытыми глазами, молчит.

Кучум всё время умоляюще смотрит мне в глаза, просит отпустить его со сворки. Я сочувствую ему, но на большее не решаюсь.

Где спрятан водораздел? Как разыскать его в этом хаосе однообразных хребтов и отрогов, в дымке?

Я вспоминаю золотые слова Улукиткана: «Если злой дух запутает твой след, ты не теряйся, посиди, отдохни, хорошо подумай, потом догадаешься, куда идти». Надо послушаться старика, не поддаваться унынию. Кстати, поднимается ветерок и редеет дымка над горами.

Воздух становится прозрачным. На фоне неба чётко выкраивается линия ближних отрогов. Ещё несколько минут, и распахиваются синие дали. Исполинские горы крепко запрятали нас от мира. Мы, двое чумазых от ветра и солнца бродяг, с гордостью смотрим на эти древние каменные руины, заполнившие всё видимое глазу пространство. Вот она, первобытность! Становой ещё спит в безлюдном покое.

Но скоро после нас придут геологи, дорожники, и застойную тишину гор нарушат скрежет машин, подземные взрывы.

Трофим отдыхает. Я брожу по вершине с гербарной папкой, собираю скудную дань гольца.

Через полчаса мы уже идём по звериной тропе. Давно хочется пить, но здесь, наверху, нет воды. Придётся потерпеть до ночёвки. Одолевают комары.

Впереди хорошо видна конусообразная вершина отрога, заваленная глыбами. Обрыв, по-над которым мы идём, врезается в неё под прямым углом, образуя глубоченный цирк корытообразной формы с отвесными стенами, со снежником и с маленьким озерком на плоском дне впадины.

Пробираемся по восточной стене цирка. Жажда высушила рот.

– Смотрите, не бараны ли? – кричит Трофим, показывая на противоположную сторону цирка.

В бинокль ясно видно: навстречу нам к скалистой вершине идёт небольшое стадо старых рогачей. Раз, два, три… Их девять. Неужели это те бараны, чьим следом мы шли от Ивакского перевала?

Вглядываюсь и приятно поражаюсь: один из баранов хромает, значит – они. Животные, по-видимому, возвращаются к своим родным вершинам за Ивакским перевалом. Интересно, куда и зачем они ходили?

Баранов осаждает мошка. Они беспорядочным табуном выскакивают на верх выступов, располагаются там и замирают, сливаясь с серым фоном скал. С трудом я еле различаю их тяжёлые головы над выступами, обращённые к цирку. Оттуда на них сочится благодатная прохлада, отпугивающая мошку. В этих застывших позах бараны напоминают крошечных сфинксов.

Мы открыто шагаем по кромке цирка. Нас обгоняет ветерок. Рогачи вскакивают и, явно не разобрав, откуда он наносит запахи человека, бросаются по скале почти в нашу сторону. И в этот момент с выступов, к которым мы подходим, срывается второе стадо – из самок с ягнятами. Оно несётся по узкому карнизу навстречу рогачам. Кажется, вот-вот оба стада столкнутся на отвесной скале и все разом сверзятся в пропасть. Мы невольно останавливаемся в ожидании развязки.

Камни, срываясь, сбивают по пути другие, увлекают за собою массу щебенки, всё это нагромождается на дне цирка, заполняя его непрекращающимся гулом. А рогачи и самки вдруг, как по сигналу, одним потоком бросаются вверх по шероховатой скале.

При попытке скорее выбраться наверх со скалы срывается одна из самок. На лету она как бы разворачивается, вытягивается во всю длину, принимая горизонтальное положение, и раскинув в стороны ноги, как летяга, падает в пропасть. Мы видим, как она ударяется о выступ и бесформенным комочком прилипает к белому снежнику на дне цирка.

Выскочив на вершину, бараны задержались, будто поджидая отставшую подругу. Но вдруг разделились: самки убежали дальше по своему пути на запад, рогачи же направились к Ивакскому перевалу.

Внезапно какой-то жалобный крик острой болью пронзает сердце. Снова падают камни. Замечаем на обрыве движущуюся точку. Это ягнёнок.

Он торопливо спускается вниз, тревожно озирается, неумолчно кричит. Малыш ищет мать. Он, несомненно, видел, как она сорвалась со скалы, упала на снежник, и торопится к ней. Нам кажется, он вот-вот сорвётся с узеньких уступов, и с замиранием сердца следим за ним. Но ягнёнок проявляет чудеса ловкости, как взрослый баран, скачет, торопится вниз по прилавкам. Вот он уже у подножия скалы, бежит по щебенистому скату цирка к снежнику.

В поле зрения бинокля теперь попадает ягнёнок вместе с самкой. В этом крике малыша и протест, и тоска, и внезапный страх одиночества. Крик будит умирающую мать. Она долго приподнимается над ноздреватым снежником, падает, снова встаёт, поворачивает голову навстречу ягнёнку, вытягивает к нему голову. Какой-то неясный звук вырывается из её горла, и самка падает замертво.

Ягнёнок подбегает к ней, осторожно обнюхивает. Он не понимает, почему она не встаёт. Опять кричит, пугливо оглядывается. Наконец решительно бросается к матери, бодает её лбом, бьёт передними копытцами – будит и, отбегая к скалам, зовет её с собою. Та лежит на снегу серым комочком. Ягнёнок возвращается к ней, ещё энергичнее, ещё настойчивее бьёт её в бок копытцем и снова кричит…

Хотя наши сердца в долгих походах достаточно очерствели, мы не можем без волнения наблюдать это зрелище. Где малыш теперь утолит свой голод, кто заменит ему мать? И нам захотелось узнать его дальнейшую судьбу: выживет ли он без матери и проявила ли природа заботу о малышах, которым так рано приходится бороться за существование?

Вдруг ягнёнок бросился своим следом вверх по выступам стен цирка. Не надумал ли он догонять своих сородичей? Малыш быстро устаёт, ноги его теряют упругость, прыжки заметно сужаются. Сыплются камни и, падая по снежнику, засыпают погибшую самку. Ягнёнок выбирается на верх скал. Снова слышится его крик. Теперь в нём вместе с тоскою слышится жалоба.

Тропа неожиданно сворачивает влево, подводит нас к стенкам цирка.

– Пройдём? – спрашиваю я Трофима, а сам с опаской поглядываю на карниз, на котором видны свежие следы баранов.

– Чем чёрт не шутит, авось пройдём! – отвечает он и смело шагает вперёд.

Пропускаю за ним Кучума. Крепко цепляемся руками за шероховатую поверхность каменных стен, чтобы, не дай бог, не повторить трагического прыжка, свидетелем которого мы только что были. Но карниз неожиданно выклинивается. Дальше вместо карниза торчат разрозненные выступы, прилипшие к отвесной стене, совершенно недоступные для человека. А внизу пугающая пропасть, распахнувшая свою хищную пасть.

Вспугнутые нами самки бежали именно здесь, прыгая с выступа на выступ, то вверх, то вниз с удивительной ловкостью. И совсем уж трудно представить, как это ухитрялись проделывать слабенькие ягнята!

Куда идти? К тому же надо торопиться, скоро ночь! Вижу, Трофим нацеливается обойти стену верхним карнизом.

– Как бы глупостей мы тут с тобой не наделали, – говорю ему. – Может, вернёмся, обойдём эту пропасть по вершине отрога?

Но до него не доходят мои слова, он даже не поднимает головы, чтобы взглянуть на подъём. Решительно хватается руками за угол выступа, просовывает разорванный носок сапога в щель и начинает карабкаться вверх. Мне страшновато. Я теряю уверенность. Какое-то недоброе предчувствие зарождается в душе.

Я вообще нечувствителен к высоте, люблю лазить по скалам, но такого отчаянного скалолаза, как Трофим, я никогда нигде не встречал. Какая чертовская в нём смелость! Он свободно ходит по карнизам, даже если они шириною со ступню ноги. Он может подолгу виснуть над пропастью в несколько сот метров, зацепившись пальцами за край прилавка.

Я не могу задержать его, поднимаюсь за ним. У меня под ногами путается Кучум на сворке. Можно бы отпустить его, но он мигом уйдёт за стадом баранов, и тогда сутки придётся дожидаться его.

Пока что всё идёт хорошо. Подъём оказался не таким уж опасным, как он представлялся снизу. Скоро и верх.

Трофим с ловкостью кабарги скачет с прилавка на прилавок, исчезает за изломом. Я так не могу. Иду осторожно. Жмусь к стене. Висну над сильно скошенным карнизом. В самом узком месте опасность слишком близка.

Кучум идёт легко, ни разу не натянул поводок.

Остаётся преодолеть скалу высотою в три метра. Дальше виден свободный проход к западному краю цирка.

Я передаю Трофиму Кучума, начинаю подниматься. Пальцы судорожно хватаются за углы гранита. Весь напрягаюсь. И тут вдруг осознаю глубину провала, физически ощущаю близость опасности. Отступаю назад, припадаю к выступу, даю успокоиться сердцу.

Трофим не выдерживает. Привязывает Кучума к моему поясу, делает рывок вперёд, липнет к стене. Я подставляю ему своё плечо, он становится на него ногами, легко взбирается на рубец, уже на ступеньку выше, подбирается к грани стены. Вслепую, ногами нащупывает последнюю опору, выгибает спину, хватается руками за верхний выступ.

– Подай Кучума! – кричит он.

И вдруг… страшное зрелище!.. Выступ отламывается, вместе с ним падает вниз головою Трофим. Бросаюсь на помощь. Ловлю его за ногу, но удержать почти на весу не хватает сил. Под ногами тает опора, и мы оба начинаем сползать к краю отвесного карниза…

Напрягаю остатки сил, всю волю. Чувствую, скала наклоняется над провалом, бесцветное небо отплывает куда-то назад. Меня охватывает внезапный ужас глубины.

– Держись, иначе погибнем! – кричит Трофим, охваченный смертельным страхом.

Но в последний момент, когда нас уже готова была поглотить пропасть, меня что-то сильно потянуло назад, и этого оказалось достаточно, чтобы восстановить равновесие, Трофим успевает схватиться рукою за выступ.

Ещё не понимая, что произошло, кричу обрадованно:

– Минутку потерпи, сейчас я закреплюсь!

Расклиниваю ноги, прижимаюсь спиною к скале. Трофим всё ещё виснет над провалом. Только теперь вспоминаю про Кучума, привязанного своркой к моему поясу.

Собака, упершись лапами в камень и скрючив от натуги спину, всё ещё удерживается на поводке, хотя в этом уже нет надобности. Верный мой Кучум! Это он спас нас от гибели. Удивительно, как не лопнул ремешок, соединявший наши жизни!

Трофим глухо стонет. Его худые пальцы прилипли к карнизу, в глазах застыл ужас. Я с трудом приседаю, ловлю другой рукой друга за пояс, подтаскиваю его к себе. Хочу сместиться ниже, помочь ему встать, но Кучум упирается, не пускает меня, приходится отстегнуть ремешок.

Наконец-то мне удается оттащить Трофима от опасного места. Сидим рядом над обрывом, а где-то внизу гулко падают камни. Сразу трудно разобраться в том, что мы пережили за какую-нибудь минуту, а то и меньше.

– Видно, не тут наша с тобой, Трофим, последняя остановка, – наконец произнёс я.

Трофим размазал рукавом гимнастёрки по лицу кровь, смешанную с грязным потом, расчесал пятернёй взлохмаченные волосы и, заглянув вниз, где тени скал уже прикрыли чернотой и снежник и озерко, сказал, прерывисто дыша:

– Глубина-то какая!.. Пока долетел бы донизу, и душа из тебя вон… Никаких сапог не надо, – с горькой иронией заключил он, глядя на израненные ступни ног.

– Давай-ка подобру-поздорову убираться отсюда. Солнце, вишь, как низко… Не застала бы нас ночь тут на камнях.

– Посмотрите, отчего это у меня спина мокрая?

– Ого, милый мой, да у тебя же рана во весь хребет! Снимай-ка рубашку!

– То-то я чувствую, что гимнастерка липнет к телу, а теперь и больно стало…

Рана перечеркнула спину распашной бороздой, сквозь которую ещё сочится кровь. На голове свежие метки, лицо исцарапано. К несчастью, у нас не было ни капли воды, чтобы обмыть раны, пришлось оставить их открытыми до ночёвки.

– Вставай, Трофим, попробуем спускаться. Пойдёшь на поводу. – Я пристегнул свой пояс к его ремню.

Трудно даются ему первые шаги. Пользуясь малейшим предлогом, он приседает, не успевает смахивать с лица стекающий ручьями пот. В пропасть летят обломки камней, и снова цирк переполняется зловещим гулом. В левой руке несу котомку Трофима, в правой держу связывающий нас ремень. Все это сковывает мои движения. Случись что с Трофимом – упади он или споткнись в таком положении, – я бы не помог ему, а наоборот, ускорил бы развязку. Но эта тревожная мысль пришла в голову позже, когда мы заканчивали спуск. Последние метры для Трофима были особенно мучительны.

Вот и большой, последний карниз. Мы вне опасности. К нам подбегает Кучум, снова жизнерадостный, весёлый, в глазах озорство, в движениях неиссякаемая сила. Я ловлю его, пристёгиваю ремешок к ошейнику. Пёс тотчас мрачнеет, словно в капкан попал. В скошенных на меня глазах – обида.

Ладно, Кучум, не обижайся. Конечно, за сегодняшний подвиг ты достоин другого, но сейчас нам не до нежности и не до веселья. Отложим на будущее, а сейчас придётся идти на привязи. Здесь нам нельзя разлучаться, в этом ты и сам убедился…

Трофим стоит, подпирая плечом стену и потупив глаза.

– Что с тобою? На тебе лица нет! – спрашиваю я, а сам с ужасом думаю: не покалечился бы, тогда не выбраться.

– Спине что-то неловко, а тут ещё и сапоги совсем развалились…

– Может, нам лучше остаться здесь, на карнизе, до утра?

– Что вы! – возражает он. – Ночью тут будет страшно. Да и без костра, без воды куда годится? Как-нибудь пойдём дальше.

Я не стал настаивать, задержка на карнизе ничего радостного нам не сулила. Наоборот, как оказалось после, она принесла бы нам большие неприятности.

Связываю в одно место две котомки. Трофим не в силах ничего нести. С трудом уговариваю его надеть мои сапоги. Они на два номера больше его, пришлось в носки натолкать мха. Я обматываю свои ноги портянками, перевязываю ремешками, и мы трогаемся. Сапоги Трофима кладу в рюкзак.

Я с Кучумом иду впереди. Трофим взбирается по крутяку с помощью рук. Что бы я отдал сейчас за глоток, за каплю освежающей влаги! Увы, привал где-то ещё далеко, по ту сторону вершины. Но при мысли, что там нас ждёт костёр, горячий чай и сон под сенью вершин и звёздного неба, ноги шагают быстрее и легче кажется ноша.

Склон гольца каменист и крут. Трофим окончательно ослаб, еле плетётся позади. Природа не ожидала, что сюда забредут её непутёвые дети.

Невозможно успокоить бешено бьющееся сердце. Но цель уже близка. Обходим нагромождения крупных обломков, ещё небольшая крутизна, преодолеваем скальный гребень, и вольный ветер обжигает лицо…

Присаживаемся на обломки. Над нами необъятный купол неба, почти синий в вышине и кровавый к горизонту. По курчавым отрогам бегут холодные густо-лиловые тени.

А на восточном краю пустынного неба, над каменной линией горизонта, поднимаются из провалов тяжёлые тучи, словно сказочные богатыри.

С моря на тучи давит густой туман. Он кучится косяками на гребнях. И вот с какой-то грозной внезапностью громады тучевых башен валятся на зубцы скал медленно, бесшумно, одна за другой. Туман поглощает их в себе. Миг – и ничего не осталось от туч. Только туман и туман, как безграничное море, заполняет всё, от него, словно из преисподней, несёт сыростью.

Очевидно, тут – у западной оконечности Станового и вдоль всего Джугдырского хребта, сталкиваются не видимые глазу враждебные атмосферные потоки, идущие с моря и с материка.

Обширная горная область, расположенная восточнее этой линии, подвержена постоянному влиянию Охотского моря, его чрезвычайно суровому и капризному нраву. На его морском просторе зарождаются те затяжные холодные ветры, которые в течение длительного времени контролируют прибрежную территорию. Зимой они сопровождаются невероятной стужей, от которой буквально цепенеет вся природа, всё живое, гибнут деревья, кустарники, мхи, бегут звери.

Холодные ветры способствуют и более интенсивному разрушительному процессу гор.

Западные ветры пытаются противоборствовать морским смертоносным потокам, стремятся проникнуть к самому Охотскому побережью, чтоб воскресить жизнь, приглушённую стужей. Это им с трудам удаётся.

Охотское море несёт своё губительное влияние, свой холод и в глубь материка, бросает туда полчища тяжёлого тумана вместе с затяжными дождями.

Мы покидаем вершину, выходим на край гребня. Под нами обрывается глубокое ущелье. По нему и по склонам бесчисленных отрогов, словно чёрная рябь, лепятся стланики. Спускаемся на седловину. Вот и награда нам за тернистый путь! Находим площадку и на ней располагаемся на ночёвку. Остаётся натаскать дров, мха для постели, принести воды, и мы устроим настоящий пир богов: у нас есть кусок отварной баранины, на второе будет сладкий чай с горячей пшеничной лепёшкой, а на третье – сон. Но какой сон! В уютном пологе под непрерывный дробный стук дождя. И мы снова почувствуем себя самыми счастливыми людьми на свете.

Вечереет. Негреющее солнце вот-вот скроется за гранью крутого отрога. Горы окутывает сизый пепел сумерек, а по небу ещё колышутся кумачовые полотнища отсвета. От серых бесплодных каменистых гольцов уже веет прохладой.

Два хребта замыкают нашу стоянку. Трофим разжигает костёр. В глубине провала шумит ключ. Смутный шум его напоминает ворчанье медведя.

Я только привязал Кучума, как откуда-то сверху долетел крик ягнёнка. Это, вероятно, тот самый сирота. Он всё ещё зовёт мать, всё ещё надеется, что она придёт. Его одинокий призыв тоскливо звучит в равнодушном пространстве.

Ягнёнок приближается к нам, мы слышим всё отчётливее, как стучат камни под его копытцами. Я бросаю дела и иду к нему навстречу, хотя знаю, что ничем помочь не могу. И вдруг справа стук камней. Поворачиваюсь на звук, вижу: по косогору бежит самка с детёнышем, явно торопится на крик. Но, увидав чужого ягнёнка, она останавливается, подняв высоко голову, глядит на него. Тот с ходу бросается к ней, но самка угрожающе трясёт головою; дескать, не подходи, наколю рогами. А малыш хочет есть, он ещё плохо разбирается в нормах поведения своих сородичей, ему кажется, что все взрослые такие же добрые, какой была его мать. Ягнёнок тянется к соскам и получает пинок в бок. Однако в действиях самки нет открытой враждебности – может быть, материнским чутьём она догадывается, что с этим бедняжкой стряслась какая-то беда.

Не допустив чужого малыша к своему вымени, самка, однако, и не отогнала его от себя. Видимо, для порядка она ещё раз погрозила ему рогами, ещё раз настороженно осмотрела его и потянулась со своим детёнышем на верх гольца. Следом за ними молча бежал и сирота, очевидно уверовавший в то, что принят в эту семью. Я думаю, что он не пропадёт – уж если самка прибежала на крик чужого детёныша, значит, у неё доброе сердце.

– Счастливого пути! – крикнул я, когда животные скрывались за изломом.