Рано утром привязанные Бойка и Кучум подняли лай.

– Какого лешего разорались? – слышится голос Василия Николаевича.

Он выходит из палатки, грозит собакам, и они умолкают. Со склона горы слышится грохот камней под ногами пробежавшего стада снежных баранов.

Уснуть я больше не мог. Бараны растревожили давнишнее желание добыть несколько экземпляров рогачей для коллекции, и нетерпеливое воображение уже торопилось нарисовать соблазнительную картину встречи с ними. Ведь сейчас, в это первое утро нашего пребывания на перевале, мы ещё не разогнали своим присутствием диких обитателей гор.

Разве сходить, попытать счастья с ружьём.

Все спят. У костра лежит свернутая постель Улукиткана. Старик ушёл давно. Подправленный им костёр, на котором он вскипятил чай, успел потухнуть. Ах, если бы ему и на этот раз повезло, как обрадовал бы он и нас, вернув Майку и Баюткана в стадо!

Я поднимаюсь с твёрдым решением уйти на весь день к вершинам. Беру буссоль, карабин, гербарную папку, плащ и покидаю палатку. В оставленной записке сообщил, что ухожу на восточный голец, и предложил Трофиму с Василием осмотреть, насколько можно, проходы по водораздельной линии на запад.

За горами сочится тёплый рассвет. Туман розовеет, тает. Курятся каменные утёсы над тёмными лесами. Ночь бесследно уходит. Ещё минута ожиданий, и из-за гор, из бездны бездн, невидимое солнце пронизывает лазурь победными лучами. Небо распахивается над Становым во всей своей необъятности, и на сонные вершины недвижных громад, на убогую землю, на одинокие палатки льётся свет наступающего дня.

Всё проснулось, пробудилось, но ещё продолжало таиться, нежась в утренней прохладе.

Куда идти? Не подняться ли на перевал и оттуда наметить свой маршрут? Взбираюсь по крутому, приодетому мелкой чащей склону. Внизу лёгкий ветерок доедает остатки тумана, выносит наверх ночной, ещё не отогретый запах древних лесов и холодных, никогда не прогреваемых солнцем межгорных трущоб. Свет уже слепит глаза, по мягкому ягелю – алмазные костры.

На седловине когда-то, видимо, была высокая сопка, но время, солнце и стужа разрушили её до половины, обнажив коренные породы. А вода промыла по-над нею два прохода, из них задний более доступен для каравана. Вдоль седловины идёт хорошо заметная звериная тропа, вероятно единственная на этой высоте, соединяющая огромную территорию гор, лежащих восточнее седловины, с не менее обширной западной. На тропе видны следы недавно пробежавшего стада баранов-рогачей и отпечатки лап крупного медведя, просеменившего следом за стадом на запад.

Более соблазнительной мне кажется сейчас вершина, нависающая над восточным цирком. Это заманчиво ещё и потому, что нам до сих пор не удавалось взглянуть на горы, простирающиеся на восход от нашего пути. И мы не имеем о них никакого представления. А ведь на следующий год там развернутся большие геодезические работы. Тропа выводит меня на сопку перед цирком и исчезает.

Цирк напоминает гигантское кресло, врезанное в монолитную гору, с высоченной спинкой, окантованной по верхней грани отблеском солнца. В глубине его мрак доживает свой последний час, да к снежнику прилип забытый ветром клочок тумана. В тишину, ещё никем не потревоженную, врывается шорох камней, скатывающихся со стен цирка.

Иду осторожно, неторопливо, мягко шагаю по мелкой россыпи. Глаза по привычке придирчиво прощупывают местность. Вокруг ни зверя, ни птицы – первозданный покой, только камни всё сыплются и сыплются со стен. Скалы вблизи не кажутся отвесными. Они изъедены трещинами, всюду торчат карнизы, чернеют выемки, видны глыбы, оторвавшиеся от скал и чудом удержавшиеся на крутом склоне. Дно цирка завалено обломками, усыпано щебёнкой и прикрыто дырявым покрывалом, сотканным из лишайников, рододендронов и жалких карликовых ив. На мягкой тундровой почве у ручейка зеленеет лук. Как высоко он поднялся!

Справа серые стены цирка, прикрытые постоянной тенью. Солнцу недоступны эти мрачные откосы. Они всегда мокрые, всегда потеют. В тишине слышно то близко, то далеко равнодушное и звонкое падение капель, потом легкий шелест воды в камнях и уже ниже, на дне цирка, громкая болтовня ручья. Так рождается Тас-Балаган. Из колыбели своей он вырывается шумным потоком. Дальше крутизна террас, пропасти. С неудержимой силой уходит вода в провал, и оттуда слышится её угрожающий рёв. На расстоянии пятикилометрового пробега от истока до Зеи ручей теряет более тысячи метров высоты. Какая чудовищная должна быть в нём сила при этом падении!

Вдруг что-то подозрительно стукнуло вверху. Откидываю назад голову, замираю. Надо мною только выступы скал да пустое побледневшее небо и ничего больше. Стою, жду. Неужели обманулся? Слух ловит лёгкий лепет ветерка, пробегающего по дну цирка, и знакомый шорох скатывающихся камней по стенам, но это не то. Жду ещё долго, почему-то уверенный, что за мною кто-то следит сверху, даже ощущаю на себе чей-то взгляд. Начинаю пристально всматриваться в каждый выступ, в каждый кустик травы, свисающий по щелям.

Сверху доносится какой-то непонятный, еле уловимый звук. Мне кажется, что я не слышу, а скорее чувствую его. Он зародился где-то на самом верхнем карнизе или ниже в пёстрых обломках.

Стою не шевелясь. Слышу, как бьётся сердце. Какое-то светлое пятно появилось на фоне серой скалы: ведь это же белый лоб барана. Теперь вижу и винтообразные рога, прилипшие к пятну с двух сторон. Грудь и туловище скрыты за гранью выступа. Оказывается, не так просто заметить барана, когда он стоит на карнизе скалы, настороженный, не шевелясь, или лежит, отдыхая, на камнях.

Я ещё не успеваю сообразить, что делать, как белое пятно исчезает. До слуха доносится стук камней. На вершину шпиля вскакивает рогач и замирает: дескать, полюбуйся, каков я! Как кстати под ним и каменный пик, и обрыв, и зубчатый край! Его присутствие как бы оживило мрачные стены цирка, и даже небо, на которое проектируется силуэт барана, стало приветливее и теплее.

Баран стоит, наблюдает за мною с высоты. Как удержаться, когда перед тобою на верной дистанции такой великолепный экземпляр снежного барана! Он даже не пошевелился, когда я вскинул карабин – видимо считая, что находится на недосягаемой высоте. «Бедняжка, как ты жестоко ошибаешься, человеку всё доступно», – подумал я, нажимая гашетку.

Выстрел будто слизнул надстройку с пика, и скала опростела. Я даже не заметил, куда упал баран. Но скоро увидел скачущего по гребню рогача. На дальнем выступе он постоял, откинув голову в мою сторону, и благополучно скрылся с глаз. «Промазал», – с досадой подумал я и зашагал дальше.

День уже в разливе. Гребень, по которому поднимаюсь, тянется зубчатыми развалинами к вершине, куда я намереваюсь попасть. Кое-где по нему заметны подозрительные разрывы. С мыслью «авось пройду» я и пошёл дальше. Гребень неожиданно выклинился щербатым лезвием. Справа и слева – пропасти. Тут уж надо бы повернуть обратно, так нет – заупрямился, понадеялся, что пройду, хотя никакой необходимости в риске не было. Ползу на четвереньках, но в конце стены вдруг почувствовал, что из-под меня уползает камень, тащит меня с собою в пропасть. Хватаюсь за выступ, делаю бессознательное движение всем корпусом, и обломок улетает вниз, сталкивая туда же всё, что попадается на пути.

Добираюсь наконец-то до более надёжного места и поражаюсь: стена вся в сквозных трещинах, разрушена, держится бог весть на чём, до первого случая, когда всё это шаткое сооружение обвалится.

Последнюю часть подъёма преодолеваю по крупной россыпи. Небо удивительно прозрачное, горы вырисовываются чётко, дали ещё свободны от дымки. Впервые вижу восточную оконечность Станового. Как всё здесь нагромождено, выпучено, запутано! Взгляд скользит по вершинам, одетым в серые курумы, задерживается на голых утёсах, блуждает по глубоким ущельям.

Скупо наряжен Становой. Какое убожество красок! На общем мертвенно-сером фоне лежат лишь синие тени, оконтуривающие глубокие провалы, да по каменистым расщелинам и склонам лепится жалкая зелень. Беднее, кажется, и нельзя одеть землю.

Ужасно это холодное безмолвие, вечный сон. Наступит ли когда-нибудь на этих вершинах гор весна жизни? Оденет ли их природа лесом, цветистыми полянами и найдёт ли здесь своё счастье человек?

Между мною и видимым горным пространством, простирающимся далеко на восток, лежит глубокое ущелье. На дне его ревёт река, пробившая путь между огромными валунами, самый большой приток Ивака, берущий начало от водораздельной линии Станового. Позже топографы дадут ему название. Несколько ниже и севернее меня река огибает округлый голец, по форме напоминающий сидящего Будду. Этот «Будда» закрывает видимость на Ивакское ущелье, по которому мы должны будем проложить тропку к озеру Токо. Придётся завтра пойти на него и разгадать, что прячет он от взора.

Дали просматриваются скупо сквозь полуденную дымку. Но привычным глазам и этого достаточно, чтобы представить себе в общих чертах Становой и решить вопросы предстоящих работ.

Первое, очень важное для нас открытие – это то, что хребет здесь пересекает местность поясом отрогов примерно в двадцать пять километров шириною, почти одинаковых по высоте. Поэтому, как ни странно, водораздельная линия Станового очень плохо заметна среди сплошных нагромождений. Всё это очень осложнит работу рекогносцировщиков.

Хуже будет с нивелирной трассой через Становой – для передачи высотной отметки на озеро Токо. Нам не удалось найти более доступный перевал, нежели Ивакский. Нивелировщикам придётся идти через него, ломать крутизну, пробиваться через густые заросли стлаников и на подступах к перевалу бесконечно бродить горные реки. Но в этих трудностях есть своя прелесть…

Можно бы и порадоваться, но когда я смотрю на запад, на синеющие сквозь дымку отроги, унизанные рваными конусами вершин, урезанные с боков пропастями, и куда лежит наш путь, меня снова, теперь уже не без основания, беспокоит вопрос: пройдём ли? Без детального обследования той части гор мы не можем разворачивать работы, хотя проект уже составлен. Значит, надо не замечать обрывов и скал, что лежат на пути туда, надо отбросить все сомнения, надо верить, что пройдём!

Пора возвращаться в лагерь. Знаю, меня там ждут с нетерпением. Может, не завтракают. По пути хочу собрать растения, живущие по скалам.

Осматриваю вершину Тас-Балагана. Тут только камень, беспорядочно наваленный поверх скалы. Камень лежит неустойчиво, под ним всюду пустоты, щели для ветра, и нигде не видно признаков растений. Здесь, на вершинах гор, происходит более интенсивный процесс разрушений, всё перемещается, сползает или выпучивается.

А несколько ниже совершенно неожиданно среди угловатых обломков я увидел первый цветок. Как он, бедняжка, прижался к обломку, под защитой которого живёт! Он боится высунуться, чтобы не обжечь на холодном ветру свои восковые лепестки. Стебель у него, непропорционально толстый, как у гриба, оброс тончайшими волосками и держится крепко в щели. Сам же цветок с немой мольбою смотрит на солнце. И хочется спросить у этого смельчака, как он попал сюда, перед кем рисуется и для кого раскрыл свои лепестки. Ведь сюда не залетают ни пчёлы, ни бабочки, ни шмели. Один ветер гуляет среди безжизненных курумов.

Здесь же я увидел накипные лишайники и, конечно, не мог удержаться, чтобы не собрать их для гербария. Как разнообразна их форма и окраска! Между оранжевыми, жёлтыми и даже белыми встречаются чёрно-чёрнобархатные, словно вытканные из чудесной пряжи; а вот ярко-красные, они лежат пятнами и очень похожи на свежие капли крови. Но самые интересные – серебристые. Их нельзя рассматривать без восхищения. Какой сложный рисунок, какая тонкая отделка! И всё это у жителей камней.

Накипные лишайники – пионеры растительного мира. Они первые проникают в царство скал, поселяются на холодных камнях и, разрушая поверхностный слой, подготовляют условия для поднимающихся следом за ними мхов, а затем и для цветковых растений.

Лишайники исчезают после того, как выполнят свой долг, когда россыпи покроются почвой. Но для этого надо много тысяч лет, и когда думаешь об этом, поражаешься, как ничтожно мал твой век.

Спуск в цирк по щели, как я и предполагал, вполне доступный. Чем ниже, тем чаще останавливаюсь, чтобы сорвать или достать из трещины затаившегося там постояльца. Какая приспособленность у растений, рождённых среди холодных скал! Они совсем неприхотливые, растут всюду, где можно закрепиться корнями или прилипнуть к поверхности. Растения повисают с уступов, стелются по плоским плитам, живут в темных, сырых трещинах. Горсточка почвы, скопившаяся в естественных углублениях, обеспечивает их существование.

Я поднимаюсь по карнизам, заглядываю под камни, в трещины и всюду что-нибудь да нахожу. Растения живут даже под тёмными сводами пещер, где их уже никак не ожидаешь увидеть. Или они попадаются на совершенно голых плитах, присосавшись почти голыми корнями к шероховатой поверхности.

Есть много привлекательного в таких прогулках в природу, в общений с нею. Не знаю, кто как, а я могу бродить весь день по горам, не ощущая одиночества или усталости, поднимаясь на скалы и спускаясь на дно провалов. Здесь, в подгольцевой зоне, где происходит вечная схватка жизни с курумами, наблюдения особенно интересны. Борьба растений за существование на большой высоте очень сложна. Многое поражает вас в их жизни, многое остается загадочным.

Довольный, возвращаюсь на стоянку. Ещё бы! Во-первых, многое прояснилось с работой, во-вторых, я несу с собою ценный клад – полную папку растений – жителей цирка и скал.

У последнего спуска я увидел Улукиткана. Старик сидел над обрывом скрюченный, мрачный, подавленный горем. Когда я подошёл к нему, он поднялся на ноги и, махнув устало рукою на северо– восток, сказал хрипло, еле слышно:

– Ушли вместе с сокжоями. Разве я обидел Майку, пошто она бросила меня? И Баюткан не захотел со мною кочевать.

– Твоей вины, Улукиткан, здесь нет. Беда в том, что они встретились с сокжоями, это их родичи.

– Если моей вины нет, значит, так надо Харги. Слушай меня: дальше Улукиткан ходи не могу. Майка унесла с собою моё счастье, без него там, на чужой земле, худо будет мне, а от этого и тебе. Лучше вернуться! – И он стал жаловаться, что уже стар, что ноги ненадёжны, что память ничего не держит, как решето, и что пора ему идти к предкам…

У меня нет слов, да и нечем обнадёжить старика. Но я твердо знаю: отпускать его нельзя. Без него трудно будет нам в этих диких горах. Он наши глаза, слух, наша надежда!

Спускаемся на табор. Улукиткан идёт впереди. Вдруг он останавливается, поворачивается ко мне.

– Тебе, однако, глаз кривой стал, а может, ружьё портился – не туда пулю бросай? – говорит он, вспомнив про выстрел и недоверчиво посмотрев на мой карабин.

– Стрелял в большого барана, стоял на скале, весь как на ладони, и недалеко, да видно – не мой, промазал!

– Может, мушку неправильно клал? Разве забыл: когда стреляешь вверх, надо брать её крупно, а когда стреляешь вниз – под зверя, тогда пуля хорошо ходи.

– Знаю я это, Улукиткан, да видимо – забыл.

– Эко забыл! Тогда ружьё не бери, зачем напрасно патрон тратишь? – рассердился старик.

– Хорошо, Улукиткан, обещаю исправиться, только не сердись.

Он-то знает цену патрону, для него это не просто порох с пулькой – это мясо, одежда, обувь, это существование в тайге, и конечно, старик не может смириться с тем, что я бесцельно расходую такое добро. Невероятно тяжёлые условия жизни в прошлом научили Улукиткана величайшей бережливости. Да разве только этому? Заповедями жизни лесных кочевников было: умение по-рысиному скрадывать зверя, стрелять наверняка, находить причины явлений, никогда не унывать. Это старик донёс до наших дней. Жаль, очень жаль, что он последний из мудрецов этого замечательного народа! Новое время не способно родить таких проводников, нет школы, да и жизнь стала легче.

Скоро вернулись и наши разведчики. По их лицам, по ленивым шагам можно было угадать, что ничего хорошего они не принесли.

– Тут ни за что не пройти с оленями, – говорит Трофим, сбрасывая котомку и тяжело опускаясь на землю. – И обойти негде, страшенные пропасти.

Все молчат, ждут, что скажу я. Глеб налил пришельцам по кружке чаю.

– Не будем сегодня решать этот вопрос, устроим передышку. Надо ещё походить, осмотреться, подумать, – говорю я, не на шутку обеспокоенный результатами разведки.

Настроение у всех неважное. Завтракали молча. Не ожидали, что перевал встретит путешественников столькими неприятностями. Хорошо, что они частые наши гости, и мы на горьком опыте научились не делать поспешных выводов. Надо переждать, поразмыслить. Тем более, что время для этого у нас есть.

Вижу, Улукиткан достаёт из потки большой кусок сахару, хочет расколоть его обушком ножа, но сахар вдруг вываливается из руки, громко падает в кружку с чаем, а вторая рука так и застыла на взмахе. Лицо старика неожиданно прояснилось детской доверчивой улыбкой…

Мы повернулись в сторону, куда он смотрел, и крик радости вырвался у всех. На небольшой возвышенности, свободной от стланика, стояла Майка, вся на виду, виноватая и, как мне показалось, счастливая. Следом за нею из чащи появился и Баюткан. За несколько дней разлуки он, кажется, ещё больше похорошел и набрался гордости у сокжоев. Оба тяжело дышали, видимо, торопились.

Улукиткан встаёт, шагает по «столу» через посуду, идёт с протянутыми пустыми руками к своим любимцам, становится на колени перед Майкой. Он ласкает её, чешет пяльцами за ушами и… радостно плачет. Теплые слёзы падают Майке на губы, ей, видно, приятен их солоноватый вкус, и она начинает облизывать мокрое лицо старика. Это была трогательная картина, и я окончательно убедился, как дорога для Улукиткана эта четвероногая шалунья Майка, и как трудно ему потерять её.

Затем он подошёл к Баюткану. К нашему удивлению, тот не убежал, как делал всегда, наоборот – шагнул к старику и, ткнувшись мордой в грудь, стал чесать о телогрейку искусанные комарами губы.

– Баюткан тоже любит Улукиткана, – сказал Николай, искренне радуясь за друга.

«Какая же привязанность должна быть к старику у этого оленя, сына дикого сокжоя, чтобы, попав в стадо своих сородичей, почувствовав свободу, о которой он смутно тосковал, всё же вернуться к человеку!» – думал я с великим облегчением.

Решили этот день посвятить личным делам: надо было помыться, постирать бельё, заняться починкой, да мало ли каких дел накапливается за время похода? Нашу обувь съедают камни, а одежду – чащи. Тут уж чуть прозевай, не вовремя зашей, завяжи, и тайга вмиг разденет догола. Но мы не можем бесконечно менять свои костюмы, сапоги. Необходимость научила нас быть и сапожниками, и портными, и поварами. Среди всех я самый богатый человек: на моих штанах ещё есть место для латок.

После обеда в лагере затишье. Все работают. Кто устроился под пологом, кто у костра. Над горами спокойное и безмятежное небо. Кажется, и природа устала от бурь, от долгого тумана, от затяжного дождя и теперь дремлет в сладостном забытьи. Спят собаки, в тени стонет проклятый комар, и струйка дыма лениво сверлит синь неба. Мёртвый полуденный час. Даже крик ворона, внезапно появившегося в душном воздухе, не растревожил всеобщего покоя.

Я сижу под стланиковым кустом, пришиваю латку к ичигу – до чего же это скучное занятие! А в голове возникают беспокойные мысли. Тянет меня к вершинам. Чувствую, не высижу я в лагере день.

Вижу, Василий Николаевич, развесив на кустах бельё, берёт бинокль, усаживается на камне, внимательно осматривает горы. Значит, и у него в голове такие же думки, и ему невмоготу сидячая жизнь. Что же делать? Перед глазами та самая гора, что утром напоминала мне сидячего Будду, и на которую я собирался идти завтра, чтобы взглянуть на Ивакское ущелье.

Но почему завтра, если можно сегодня? К тому же мне необходимо добыть для коллекции несколько экземпляров снежных баранов. Где, как не здесь, это удобно сделать: зверя много, и есть время.

Решение пришло внезапно, и я не стал сопротивляться. Передаю ичиги Василию, он починит их, и объявляю о своём решении выйти на «Будду».

Со мною Улукиткан. Ему тоже охота взглянуть на Ивакское ущелье, по которому он проходил семьдесят лет назад. Старик напросился сам, а я не стал отговаривать, хотя и знаю, что подняться ему на такую вершину нелегко. К старику вернулось хорошее настроение.

Идём налегке – к вечеру вернёмся. В кармане остаётся не съеденный утром кусок лепёшки. Улукиткан идёт со своей неизменной берданой, без котомки, налегке. Собаки поднимают протестующий вой…

– Ни пуха ни пера! – кричит нам вслед Трофим.

Мы пересекаем марь, за нею сразу начинаются плотные непроходимые стланиковые заросли, настоящие лесные дебри. Зелёная чаща прикрывает плотным руном каменистые откосы, стекает густой чернотою в глубину ущелий. Стланик встречает нас густым сплетением стволов, сквозь которые можно пробраться, работая ногами и руками. Но мы к этому уже привыкли, как и ко многим препятствиям, без которых наше путешествие не было бы интересным.

За ручьём, собирающим воду с перевальных котловин, сразу начинается подъём. Видимо, древний ледник, некогда покрывавший хребет, успел только оконтурить скалами этот цирк, но выпахать из него коренные породы не хватило сил. Так и остался замысел незаконченным.

Поднимаемся левым краем котловины. Улукиткан отстаёт. Какое беспокойное чувство гонит старого эвенка на эту скальную вершину? Крутизна отнимает у него силы, лёгким не хватает воздуха, он весь трясётся, а всё же идёт, выискивая проход меж крупных обломков, заплетённых стлаником и прикрытых лишайниками. С нами поднимаются по утёсам ели, хватаясь цепкими корнями за угловатые камни и упираясь острыми вершинами в небо. Сюда же, к верхним скалам, выбегают небольшими табунками ольхи. На солнцепёках всюду заросли рододендронов.

Мы взбираемся на последние утёсы, нависающие над чащей, и дальше идти легче. Измельчал стланик, стало просторно. За пологим гребнем виднеется широкая седловина, прикрытая мелкой россыпью да зелёными альпийскими лужайками.

Я усаживаюсь на камень отдохнуть, а Улукиткан, устало опершись грудью на обломок, смотрит на седловину…

Огромное солнце давно миновало зенит. Сквозь фиолетовую дымку знойного дня смутно обозначаются отроги, пятна снегов, ребристые грани откосов. Даль почти не просматривается, чуть– чуть синеет на краю бесцветного купола неба. В тайге душно, как перед июльской грозою, но здесь, на утёсах – прохлада, сквозят шальные ветерки. Они несут сюда, на каменистые вершины, запах жизни, что-то бодрящее, неугасающее. С ними долетает и крик кедровок, шныряющих по стланикам в поисках осенних похоронок.

– Однако, на седле кто-то ходит… – сказал обеспокоенно Улукиткан. – Смотри хорошо, может, там наша удача.

Поднимаюсь, смотрю на седловину. Что-то маленькое прокатилось по зелёному фону и тотчас же вернулось на исходное место. Напрягаю зрение и поражаюсь: лужайки будто краплены светлыми пятнами, все они находятся в непрерывном движении: то кучатся, то растекаются по седловине.

– Неужели это бараны? – спрашиваю я старика.

– Эге, бараны. Больше тут никто не живи.

– Почему же они такие маленькие?

– Ничего, что маленькие. Когда мяса нет, то и вчерашние кости хорошо.

Старик вытягивает вперёд голову, щекой ловит еле уловимое дуновение ветерка и, ткнув пальцами левее седловины, говорит шёпотом:

– Так пойдём.

Мы обходим берег слева, осторожно подбираемся с северной стороны к седловине. Где-то близко стадо. Кажется, вот сейчас подкрадемся к краю россыпи, и за нею…

– Ходи сзади, хорошо смотри, что я делаю, – шепчет Улукиткан, – ты то же делай. Баран глаз шибко далеко хватает… – И он припадает к земле.

Мы почти на четвереньках добираемся до края россыпи. Улукиткан липнет к камням, грозится пальцем и вытянутой ладонью отсекает верхнюю часть головы по нос, показывая, насколько можно высовываться. На озабоченном лице строгость.

За краем россыпи уже близко седло. Место почти ровное. Слышится реденький стук камней. Я не свожу глаз со старика. Он достаёт из кожаной сумочки иголку, вдевает длинную нитку. Понять не могу, что он хочет, и не знаю, нужно ли и мне повторять эту процедуру. А Улукиткан срывает большой круг почти белого ягеля и, к моему удивлению, пришивает к передней части шапки. Когда же он надел её на голову, ягель напомнил мне белый лоб барана. Беру у него иголку и тоже пришиваю к своей шляпе белый лишайник с блин величиною.

Старик сползает с россыпи, ещё раз предупреждает меня быть осторожнее и ложится пластом на влажную землю. Теперь остаётся проползти метров пятьдесят до камней на седловине, а там – что будет.

Улукиткан ползёт бесшумно, как-то смешно растопырив руки и ноги. Бердана на спине, он её держит зубами за ремень, перекинутый через правое плечо, а ложе отодвинуто к левому боку – так бердана не мешает передвигаться. Устраиваю и я на спину карабин, покорно следую за стариком.

В том, как он ползёт, как вытягивается по земле, то припадая, то поднимаясь, есть что-то рысиное, привычное ему с детства.

Ноги устают от неловких движений. От волнения не хватает воздуха.

Ещё небольшое усилие – и мы у цели. Остаётся просунуть в щель ружья и разрядить их. Старик натягивает глубоко на лоб шапку с пришитым ягелем, начинает осторожно подниматься. Я подбираюсь поближе, не свожу с него глаз. А он высовывается, заглядывает вперёд, и довольная улыбка растягивает его сухие губы. Мне не терпится, я тоже выглядываю и тоже улыбаюсь: метрах в ста от нас беспечно пасётся большое стадо, состоящее исключительно из молодых самцов – от двух до трёх лет. Я не вижу среди них ни одного взрослого барана, ни одной самочки. Словом, мы наткнулись на настоящий «мальчишник». Что это, случайное скопище или так положено у снежных баранов? Надо же было собраться такому большому стаду одних самцов примерно в сорок голов!

Одни из них пасутся, другие забавно играют и только некоторые лежат на плитах. У них нет сторожей, как у взрослых. Видимо, этому возрасту присуща беспечность, или малыши ещё не знают опасности. К тому же и наша маскировка надёжно скрывает нас.

Молодь своим поведением живо напоминает мне домашних ягнят, которых я пас не одно лето в юные годы. Какое удивительное сходство и в том, как бегают они вприпрыжку, как бодаются, как лежат на земле, разбросав ноги! Кажется, я вернулся в те далёкие годы, когда, лёжа за камнем, наблюдал за своими питомцами.

Бараны угрожающе стукаются лбами, разбегаются и снова бьются. То вдруг поднимутся на задние ноги, грозно потрясут головами и, успокоившись, начнут пастись. Кажется, будто с этого раннего возраста самцы тренируют себя для будущих схваток.

Некоторые ягнята держатся парами, ни на минуту не разлучаются. Это близнецы. Они, вероятно, надолго, может быть и до старости, сохранят родственную привязанность, будут жить вместе, беспечно кочуя с другими самцами по тропам, проложенным в этой горной теснине их предками. Но повзрослев, один месяц в году, в начале зимы, когда у снежных баранов наступает брачная пора, близнецы возненавидят друг друга, будут смертельно биться за обладание самкой… Пройдёт эта любовная пора, угомонятся страсти, и они снова будут вместе бродить по скалам.

Улукиткан просовывает между камней вперёд ствол своей берданы, но в этот момент налетает сзади ветер. Он набрасывает запах человека на седловину, и ужас охватывает животных. В одно мгновение всё стадо бросается вниз и исчезает с глаз. Только один баран проспал. Его будит удаляющийся стук камней, он вскакивает, тревожно оглядывается, нюхает воздух, не понимает, что случилось, и как бы ускоряя роковую развязку, выбегает на пригорок.

Тяжёлым выстрелом разряжается бердана старика. Чужой, незнакомый звук тревожит скалы, расползается далеко по отрогам и глохнет за гранью крутых скатов в горячем воздухе.

Баран лежит на пригорке с пробитым сердцем. Я не подхожу к нему. После выстрела охотничья страсть во мне сменяется равнодушием. Добыча вообще мало волнует меня. Старик остается свежевать его, а я тороплюсь на голец, чтобы осмотреть с вершины Ивакское ущелье, до темноты вернуться на стоянку. Но прежде всего нужно занести в записную книжку несколько фраз о таком необычном «мальчишнике» и некоторые мысли, зародившиеся при наблюдении за молодыми баранами.

Наблюдения за жизнью животных и растений в этих забытых, не изведанных человеком краях я считаю своей священной обязанностью, хотя к моей работе всё это никакого отношения не имеет. Нужно быть слишком равнодушным, чтобы проходить мимо, не замечая извечной борьбы растений – с курумами, поединка леса – с ветрами, крошечных цветов – с холодом; не замечать удивительной приспособляемости снежных баранов к скалам.

Разве не странно, что дикие животные, даже обитающие всюду на малодоступных вершинах гор, на равнинах, от рождения ещё не видевшие людей, смертельно боятся встречи с ними? Видимо, за своё существование на земле человек так насолил диким животным, что у тех выработался врожденный страх перед ним. Он-то и помогает им в борьбе за существование.

Теперь я окончательно убеждаюсь, что ягнята-самцы уже в двухлетнем возрасте покидают матерей, общество самок, ведут самостоятельный образ жизни, сбившись в стадо или присоединяясь к старым рогачам. И позже, уже повзрослев, продолжают сторониться самок. Мне не приходилось видеть смешанного стада ни весною, ни летом, ни осенью – кроме брачного периода, наступающего у снежных баранов в начале зимы, когда горы покрываются снегом. К тому же взрослые самцы предпочитают более высокие, скалистые вершины и горные цирки, самки же здесь, на Становом, занимают границу стлаников, травянистые котловины, распадки с водою. Только во время «нашествия» гнуса они вместе с ягнятами взбираются на скалы и там, на ветерке, проводят весь день.

Я поднимаюсь по голому пустынному гребню. Холодком веет от россыпей. Спадает жара, но воздух всё ещё сухой и тёплый. В остывшей синеве прорезаются седовласые макушки гор. Мирно, спокойно кругом, только неровный стук камней под ногами выдаёт моё присутствие. И как-то некстати в этой глуши вьётся дымок костра над тёмно-зелёными стланиками, что глубоко внизу окружают наш лагерь. Откуда-то слева, с лёгким посвистом крыльев взвивается пара белохвостых стрижей. Они описывают надо мною круг и, не замыкая его, спиралью уходят высоко в небо. Невольно завидуешь им, их лёгкости полёта, их стремительности.

К сожалению, с гольца мне не удаётся увидеть полностью Ивакское ущелье: даль ещё окутана дымкой, а ближнюю часть ущелья закрывает пологий отрог, высунувшийся от вершины на север. Придётся идти туда, иначе наши усилия оказались бы напрасными.

На минуту сажусь на камень отдохнуть. Горы тонут в синеве, горизонт сливается с дымкой. Воздух насыщен смолистым запахом стлаников, приносимым из мрачных провалов. Радостно бьётся сердце при мысли, что ты достиг вершины первобытных гор. Может быть, всё, что видно с этой высоты, впервые обозревается человеком.

Как необычайно обширна наша страна! Сколько нетронутых сокровищ хранят недра в своих складках, до которых ещё не дотронулись пытливые руки советских людей и до которых даже при наших темпах, может быть, ещё не скоро дойдёт черёд!

Но дойдёт!

Пара стрижей взвивается над вершиною и неровной спиралью уходит в небо. За ней появляется вторая пара, третья… Кажется, наступил час их состязаний, и птицы торопятся занять свои места в просторном небе. Их уж много, не сосчитать. Это не вечерняя кормёжка и не забава, а, видно, серьёзная ежедневная тренировка, иначе им не удержать мирового первенства по скорости. И трогательно, что все они летают только парами. Как стремительны и необычно легки они в полёте, как согласованы движения, точно «звено» из двух птиц составляет одно целое. Они то взлетают высоко, кружатся, описывая сложные виражи, то падают в провалы, чтобы снова подняться в синеву, будто исполняют какой-то хорошо знакомый им победоносный танец.

В прохладе уже тает дымка. Поднимаются горбы Станового, и горы у горизонта отделяются от неба зазубренной чертою. Иду к краю отрога звериной тропою по узкому гребню, вернее – по верхней кромке высоченных скал. Вниз страшно смотреть: там – бездна. Кажется, падая, скалы дробились, скатывались вниз, но вдруг остановились, цепляясь одним краем за гору, а всем основанием повисая над пропастью. Жутки разрушения! Какая титаническая сила свирепствует тут!

Вот и край отрога. Подо мною лежит Ивакское ущелье, прикрытое старенькой рванью из хвойных лесов, марей и россыпей. По дну его бежит река, прижимаясь почти на всём своём протяжении до слияния с Утуком к левому краю. Дно просторно, и с высоты путь на север кажется свободным. Только от перевала и до устья большого правобережного притока, огибающего голец с востока и севера, на котором я нахожусь, лежит сильно вспученная местность, склоны которой заросли стланиковой чащей. Делаю зарисовку ущелья, отмечаю препятствия, более доступные проходы, как они видны с высоты птичьего полёта.

Водораздельная линия Станового, уходящая на запад, развилистая и скалистая. Она и отсюда не внушает доверия. Всюду по ней то глубокие разрывы, то скалы стоят синими стенами, то бесконечные гряды серых безжизненных курумов – величайшее нагромождение обломков. Преодолеть все эти препятствия вряд ли смогут олени.

Набегающий ветерок дышит вечерней свежестью. Спешу к Улукиткану. Старик ждёт меня и, вероятно, беспокоится.

Впереди на одной из зарубин скалы внезапно вырастает рогатый зверь. Он появляется всего лишь на секунду, точно для соблазна, и исчезает в провале.

…Если бы я знал, решившись преследовать барана, что со мною произойдёт!

Тороплюсь, весь во власти охотничьей горячки. Под ногами стучат предательские камни. С тревогой смотрю на закат, времени остаётся немного.

За знакомой скалой тоже скалы, нависающие над пропастью неровными рядами. А дальше, на гребне, манящий силуэт того же крупного барана. Он останавливается, поворачивает голову в мою сторону, долго стоит, чётко вырисовывается на шафрановом закате. Я прикладываю карабин к плечу, ловлю на мушку барана, но мишень кажется далековатой.

А тем временем на гребень выходят из провала один за другим ещё шесть взрослых рогачей. Они выстраиваются в одну цепочку и, лениво покачиваясь на коротких ногах, уходят дальше, не нарушая своим присутствием сонливый покой гор. В их движениях полная беспечность, будто в этот торжественный час заката смягчаются сердца врагов. Животные не подозревают, что из-за скалы, оставшейся у них позади, следит за ними человек, их самый страшный враг.

Бараны взбираются на верх утёса. Занимают места по карнизам, как в амфитеатре и, повернувшись к закату, ложатся. Хотя бы один из них осмотрелся, проверил воздух! Видимо, они часто выходят на этот утёс проводить солнце и после гнуса насладиться вечерней прохладой.

Начинаю скрадывать баранов, пытаюсь во всём подражать Улукиткану.

Обхожу скалу по прилавкам, над самым провалом. Страшно смотреть вниз. Но азарт и дух соревнования захватили меня: неужели то, что смог старик (пусть при его опыте, но зато и в его возрасте), недоступно мне, человеку гораздо более молодому и несравненно более физически сильному?

Остаётся выбраться на боковой гребень, за ним недалеко и рогачи. И вдруг из-под ног срывается камень. Он падает вниз, сталкивая по пути другие, и все вместе с шумом летят в пропасть.

Долго ворчат разбуженные скалы. С досадой думаю, что вспугнутые бараны теперь далеко, и надежду на удачу сменяет горькое разочарование.

Впереди кружится ворон, что-то рассматривает сверху. Просовываюсь между двух камней, выглядываю и приятно поражаюсь: все бараны лежат на карнизах, облитые яркой позолотой заката, напоминая бронзовых сфинксов. Значит, их не спугнул стук камней. Оно и понятно: ведь здесь на вершинах гор ещё продолжается разрушительный процесс, по склонам движутся россыпи, постоянно слышится грохот камней, и у животных притупился к нему слух.

Нас разделяет расстояние в сто метров. Какого бы выбрать из семи почтенных рогачей? Все они соблазнительно хороши: крупные, длинные, достойные быть представителями своего рода в музее. Какими величественными они кажутся здесь, среди мёртвых каменных громад!

Замечаю у одного необычно большие рога, чёрные, сильно вывинченные наружу. Его-то я и намечаю в жертву. Однако стрелять не могу – он показывает мне только переднюю часть головы, а туша укрыта за соседом. Нужно отползти назад метров тридцать, и тогда баран будет виден хорошо.

А ворон всё кружится перед глазами, то взлетит, то приземлится и что-то бормочет простудным голосом.

И тут же слух ловит тревожный крик куропатки. Знаю, не зря кричит птица, однако сейчас не до неё.

Взбираюсь на гребень, но баранов не вижу, заслоняет большой камень. Ползу на четвереньках по узкому карнизу влево.

Вот и край. Разгибаю спину, приподнимаюсь… Нет, ничего не видно. Становлюсь левой ногою повыше на выступ, упираюсь носком в большой камень… Они, бараны, лежат. Любуются небесным пожаром.

Прикладываю карабин, и в этот самый момент впереди ворон стремительно пикирует куда-то вниз, и тотчас же оттуда с неистовым криком выскакивает куропатка с табунком цыплят. Ощущаю, как вздрогнула мушка карабина. Выстрел задержался!

Ворон молча набрасывается на выводок, пугает взмахом сильных крыльев, грозит клювом, но куропатка с материнским героизмом защищает малышей. То она, распустив крылья и приняв грозный вид, налетает на ворона, то вдруг притворно падает, бьётся на земле в предсмертных судорогах, отвлекая на себя ярость врага. Из соседнего ложа на помощь торопливо летит отец семейства. Крик, тревога усиливаются, цыплята в панике то бросаются к родителям, то ищут спасения в камнях. А хищник наглеет, куропатка не выдерживает натиска, пытается увести выводок под навес.

Этого-то, видно, и хочет хищник. Он настигает последнего цыплёнка, смертельно бьёт по голове клювом, поднимается, бьёт второго…

Ах, думаю, стервец! Вот я тебя сейчас… Ловлю его на мушку, и выстрел потрясает тишину.

И в тот же миг что-то подо мною уползает вниз, сыплется щебень. Внезапно ощущаю глубину провала. Хватаюсь руками за край скалы, силюсь удержаться. Выпущенный карабин, падая через плечо в пропасть, больно рассекает мушкой щеку.

В сознание врывается ужас нелепой развязки.

Чувствую, как сползают пальцы, прилипшие к граниту. Напрасно пытаюсь правой ногой достать край карниза.

Последним взглядом ловлю край неба, ещё освещённого гаснущим закатом, и срываюсь.

Что-то острое скользнуло по животу, больно ударило по челюстям, оттолкнуло, потащило вниз…

Что привело меня в сознание, не помню, но жизнь вернулась как-то сразу, вместе с мучительной болью. Долго не мог понять, где я, что за светлячки маячат в темноте и почему не разгибается спина.

– Гу-у! У-гу-гу! – доносится из тишины, и я узнаю голос Улукиткана.

Пытаюсь приподняться и слышу, как сорвавшийся из-под меня камень с гулом летит в пропасть. Догадываюсь, что лежу на краю карниза, за которым чёрная бездна. Хочу крикнуть, позвать на помощь старика, но что-то острое не даёт пошевелиться языку. Ощущаю, что выбитые зубы торчат из нижней челюсти. С трудом откашливаюсь, сплёвываю кровь вместе с обломанными зубами и хриплым голосом даю о себе знать. А сам боюсь пошевелиться, чтобы не сорваться в пропасть.

Что, если Улукиткан не услышит меня?

– У-гу-гу! – снова доносится до слуха.

Я отвечаю, зову, жду. Опять тишина.

Вижу перед собою густую, темь ночи, прошитую холодным мерцанием звёзд, да жуткие силуэты скал, нависающих надо мною.

Я беспрерывно кричу. Слышу, как осторожно, ощупью приближаются шаги вместе со стуком камней.

– У-ю-ю!.. Какой худой место! Зачем сюда ходи? – возмущается старик, спускаясь ко мне на четвереньках. Дышит он тяжело, прерывисто.

Одну руку он подаёт мне, другой, кажется, держится за выступ. Но стоит мне пошевелиться, как в пропасть летят обломки, и оттуда доносится глухой шум, словно ропот каких-то чудовищ, обитающих в этих мрачных скалах. Силюсь подняться и не могу преодолеть боль в левом боку, в ногах, не могу поднять отяжелевшую голову. Страшное состояние беспомощности охватывает меня. Как выбраться из этой западни? А камни всё сыплются и сыплются в пропасть.

Вдруг пробудилось страстное желание сопротивляться бессилию, и я, опираясь на одну руку, со стоном приподнимаюсь. Подо мною затаилась бездна. Не знаю уж, с каким напряжением и с каким риском для себя Улукиткан помог мне выбраться с карниза.

Старик заботливо выводит меня на гребень, усаживает между камней, сам присаживается рядом.

– Думал, ты баран стрелял. Скоро ходи сюда, хотел помогать шкура сдирать, да совсем никого не нашёл. Как так получился?

Рассказывая старику о случившемся, я сам удивляюсь, что сравнительно легко отделался.

Улукиткан неодобрительно качает головою, хочет что-то сказать, но видимо, щадит меня. Знаю, с ним этого не случилось бы.

– Однако, ходить отсюда будем, тут холодно, – говорит он. Но в голосе его неуверенность: смогу ли я сейчас передвигаться?

– Нет, я никуда не пойду…

– Хорошо, я буду ходи, – говорит он, к моему удивлению, – только ты сюда сядь, за большой камень, тут теплее. – И старик, подостлав мох, помог мне перебраться на новое место.

Он накрыл мои ноги своей телогрейкой, сделал из камней заслон от ветра и, не сказав ни слова, исчез. Я не спросил, куда он пошёл. Отдаляющийся стук камней отмечал его путь в темноте.

Снова я один во власти молчаливых скал под звёздным небом. Кажется, сразу усилилась боль. Всё тело ноет, словно полк солдат прошёлся по мне сапогами. Во рту всё ещё неприятный привкус крови, хочется пить…

Боюсь пошевелиться, а думы плывут и плывут неровной чередою.

Человек со всем быстро свыкается, и меня уже не удивляет застывший перед глазами пейзаж скученных скал, поднявшихся в темноту безоблачного неба, развалины утёсов, безмолвие ночи.

Живут только звёзды. Как страстно, живо светят они! Я мог бы всю ночь любоваться картиной далёких миров, наблюдать переливы разноцветных огней, прослеживать пути созвездий. Но боль снова и снова возвращает меня к печальной действительности. Как холодно стало! Скорее бы день!

Слышу, где-то справа и далеко стукнул камень, ещё и ещё. Кто бы это мог быть?

Утро вдруг распахивает восток, и оттуда, из-за зубчатых хребтов Станового, сочится нежный, голубеющий отсвет наступающего дня. Нижние отроги ещё тонут в свежести июльской ночи.

Пытаюсь разгадать, чьи шаги тревожат покой гор, и с горестью вспоминаю пропавший карабин. Без него жутко в этом молчании, среди скал. Но вот, вижу – кто-то высунулся из-за гребня в порозовевшую полосу утра и замер копною. Узнаю Улукиткана.

Он молча спускается ко мне, снимает с плеч дрова, тяжело, устало садится на камень рядом.

– У-ю-ю… – вырывается из его груди старческий вздох.

Мы оба молчим, оба захвачены одним хорошим чувством, которое трудно выразить словами. Как я благодарен ему за заботу, за то, что он не покинул меня, за эту молчаливую сцену!

Старик разжигает костёр, помогает мне пересесть поближе к огню.

Совсем уходит ночь. Всё становится понятным, доступным, исчезают тайны звёздного мира. Косые потоки света обливают далёкие вершины, нашу убогую стоянку, падают на рыхлый туман, упрямо ползущий со дна обширного ущелья.

В безмятежной синеве неба парит хищный беркут.

Снизу, из глубины расщелин, быстро надвигается сырой туман. Он густеет, превращает огромные горы в ничто. За его пеленой чудится страшная пустота.

Вдруг снова на отроге прогремели камни, но теперь ближе, яснее. Кто-то ходит.

– Однако, баран мой след нашёл, убегает, – говорит Улукиткан, подсаживаясь к огоньку и доедая лепёшку.

Стук отдаляется, затихает, потом опять зарождается совсем близко. Из тумана к нам вырываются два чёрных пятна.

– Это Бойка и Кучум!

Собаки с ходу налетают на нас. И, судя по тому, как длинно у псов свисают раскрасневшиеся языки, они преодолели большое расстояние.

Бойка ложится на камень поодаль от огня, вытянувшись во всю длину и откинув голову, а Кучум усаживается на задние лапы, смотрит внимательно мне в глаза.

– Зря отпустили собак, они могли наскочить на баранов, и тогда ищи ветра в поле! – говорю я.

– Однако, с ними человек сюда ходи, – отзывается уверенно старик. – Скоро туман кончай, день хороший будет, нас увидят.

– Ты думаешь, распогодится?

– Обязательно. Смотри хорошо, как Бойка лежи.

– Обыкновенно, по-собачьему.

Он улыбается моему ответу.

– Головой думай. В плохую погоду собака обязательно клубком лежи, а сейчас голова, ноги в разный сторона, как в жаркий день. Значит, чует: близко тепло. Правда говорю, день хороший жди.

И, как бы в доказательство того, что у Бойки такая поза не случайна, точно так же ложится и Кучум.

…Неожиданно снизу долетает бодрящий крик кедровки. Проснувшийся ветерок еле уловимым дуновением набрасывает из ущелья сочную свежесть утреннего леса. Туман сначала медленно, потом всё торопливее, потом уже панически отступает. Его пронзают и разгоняют горячие лучи солнца. Как добрые волшебники, освобождают они из цепкого плена горы…

Я устраиваюсь полулёжа, прислонившись спиною к камню, а Улукиткан засыпает сидя. Обхватив руками согнутые ноги и положив на них уставшую голову, старик начинает похрапывать. Огонёк перед ним давно погас.

Я закрываю глаза и тоже пытаюсь уснуть. Ничего не выходит. В какие-то просветы ползут путающие воспоминания. Кажется, будто ещё не закончился вчерашний день, что я всё ещё нахожусь над обрывом, и грохот падающих камней больно отдаётся во всём теле.

Одинокий выстрел чутко поражает мой слух. Открываю глаза. Бойка и Кучум уже умчались на звук. Старик вскакивает и, заслоняя ладонью свет солнца, смотрит на иззубренный край гольца, куда убежали собаки. Затем собирает сухой ягель, поджигает его, и клубы тяжёлого дыма, поднимаясь в небо, точно указывают нашу стоянку.

Мы видим, как по россыпи спускаются к нам люди. Их трое. Понять не могу, что заставило товарищей покинуть лагерь. Не случилась ли беда? Какой-то неприятный холодок пробегает по телу.

– Здоровы! Далеко забрались, – бодро говорит Василий Николаевич, подходя к нам.

Он окидывает нашу стоянку пытливым взглядом, как бы ища какую-то разгадку, смотрит на Улукиткана, переводит глаза на меня, и вдруг болью искажается его загорелое лицо. Подходят остальные и молча, сочувственно смотрят на меня.

– Ну и помяло же вас! Где это? – спрашивает Трофим.

– Когда голова не знает, что делают ноги, так бывает, – отвечает за меня старик.

– Значит, не зря мы торопились, – говорит Василий Николаевич, подсаживаясь ко мне. – Вчера до полуночи сидели, костёр жгли, да напрасно; утром ждали – нету, ну и решили: не иначе, случилась беда. Давай собираться, харчей взяли на два дня, верёвки, собак с собою захватили. Долго ли тут обмишулиться!

Мы знали, что наше отсутствие вызовет беспокойство на стоянке, но что люди уже утром пойдут на поиски, этого я не ожидал. Тем дороже и приятнее был их неожиданный приход! В нашей жизни такая забота, вернее, беспокойство, очень важна. Во всех нас живёт чувство товарищества.

– А где карабин? – спрашивает Трофим.

– Там, – и я показал рукою на пропасть, – отслужился, такого меткого больше не будет.

– Карабин нельзя бросить, искать будем. Как ходить будешь в тайге без ружья? – запротестовал Улукиткан.

– Оно верно, – подтверждает Василий Николаевич.

С трудом поднимаюсь на ноги. Всё тело горит от ушибов. Отправляю Улукиткана за печёнкой к убитому барану, а остальных веду к месту катастрофы.

«Веду…» Как громко сказано! Это они меня ведут, поддерживая с двух сторон. Ноги будто целую вечность не ходили. Да и земля под ногами потеряла прежнюю устойчивость.

Ориентиром мне служит утёс с вогнутым западным склоном, напоминающий амфитеатр, откуда бараны любовались закатом. По нему без труда нахожу убитых вороном цыплят, а затем и край гибели.

Только теперь, заглядывая вниз, я понял, какому безрассудному риску подвергал себя, подчинившись охотничьей страсти.

Василий Николаевич наклоняется над пропастью, морщит лоб, чешет затылок, удивляется.

– Эко недобрая занесла вас сюда! Стоило из-за барана так рисковать! – говорит он. Но в голосе его фальшь, ведь сам он из-за меньшей добычи чёрт знает куда полезет! – Ну что ж, – добавляет он, – надо спускаться… Поищем потерю.

Я остаюсь на гребне. Василий Николаевич, Трофим и Глеб сбрасывают котомки и скрываются за гранью отвесных утёсов. Гул падающих в пропасть камней пробуждает дремлющие в полуденной тени скалы. Изредка слышны голоса товарищей.

День, кажется, прекратил свой бег, застыло над землёю горячее солнце.

Наконец-то из-за развалин показывается голова Василия Николаевича.

– Карабин видно, да достать-то его не знаем как. Сбросьте верёвку! – кричит он мне.

Долго ещё снизу доносится говор вместе с грохотом скатывающихся в бездну обломков. Потом вдруг голоса стихают, шорох камней приближается, показываются люди. За плечами у Глеба я вижу свой карабин. Но что с ним сталось? Ложе всё во вмятинах, мушка сбита, прицельной рамки нет. Но он ещё способен стрелять, а это самое главное. Остальное исправлю.

Через несколько минут мы уже медленно шагаем по крутой россыпи, взбираясь на верх гребня.

Сам удивляюсь, что силы начинают возвращаться. Всё-таки друзья помогают мне.

На гребне нас поджидал Улукиткан с печёнкой, но товарищи не хотят терять времени на обед, решают добираться до лагеря.

Василий Николаевич остаётся со мной «сопровождающим», остальные уходят. По пути они захватят мясо убитого Улукитканом молодого барана.

Ещё далеко до заката, стихают последние дуновения ветра, редки голоса птиц, и беспредельная тишина словно убаюкивает просторы. Сколько торжественности, великолепия в этих встречах двух начал! Какими красками играют последние лучи угасающего дня, как в густой пурпур опускается солнце, как покорно погружаются горы в густые сумерки! Ещё несколько минут какого-то равновесия, и день уходит. Угасающее солнце посылает на мир последний вздох успокоения.

Мы пересекаем котловину, где наблюдали с Улукитканом «мальчишник», и не торопясь добираемся до крутого спуска в ущелье.

Надо отдохнуть. Садимся лицом к закату.

Василий Николаевич достаёт бинокль и начинает осматривать горизонт.

– Неужто мне мерещится? – говорит вдруг Василий Николаевич, не отрывая бинокля от глаз и продолжая осматривать горизонт. – Кажется, я вижу пирамиду… Ей-богу, вижу! Взгляните-ка вон на тот комолый голец.

Я беру бинокль, кладу его на камень для устойчивости и присматриваюсь лёжа. Видимость изумительная. С каким-то откровением дальние горы приближаются к нам, и на крутых склонах становятся различимыми выступы скал, морщины. Даже отдельные деревья! Да, это действительно на гольце пирамида, но ещё не отстроенная: подняты только две ноги с болванкой. Ниже на выступе виднеется белое пятно – кажется, палатка.

– Наши, да? – не терпится Василию Николаевичу.

– Вероятно, Пугачёв со своим подразделением, больше некому.

У моего спутника вдруг радостью загораются глаза. Он долго смотрит на вершину гольца, чётко видимую на фоне догорающего заката. Мысленно Василий Николаевич, вероятно, уже там, у Пугачёва, нашего общего большого друга и неугомонного исследователя.

Близко люди!..

Теперь у нас не может быть иного решения, как идти на запад по хребту на встречу с Пугачёвым. Он своим появлением на Становом облегчит нашу задачу.

Мало-помалу тускнеют, гаснут печальные отблески вечерней зари. Горы погружаются в сумрак. На смену дня из таинственных расщелин выходит ночь. На душе вдруг становится свободно и легко.

Мы с Василием Николаевичем спускаемся с гольца и пробираемся по стланиковой непролазной чаще, освещённой лишь скупым мерцанием звёзд. Над нами необъятные небеса и тени пустынных гор.

Белёсый туман, сползающий рыхлыми грядами с отрогов, копится в холодной тьме ущелья. Он встречает нас холодеющим прикосновением и уводит в свой сказочный чертог.

В потёмках переходим через ручей на дне каменистой ложбины и взбираемся на борт. Ноги еле-еле передвигаются. Вдруг улавливаем запах отварной баранины. Сразу обнаруживается пустота в желудке. Одежда цепляется за сучья, то и дело попадаем в плен густо сплетённых стволов. Но запах надёжно ведёт нас к цели. Вот и знакомая марь за последними лиственницами. Яркий свет костра просверливает мрак, приветливо мигая запоздалым путникам.

Идём по кочковатой земле, торопимся. И опять туман настигает нас. Всё снова исчезает. Ни, звёзд, ни огонька, ни каменных истуканов… Кажется, не добраться нам сегодня ни до костра, ни до баранины, ни до покоя!

Под ногами чёрным серебром плещется вода. Кое-как иду, задерживая своей медлительностью Василия Николаевича. Какая-то странная сегодня ночь: то она ласкает тебя приятной негой, то вдруг окутает проклятым туманом. Где же наш отдых, сколько шагов, километров, часов до него?

Силы покидают меня. Хочу присесть, ищу под собою подходящую кочку и на этом думаю закончить мучительный путь, но совершается чудо: туман вдруг расступается, лёгкий ветерок подбирает с мари жалкие его лохмотья. И снова над нами играют небесные светлячки, тайга дышит ночной бодрящей свежестью, и впереди – совсем близко – ярко пылает костёр.

Вот и лагерь.

Нас давно ждут. Накрыт «стол». Над огнём парится котёл со свежим бараньим мясом, пахнет только что испечёнными пшеничными лепёшками.

– Пугачёва обнаружили… – бросает сдержанно Василий Николаевич, пристраиваясь к костру покурить.

Все поворачиваются к нему, а Трофим, вытянув по-гусиному шею, с удивлением заглядывает в лицо Василия Николаевича.

– Что ты сказал?

– Пугачёва обнаружили на гольце, привет тебе прислал.

– Рехнулся ты, что ли? Откуда ему взяться? – И он вопросительно смотрит на меня.

– Пугачёв здесь, в горах, километров сорок по прямой. Строит пункт.

– Тогда совсем хорошо! Заедем? Вот обрадуется!.. Повидаться надо с ним. Как он там командует своими богатырями?

Долго не могу уснуть: тут и высота, и переполненный желудок, и мысли о Пугачёве. В голове новые планы. А что, если с кем-нибудь вдвоём уйти без оленей к Пугачёву? Только надо поторопиться захватить его на гольце, иначе уйдёт далеко – не найдёшь. Засыпаю с мыслями о предстоящем походе.

Сон был всего лишь короткой передышкой. Прибежали олени и с ними полчища гнуса. Улукиткан разжёг дымокур, и только тогда люди выбрались из пологов.

У меня болезненно распухли дёсны. Это заставляет на день задержаться на перевале. За чаем я рассказываю о своем плане идти на обследование без оленей и попутно посетить подразделение Пугачёва. Возражений нет, и мы сообща его разбираем. Кто-то один пойдёт со мною. Остальные во главе с Улукитканом поведут караван вниз по Иваку до слияния этой реки с Утуком. Но если по пути найдут след Пугачёва, свернут к нему, и там мы все встретимся.

Трофим усаживается за рацию. Вызывает штаб, просит радистов всех полевых партий следить за переговорами.

Я сообщаю о том, что в горах мало снега. Даю команду приступить к заброске грузов. И, наконец, разрешаю полностью разворачивать геотопографическую работу на Становом восточнее Ивакского перевала.

Моё сообщение как бы подытоживало наш тяжёлый путь в эту дикую горную страну. Усилия, затраченные нами на то, чтобы попасть сюда, оправдались. Мы достигли, чего хотели, но путь ещё далеко не закончен.

– Кто же пойдёт со мною? – обращаюсь я ко всем.

– Копаться и спорить не будем, очередь Трофима. У него новые сапоги, а мои ичиги не выдержат такого похода, – говорит Василий Николаевич с явным сожалением.

– Ты готов, Трофим? – спрашиваю я Королёва.

– Да.

– Предупреждаю, это будет тяжёлый поход.

– Я пойду. Даже с радостью. Пусть будет трудно, клянусь, не отстану.

– Ну, коли так – собирайся, выступаем рано.

– Нам, однако, подождать надо тут три-пять дней. Может, не пройдёшь, назад вернёшься, – говорит Улукиткан, обеспокоенный за нас.

– Нет, ничего не случится. Вы тоже утром покинете перевал. Вам предстоит нелёгкая дорога, так уж поспешите, чтобы не дожидаться вас на устье Ивака. Ты меня понял, старик?

– Как не понял!.. Всё будет, как сказал.

Люди настроены оптимистически, и это сказывается на наших сборах. Все стараются помочь нам: напоминают, что надо взять, помогают укладывать.

Втайне я доволен, что со мною идёт Трофим, хотя наверняка знаю: с Василием Николаевичем мне было бы легче, у него больше опыта, он умеет великолепно ориентироваться в незнакомой местности. Почему же меня сегодня устраивает путь с Трофимом? В этом человеке живёт удивительное равнодушие к опасности, граничащее с дерзостью, и в то же время он никогда не теряет спокойствия, чертовски верит в себя. Именно это и заставляет меня взять его в предстоящий поход.

Не исключено, что мы уже не застанем Пугачёва на; гольце, и тогда ограничимся только своим обследованием Станового. Это плохо: если я не посещу сейчас подразделения, то позже кому-то из руководства экспедиции придётся идти сюда, чтобы проверить работу Пугачёва.

Всё это время мы будем полностью во власти суровой природы Станового, а уж она, конечно, не пощадит нас в трудную минуту!

Но мы ко всему готовы!

Берём один полог на двоих, гербарную папку, всё необходимое для препарирования птиц, буссоль, карабин, бинокль, телогрейки, плащи, починяльную сумку, продовольствия на пять дней – на весь путь не взять, рассчитываем на баранов. Как мы ни были скупы при отборе вещей и продовольствия, всё же котомки получились килограммов по двадцать пять. Это много, но мы утешаем себя тем, что вес с каждым днём будет неизбежно уменьшаться.

Закончены сборы, сложены и вьюки.

Над Ивакским перевалом ночь: спят вершины Станового, близкие небу, утомлённые вечным безмолвием. Спит нагая земля. Спят звери, птицы, и только одна-единственная пташка пытается перекричать ручей, да костёр тщетно борется с наседающим мраком. Лагерь засыпает. Звёздное небо обещает на завтра солнечный день.

Меня не покидает тревога: пройдём ли? Чтобы преодолеть путь, надо быть уверенным в себе. Сейчас я полон решимости.

Итак, утро разделит нас: Улукиткан с Мищенко, Глебом и каюром Николаем Лихановым поведут караван на север, а мы с Трофимом уйдём на запад, чтобы среди множества вершин и бесконечных провалов разыскать отряд Пугачёва и самим разобраться в сложном рельефе Станового, встретиться с его обитателями, собрать гербарий альпийской зоны.

Не преодолев смутного беспокойства, я уже укладывался спать возле костра, как ко мне подсел Улукиткан. По его лицу догадываюсь, что он хочет сказать мне что-то важное.

– Помни, – говорит старик с присущей ему озабоченностью, – прямо на закат пойдёшь, обязательно речку Утук увидишь, она в озеро Токо бежит, это не забывай, может пригодиться. Если что случится и до места не доберёшься, назад ходи своей тропою. Новый след не делай, мы тут, па перевале, вам продукты положим. А заблудитесь по туману, упаси бог, не бегай туда-сюда, как на Джегорме, пропасть можно. Надо сразу садиться и ждать, пока солнце не увидишь. Это хорошо помни. Да смотри, огонь не пустите, тут ему много работы будет…

– Все твои заповеди, Улукиткан, мы будем свято хранить. Ты только не беспокойся за нас, все обойдётся хорошо.

– Как не беспокойся! Худой человек тот, у которого сердце не болит за друга. Самому бы надо идти с тобою, да ногам не осилить горы. Стар Улукиткан, ой, как стар!

– Напрасно ты горюешь, ещё впереди у тебя длинная тропа и много удач.

Старик бросил на меня пристальный взгляд, и лицо его вдруг помрачнело.

– Не говори так. Скала и та от времени падает.

Из тайги донёсся шум, треск, залаяли собаки. К лагерю табуном прибежали олени.

– Однако, медведь, а то и волки близко, – говорит старик, выбираясь из-под полога.

Он достал из потки кожаную сумочку с солью и, гремя пришитыми к ней когтями рыси, ушёл в темноту. За ним следом стадом ушли и олени. Оттуда ещё долго слышалась его однотонная песня, охраняющая спокойствие стада.

…Рано утром двадцать шестого июня мы только сняли палатки, как с перевальной седловины донёсся торопливый стук камней. Это, заметив нас, куда-то на запад бежит стадо снежных баранов.

– Идите следом, – говорит старик, обрадованно кивая головою в сторону удаляющегося грохота. – Однако, у рогачей тут дорога, может, к самому месту приведёт.

Мы прощаемся. Глеб долго держит мою руку. Вижу, какие-то мысли тревожат его.

– Говори, что у тебя? Бежать собираешься?

Он отрицательно качает головою. Молчит.

– Вот видишь, как неладно у нас с тобою получается. Расстаемся, может, надолго, и сказать нечего друг другу.

Глеб отводит глаза, опускает голову.

Караваи уходит вниз и исчезает в провале. Где-то впереди в стланиках кричит Майка. Я с Трофимом поднимаюсь на седло. С нами Кучум. Идём следом рогачей.