Жаль только, что быстро идти нельзя: устали мы сильно… Но всё-таки пойдём вперёд до последней возможности.

Кошурников ушёл на ледяной перехват. Ребятам казалось, что он движется слишком медленно. Вот добрался до конца ледяного поля, постоял у кромки, направился к берегу.

– Переживает, – сказал Костя. – Есть от чего…

– Бывал он в переплётах, видел всякое.

– Да нет, всё равно переживает.

– Если переживает, – сказал Алёша, – то только за тебя.

– Почему за меня? – повысил голос Стофато.

Подошёл Кошурников.

– Нет, ребята, крепко сковало реку. Закурим?

– Я не буду. – Алёша глубоко втянул носом воздух, прохрипел: – Сказал всё!

– Пропадём мы тут, Михалыч, – сказал Костя и сразу осёкся, поджал губы: промашку дал.

– Вот что, Костя, – Кошурников нахмурился и выразительно посмотрел на товарища, – будем считать, что ты этого не говорил.

– Хорошо, Михалыч, будем так считать, – тоже насупясь, сказал Стофато. – Но что делать?

– Сейчас, ребята, остаётся одно. – Кошурников курил частыми затяжками. – Захватить еды и дуть пешком. На погранзаставе будем дней через пять. Как считаете?

– Пошли, – сказал Журавлёв. – Где наша не пропадала! Только вот в ботинках моих по снегу не особенно приятно идти будет.

– Какое там приятно! Они же у тебя совсем сгнили, – уточнил Костя. – У меня хоть валенки есть…

Имущество сортировали молча. Только Алёша вступил с Кошурниковым в перебранку.

– Не возьму я ваши пимы!

– Возьмёшь. Твои ботинки совсем пропали.

– Это вы называете пропали? В них до Москвы топать можно. Посмотрите лучше на свои сапоги. – Алёша говорил с усилием, лицо его напряглось.

– А я приказываю! – оборвал разговор Кошурников.

И уже тронулись с места и полезли в чёрные скалы, преградившие путь, а Журавлёв, вышагивая впереди в новых валенках Кошурникова, всё хрипел под нос:

– Тоже мне! Пропали! Шпагатом замотать, и порядок. Тоже мне…

– Замолчи! – крикнул сзади Костя. – Надоел.

Кошурников шёл замыкающим и всё оглядывался назад, где на корневище упавшего от бури кедра остались их вещи. Он вспоминал всю историю экспедиции, мысленно представляя карту. Начиная от Новосибирска их путь лежал по замкнутому четырёхугольнику. Одна его сторона была преодолена в поезде, другая – на самом современном виде транспорта – самолёте. И только главный маршрут экспедиции: Покровский прииск – Тофалария – погранзастава – Абакан потребовал древнейших средств передвижения. Сначала ехали в пароконной повозке, потом верхом на оленях, долго плыли на плотах, а сейчас вынуждены были перемещаться «на своих двоих».

Кошурников ясно увидел на карте Сибири тоненькую жилку, что тянулась из Саян к западу, Казыр, и три крохотные точки, которые совершенно незаметно для глаза двигаются по направлению к Абакану. Что их ждёт впереди? Когда они дойдут? Неизвестно.

Идти было тяжело. Изыскатели скорее не шли, а карабкались по крутому косогору, покрытому горелым лесом.

– Зря мы, наверно, левым берегом, – обернулся Костя. – Тут и шею свернуть недолго.

– На правом берегу делать нечего, – возразил Кошурников. – Трасса здесь ляжет. Да и хочется посмотреть левую террасу возле Базыбая. А на той стороне, Костя, то же самое…

Алёша не оборачивался, осыпал и осыпал впереди мелкие камни. Молчал он и на отдыхе, когда товарищи курили. Пошёл снег, но Алёша не поддержал и разговора о погоде. Наверно, ему было очень трудно говорить.

Снег то начинался, то переставал. Но под белым пухом камни уже не различались, и ноги ступали неуверенно.

– Бить меня надо, – сказал Костя вечером, когда они расположились у костра. – Пятки-то у моих пимов того. А будь бы дратва сейчас…

– Да брось ты, Костя, – тихо отозвался Алёша.

– Не понимаю этой манеры, – поддержал его Кошурников. – Ну забыл и забыл! Не воротишь…

– Это правильно. Но стоит только вспомнить пенёк, на котором я оставил тот мешочек, и всё переворачивается во мне.

– В твоих валенках ещё можно жить, лишь бы не раскисло.

«26 октября. Понедельник

Изменили способ передвижения, бросили плот и пошли пешком. Утром доделали плот, спустили его на воду. Отплыли в 13 часов. Прошли две шиверы, и после второй река оказалась опять замёрзшей на протяжении примерно 300 м при толстом льде. Сходил посмотреть, вернулся и решил дальше не плыть. Если делать новый плот, то это займёт целый день, и нет гарантии, что через 2–3 км его снова не придётся оставить. Пересортировали своё имущество, взяли на человека килограммов по 15 груза, а остальной сложили в три мешка и подвесили на видном месте над рекой – на утёсе, на корне выворота.

Рассчитываю зимой послать охотника с нартами и имущество привезти. Остались наши личные вещи, собранные образцы камней, мяса килограммов 20, соль, охотничьи принадлежности, острога, верёвка и пр. и пр. Взяли с собой одну заднюю ногу оленя, килограммов 15, оставшиеся сухари 4–4,5 килограмма, соли килограмма 3 – вот и всё наше продовольствие.

Надеюсь через 5–6 дней дойти до погранзаставы, а оттуда уж доберёмся домой. Из одежды взял каждый по полушубку и плащу. Телогрейки оставили. Я иду в сапогах. Журавлёву дал свои валенки. Кроме того, у него есть ботинки, которые требуют ремонта. Стофато идёт в валенках, сапоги у него совершенно развалились, валенки требуют ремонта – протёрты пятки.

На первых же шагах досталось идти по очень трудному месту – гарь по скалам. Продвигаться исключительно тяжело, особенно с грузом. Пошли левым берегом, почти наугад, так как судить о преимуществах и недостатках по нашей карте нельзя. Руководствовался тем, что Базыбай нужно обходить по левому берегу, с левого берега меньше притоков и как будто короче путь. Возможно, если будут благоприятные условия, ниже Базыбая поплывём снова. Для этого взяли с собой пилу и топор.

Погода исправилась. Вчера всю ночь шёл снег, днём было переменно, а сейчас прояснилось, очень холодно, и светит луна».

Короток предзимний сибирский день. После сумеречного рассвета появляется из-за Саян солнце без лучей. Оно не успевает даже разогнать туман в речной долине. Быстро бледнеет и опускается, спеша, наверное, в те края, что не так суровы и требуют больше ласки.

Изыскатели шли, шурша опавшими листьями, спотыкаясь о валежины. Забрели в большой завал. Обомшелые гниющие древесные стволы, волглые упругие сучья и трухлявые пни выматывали силы. Идти по такому завалу было не только трудно, но и опасно – того и гляди, острая поторчина выткнёт глаз либо предательская колодина вывихнет ногу. А Кошурников всё лез и лез вдоль берега – до ночлега надо было пройти как можно больше.

После полудня дорогу пересекла быстрая речушка. Даже не верилось, что мороз сможет остановить её бег. Спилили дерево на берегу и перекинули вершиной на другую сторону. А потом увидели вдалеке избушку. Кошурников втайне надеялся, что, может быть, это охотничья артель заготовила себе жильё, рассчитывая среди зимы прийти сюда на лыжах.

Тогда поблизости должен быть лабаз с продуктами и, возможно, зимней обувью. Ведь чтобы белковать в сорокаградусные морозы, надо одеваться и обуваться как следует. Изыскатели были бы спасены. Конечно, они возьмут в лабазе всё необходимое, а потом найдут хозяев и вернут всё – с доплатой за нарушение таёжного закона, с благодарностями и извинениями.

Низенькая дверь зимовья была завалена камнями. Изыскатели расшвыряли их, нагнувшись, пролезли в избушку. В ней было сухо. Когда глаза привыкли к темноте, Кошурников сказал:

– Тут много лет никто не был. Однако смотрите…

Он достал заклиненный в потолочной щели свиток бересты.

– Спички. Соль.

Бережно свернул бересту и укрепил на старое место.

– Пойдём, ребята.

И они снова шли по колоднику и мордохлёсту. На открытых участках тоже было не сладко – берега здесь поросли упругим и колючим кустарником. Кошурников называл его «гачедёром».

– Почему гачедёр? – спросил Алёша.

– Раздерут эти прутики твои валенки совсем – поймёшь…

– А при чём тут всё же «гачи»?

– Это крепления сыромятные на камысных лыжах…

Алёша начал что-то говорить о точных и сильных словах, которые употребляют сибирские охотники, но голова Кошурникова была сейчас занята другим – его всё больше тревожил исход экспедиции. Идти становилось невмоготу. Сегодня утром он урезал порцию сухарей и мяса.

Надо было, наверно, взять побольше оленины, хотя ему очень трудно сейчас нести этот быстро убывающий кусок. Основной груз они распределили по настоянию Кошурникова так: начальник экспедиции нёс мясо и сухари, Алёша – ружьё, соль и посуду. Костя – пилу, топор, спички, табак. Тяжело было Кошурникову, за день пудовый груз оттягивал плечи. Но мяса можно бы добавить.

– А зачем камысные лыжи обивают лосем?

Это спросил опять Алёша, который к чему-то затевал совсем посторонние разговоры.

– На гору в них хорошо. Кроме того, по сырому снегу скользят и не скрипит под ними в мороз – зверя не спугнёшь. Ну, вы идите, я догоню…

От тяжёлых мыслей Кошурников всю жизнь лечился работой. Сейчас он полез в сторону, загребая сапогами рыхлый сухой снег. Как здесь ляжет трасса? Ведь независимо ни от чего дело надо делать…

Он возвращался на след и снова поднимался на террасу. Постепенно мысли принимали другой оборот. Догнал ребят. Они шли медленно, экономя силы.

– Михалыч, сколько там накачало? – спросил Костя Стофато, который часто спотыкался и падал.

– На моих отцовских-то? – Кошурников достал из кармана увесистые часы фирмы «Павел Буре» – давнишний подарок отца. – Скоро семнадцать. Устали?

– Да нет, ничего.

Они снова пошли, уже почти в потёмках. И когда Кошурникову показалось, что он не сможет сделать больше и десятка шагов, его окликнул Алёша:

– Сколько на отцовских накачало, Михалыч?

Расположились на ночлег. Разожгли костёр, сварили в ведре жидкую болтанку на оленьем мясе, взяли по паре сухарей. Потом Кошурников насыпал себе и Косте аптекарскую порцию табаку – его оставалось совсем мало. Алёша отворачивался, сцепив зубы. Кошурников видел, что парню зверски хочется курить, и поражался его выдержке.

Кошурников курил, не отрывая взгляда от костра. Начальник экспедиции всегда любил хороший костёр. С ним спокойнее. Темнота и таинственный мёртвый лес отступают куда-то, перед глазами – движение и свет. Костёр шуршит, легко потрескивает, будто говорит: «Брось, друг, тосковать! Пока мы с тобой – ничего не случится. Тепла тебе ещё? Пожалуйста! Жизнь никогда не кончается, однако…»

Начальник экспедиции думал о товарищах. Изменились они сильно во время похода. Возмужали. Хотя и малоприспособленная это была публика для такой жизни. Особенно Стофато. Но сейчас даже будто бы раздались его кости. Он теперь больше помалкивал. И замечательно, что это молчание мужавшего парня не было отчуждённым и тревожным, как в дни болезни. Зато Алёша почему-то разговорился, хотя у него болело горло. Если раньше он с грубоватой категоричностью отметал всякие, как он выражался, «философские» разговоры, то сегодня всё чаще сам их заводил. Чем это объяснить?

Он глянул на Журавлёва. Тот вскипятил воды, подвинул к себе кастрюлю и дышал над паром, двигая свалявшейся чёрной бородой. Вот он откашлялся. Сейчас что-нибудь спросит…

– Читал я Джека Лондона, – сказал натужным голосом Алёша, ни к кому не обращаясь. – Запоем читал.

– Сильный мужик был, – откликнулся Кошурников.

– Читал я его, Михалыч, безотрывно, а вот сейчас думаю: ну что было расписывать этого Беллью? Тоже мне герой – таскает по ровной дороге мешки. И не так уж тяжёлые. Я переводил фунты на килограммы. В общем не так много таскал. А расписано-то!..

– За золотом лезли, – Кошурников сплюнул в сторону. – Как будто счастье в нём…

– И нигде я не встречал у Лондона, – продолжал Алёша, – чтоб его героев жрали комары, гнус, мухи-глазобойки либо мурыжила река вроде Казыра. И леса в Америке будто другие – колодника в них нету…

Начальник экспедиции долго смотрел в огонь. Костёр слабо шуршал, потрескивал и, казалось, задыхался от недостатка воздуха.

– Не бывал Джек Лондон в Сибири, – наконец сказал Кошурников.

Журавлёв повернулся к костру.

– Михалыч! А счастье – что это такое, по-вашему? А, Михалыч?

– У каждого на этот вопрос свои слова, Алёша, – задумчиво произнёс он. – Вот мой отец по-латыни отвечал: «Per aspera ad astra».

– А что это за выражение?

– Давай завтра об этом, поспать же тебе надо, – сказал Кошурников и полез в карман за блокнотом.

Подложив дров, нагнулся к костру.

– Опять пишете? – приподнял голову Алёша. – Отдыхали бы, Михалыч! Что пишете-то? Как мы вкалываем тут?

– Да нет! Помнишь, днём я отклонился и догонял вас? Террасу смотрел. Строителей здесь всё будет интересовать. Могут сказать – халтурщики прошли. А записать надо сейчас… Завтра некогда, и детали забудутся. Спи, Алексей…

«27 октября. Вторник.

Осматривал первую надпойменную террасу левого берега. Она местами достигает ширины более одного километра. Под тонким замшелым дерновым слоем залегают лёгкие суглинки, безусловно пригодные для распашки и засева любыми культурами. Лес по-прежнему частью погиб, частью стоит зелёный. Больше пошло лиственных. Из хвойных – пихта, ель, кедр. Лиственница с Петровского порога исчезла совершенно.

Дошли до пикета 1762. Утром перешли речку Воскресенку. Речка маленькая. Положили одну тонкую пихту и по ней перешли. С правого берега встретили Верхний Китат и на правом его берегу при устье избушку.

Верхний Китат в противоположность остальным притокам впадает в Казыр в одном уровне. Подобно Верхнему Китату, имеем ещё притоки: Малую Кишту, Верхнюю Кишту, Прямой Казыр, Левый Казыр и Прорву. Все эти притоки первого порядка, жизнь которых идёт параллельно реке Казыру».

…Но мостов потребуется меньше, думал Кошурников, только через левобережные притоки. Мелкие речушки надо будет в трубы взять. Лишь бы каменные наносы не забивали отверстий. Хотя с Тазарамы речки быстрые, в Казыр потащат галечник…

«Левый берег для трассирования лучше правого».

…Весной тут с техническими изысканиями пойдут. Записка моя поэтому будет представлять особый интерес. Люди тоже пойдут на плотах да пешком. Правда, в тайге тогда зверья полно будет, ягод. Но Казыр их тоже покрутит, крепкие тут есть орешки…

«…Бачуринская шивера – лёгкий порог, проходимый в любую воду на плотах и на лодках. Идти нужно под правым берегом, там прямой слив без камней».

…Геология этих мест, конечно, очень интересна. Молодые горы, сильные. Жалко всё-таки, что нет с нами геолога. Но Громов как будто надёжный человек – пришлёт что надо…

«От речки Воскресенки до Верхнего Китата выходят обнажения коренных пород – граниты, гнейсограниты, серпентины, порфириты и базальты. Осадочных нет».

…Не буду писать о наших бедах. Строителям разве это интересно? А добра тут в горах, наверно! Громов намекал. В Щёках можно гидростанцию соорудить, сколько тут энергии пропадает дешёвой! Потом электровозы пустить…

– Кидь, – сказал Кошурников утром. – С шести часов валит.

Медленно падали крупные и мокрые снежные хлопья. За белой пеленой не было видно даже ближайших пихт. Но всё равно надо было идти. И чем быстрее, тем лучше. Нога уже вязла в снегу. Пошли не торопясь, медленно переставляя ноги.

Часа через два Кошурников приотстал, устало присел на колоду, критически осмотрел свои сапоги. У одного совсем развалился передок, и портянка вылезла наружу. Подошва другого сапога отстала, мокрый снег набивался под ступню. Кошурников отрезал ножом полу плаща, навил из брезента верёвочек, обмотал сапоги. Потом встал, с усилием поднял ружьё, пошёл.

Утром они перераспределили груз. Кошурников взял себе ружьё, посуду, пилу и соль. Мясо разрубили на две части.

– Тоже мне! – возмутился Алёша. – Это вы называете «поровну»? Этот кусочек мяса ребёнок может тащить! Давайте хоть кастрюлю…

– Нет.

– А я не понесу такой лёгкий груз.

– Понесёшь!

– Костя, давай тогда твой топор сюда.

Особенно был доволен Кошурников, что избавил Костю Стофато от пилы. Костя часто падал, и начальник экспедиции боялся, что парень порвёт себя зубьями пилы.

Днём Кошурников обнаружил ещё одну серьёзную ошибку на карте 1909 года. По карте значился очень крутой косогор над Казыром. Здесь строителям пришлось бы рубить в скалах большую полку для полотна. Сейчас он стоял примерно в середине этого косогора, но никакого косогора не было, шла ровная широкая терраса.

– Ребята, смотрите-ка! – окликнул он молодых инженеров, доставая карту. – Видите, как на карте идут горизонтали?

– Ошибка, – сказал Алёша. – Халтурщики.

– Кто знает? Может, их тоже тут зима захватила, – возразил Кошурников, хотя и его злила небрежная работа безвестных топографов.

– На царя работали, – сказал Костя. – Зачем было стараться?

– Это спорное положение. – Кошурников свернул карту. – Как бы то ни было, а нам надо работать не так. Всё-таки насколько необходимой была наша экспедиция, ребята! Чуете? Тут же надо отойти от Казыра, срезать по ровной площадке излучину. Больше двух километров трассы выгадаем.

– Жалко только, что и мы не можем отойти от берега, сэкономить два километра. – Это сказал Алёша, который весь промок.

Он кашлял беспрерывно, не убирая с ресниц выступающих крупных слёз.

– Да, ветровал там жуткий, – поддержал Кошурников. – А кидь-то не кончается, ребята. Двинулись?

Плохой это был день. На пути сплошь лежал бурелом. Иногда передвигались на высоте двух метров от земли, перелезая с одного поваленного ствола на другой. Всё это обледенело и покрылось снегом. Преодоление таких завалов требовало огромного напряжения сил. Однако особенно много неприятностей доставила кухта. Снежные шапки повисли на ветках и осыпались при малейшем прикосновении. Кухта сыпалась и с «ворот», образованных поваленными стволами. К вечеру изыскатели промокли до нитки. По трассе продвинулись всего на десять километров, хотя на самом деле прошли около пятнадцати.

Когда разгорелся костёр и Кошурников ушёл за водой, Алёша вдруг схватил топор и начал сечь на мелкие кусочки свои запасные ботинки. Костя с испугом вцепился в него:

– Что ты! Что делаешь? Что с тобой?

– Чудак ты, Костя, – остановился Алёша и кивнул на реку. – У него же сапоги совсем развалились, вот мы сейчас гвоздики и достанем…

Пришёл Кошурников, увидел гвоздики на разостланном плаще. Молча поставил кастрюлю в огонь. Закурил.

– Ребята, – голос Кошурникова дрогнул. – Ребята, вы знаете, какая самая сильная сила?

Алёша невозмутимо поворачивал перед костром полушубок, распялив его на рогатом сушиле – большом осиновом суку.

– Какая? – спросил Костя. – Какая сила, Михалыч?

Кошурников молча кивнул на гвоздики.

Костя понял. За время похода он понял многое. Кошурников с удовлетворением отмечал, что уже может тяжесть экспедиции разделить на три равные части. Тяжело вот только топить одному. Ребята как-то привыкли к этому, да и Кошурников тоже. Оставалось до конца их трудов несколько дней, и начальнику экспедиции не хотелось ломать установленного порядка. Но каким бы это было облегчением, если б кто-нибудь из молодых инженеров подменял его ночью у костра! Кошурников усилием воли гнал от себя эти мысли. Ему казалось, что, даже думая об этом, он проявляет слабость. Впрочем, ребята ведь никогда не узнают, что он думает. И в дневник Кошурников старался не пустить ни одного «жалкого» слова, и в разговоры.

Определённо это приносило свои плоды. Сдержаннее, проще стал Костя. Хотя до сих пор Кошурников до конца не был уверен в нём. Характер Стофато ещё не устоялся, и от парня можно было ждать и внезапной вспышки, и резкого упадка духа, и – Кошурников был в этом уверен – безрассудно смелого поступка… Что это он порывается сказать?

– Михалыч, – начал неуверенно. Костя. – Я не хотел говорить – думал, что мне показалось…

– Что? – насторожился Кошурников.

– Когда вы ушли террасу смотреть, я слышал гул в небе…

– Н-но?

– Вы, наверно, увлеклись, а Журавлёв впереди кустами трещал. Гул прошёл в стороне.

– Это почудилось тебе, Костя, – решительно сказал Кошурников. – В такую кидь ни один лётчик не рискнёт подняться.

– Слышал, – упрямо повторил Костя. – Алёша, ты не слышал?

– Ерунда это! – просипел Алёша. – С какой стати нас спасать?

– Не может этого быть! – ещё решительнее сказал Кошурников, и вдруг ему припомнилось, что будто бы действительно слышал на террасе глухой шум. Он тогда не обратил на него внимания, думая, что это гудит на ветру стоящая на косогоре куртинка кедров. Но неужели их уже ищут? Бесполезно: долину Казыра забили мощные снежные тучи, и сейчас ему и ребятам вредно думать обо всём этом.

– Не может быть! – ещё раз повторил Кошурников. – Послышалось…

Весь вечер шёл снег, однако под кедром было сухо – мокрые хлопья сюда не долетали, оседая вверху на густых разлапистых ветках. От костра веяло живительным тёплом, но Кошурникова не брал сон.

Неужели они не выйдут? Ведь осталось совсем немного.

Свою задачу экспедиция, можно сказать, выполнила.

Изыскатели установили, что через Салаирский хребет можно бить тоннель, он не будет слишком длинным. Нетрудно будет строителям протянуть дорогу и в районе Щёк. Главное же, трасса хорошо укладывалась по долине Казыра, левым берегом. Правый берег, как выяснила экспедиция, был выбран в Новосибирске ошибочно. Группа изучила реку, её надпойменные террасы, установила наличие местных строительных материалов, определила условия работы транспорта, снабжения и связи, уточнила карту. Казырский вариант, таким образом, был изучен на год раньше, как того требовало военное время. Ещё бы спуститься по Кизиру, что тёк за хребтом Крыжина, да сделать северный обход Саян. Но для этого надо отсюда выйти во что бы то ни стало! Как это сделать? Силы уходят, продуктов почти нет, табаку пол-осьмушки. Днём оттягивают плечи раскисшие от сырости полушубки, морозными ночами они становятся заскорузлыми, каляными и почти не греют…

Он долго ещё лежал с открытыми глазами, подрагивая от холода.

– О чём думаете, Михалыч? – спросил сиплым голосом Алёша, которому, видно, тоже не спалось.

– Да ни о чём. – Кошурников постарался придать спокойствие своему голосу. – А когда мне не о чем думать, Алёша, я решаю одну задачку шахматную. Заковыристая трёхходовка Самуэля Лойда. Вот уже пять лет не решается, все варианты попробовал. Чувствую, какой-то бешеный ход нужен. У него все задачки такие. Ты играешь в шахматы?

– Нет, – почему-то рассмеялся в темноте Алёша и шумно вздохнул: – Эх, Михалыч…

– Жаль, что ты не шахматист, порешали бы вместе. Ну, спокойной ночи.

И он сделал вид, что засыпает.