Но, видно, судьба хотела, чтобы мы Вконец испытали все невзгоды, которые могут грянуть в здешних странах над головой путника.
Когда ребята заснули, Кошурников разулся. Он долго грел у костра босые ноги и сушил прокисшие грязные портянки. Потом собрал остатки Алёшиных ботинок, взял с плаща гвоздики.
Обувь была сейчас для изыскателей проблемой номер один. Ведь тайга есть тайга. Будь у тебя даже сколько угодно еды, одежды и сил – пропадёшь ни за грош в зимней тайге без хорошей обувки. Сейчас бы изыскателей выручила любая обувь: пусть ботинки на деревянном ходу, пусть стёганые бурки с шахтёрскими галошами или даже лапти – ведь носили их деды и не жаловались.
Кошурников отхватил от полушубка продолговатый кусок овчины, сделал из него стельки. Потом порезал на тонкие ремешки пояс от патронташа, обмотал ими передки сапог, стал обуваться. Вдруг он заметил, что ноги у него будто потяжелели. Потянул штанину, надавил пальцем на лодыжку. Осталась ямка. Почти спокойно пришёл к выводу, что ноги стали пухнуть. Что же тогда с ногами у Кости? Стофато уже не сушил свои пропитанные водой валенки. Сегодня вечером он попросил Кошурникова вынести пимы на ветерок, чтобы они замёрзли. Пимы были тяжеленными, из них пахло падалью…
Вечер всё тянулся и тянулся. Кошурников достал часы. Не было ещё и полуночи. Какими долгими стали вечера! Зато день уменьшался на глазах. Странная получалась ситуация: изыскатели спешили, торопились, чтоб уйти от зимы, но вынуждены были большую часть суток сидеть, не продвигаясь ни на один метр. Ведь в темноте не пойдёшь – пара пустяков сломать ногу. К тому же вечером резко понижалась температура, и промокшие плащи и полушубки вставали колом…
Кошурников нащупал в кармане кителя блокнот и карандаш.
«28 октября. Среда
Левый берег Казыра, пикет 1666. Исключительно тяжёлый в смысле ходьбы день. С 6 часов утра пошёл снег и шёл хлопьями весь день и сейчас идёт (23 часа). Навалило сантиметров 15, а главное – всё это повисло на деревьях и падает при малейшем прикосновении. В результате к вечеру все были мокрые до нитки. Журавлёв шёл без плаща и промок насквозь. Меня несколько спас плащ. За день прошли всего 10 км по трассе. В натуре это километров 12–15.
Завтра пройдём Базыбай, а там, если река не имеет тенденции замёрзнуть, сделаем плот и поплывём. У меня сегодня за день пропали сапоги. Или я их сжёг во время сушки, или на подошвах была гнилая кожа, но в результате подошвы на обоих сапогах пропали.
Утром перешли речку Бачуринку по льду на устье, днём прошли мимо реки Соболинки, впадающей с правого берега. Около устья Соболинки на правом берегу зимовье. Соболинка впадает в Казыр на одном уровне.
По левому берегу всё время тянется широкая терраса. От пикета 1660 до пикета 1690 горизонтали изображены неверно, здесь ровная терраса шириной 1–1,5 км, а на карте указан довольно крутой подъём от реки. При трассировании не следует идти берегом, а излучину Казыра нужно срезать, что даст сокращение длины километра на 2,5 при минимальных работах.
Продовольствия осталось мало, хлеба на два дня при экономном расходовании. Табаку на один день. Полагаемся на мясо».
…С продуктами худо. Хлеба, главное, нет совсем. Придётся, наверно, теперь есть по одному сухарю в день. Утром – бульон на оленьем мясе, в обед – мясо от завтрака и чай. Вечером горячее мясо, бульон и сухарь. Надо меньше тратить времени на обед, а то и так день короткий…
Кошурников заснул незаметно и увидел во сне, будто варит он в кастрюле картошку-рассыпку, а потом ест её, бархатистую, горячую и невыразимо вкусную. Ночью он просыпался от холода, поправлял костёр, грелся и снова укладывался на пихтовые ветки.
Утром сказал:
– Какой я сон видел! – Он хотел было рассказать про картошку, но вовремя спохватился. – Сына видел, Женьку. Дерётся будто бы с Ниночкой, а я их разнимаю.
Он насупился и спрятал глаза. Ну зачем ребят расстраивать, когда с продуктами такая беда? А если б им сейчас картошки! Вот было бы радости! Однако чудо не могло произойти…
Днём Кошурников снова отстал от своих товарищей.
– Идите потихоньку, ребята. Догоню.
Они побрели дальше, а он полез на приверху, где из-под снега торчали густые мётлы малинника. Но чёрные, гнилые ягоды есть не будешь – отрава. Засохший шиповник под берегом тоже был безвкусным и жёстким, как опилки. Если б лето! В низинках растёт сочная и острая черемша, или, как её называют под Томском, калба. А рядом кислица, чёрная смородина, костяника, малина, черёмуха – да разве перечислишь все таёжные дикоросы! А по весне можно есть корешки кандыка, вкусные пучки, мучнистые и сладкие луковицы саранок…
Сейчас всё это пропало, скрылось под снегом. Правда, луковица саранки и зимой живёт, но как её найдёшь? Один раз ему показалось, что он увидел стебель саранки. Сдвинул вокруг снег, копнул топором мёрзлую землю, однако это оказался стебелёк не то горицвета, не то сон-травы. Разорить бы дупло белки либо бурундука – там полно крупных ядрёных орехов. Да разве эти шустрые зверушки поселятся у реки, на бойком месте, куда всё население тайги сбегается на водопой? Может, поискать шишку-падунец?
Кошурников выбрал кедр поразвесистее, порылся палкой в жухлой траве, но ничего не нашёл. Под другим кедром тоже. Обрадовала стоящая подле молодая кедрушка – выкатил из-под корня пару шишек. Однако орешки в них были склёваны кедровкой – пёстрой хлопотливой пичугой. Нет, если нельзя добыть зверя, не пропитаешься в зимней тайге! Сейчас что-то ни птицы не видно, ни зверя. Хоть бы дятла снять либо белку. Нет ничего…
У ёлки осторожно чиркнул спичкой, поджёг янтарную смолу, натопил вязкой серки. Ребят догонял долго, взмок даже весь. Они шли молча, тяжело волоча ноги.
– Пожуйте серки.
Алёша попробовал.
– Еловая, – сказал он. – С лиственницы-то помягче будет.
– Нету лиственницы здесь. Пошли, что ли? Базыбай скоро…
Загребая ногами свежий снег, они двинулись дальше по гачедёру и колоднику.
Во время дневного чая Кошурников сказал:
– Видел я сегодня зубы лося на осине. Но, правда, несвежие. А если б убить сейчас сохатого…
Потом Алёша шёл рядом с Кошурниковым и расспрашивал его об изысканиях разных дорог. А Кошурникову хотелось мечтать о том, как бы хорошо на самом деле сейчас свалить сохатого. Они бы тогда никуда не пошли. Заготовили бы дров, сделали плотный шалаш и жгли бы добрый костёр. Ведь их всё равно скоро начнут искать. А то дождаться, когда забережки прочные образуются, и по ним, как по асфальту, можно пройти эти оставшиеся несколько десятков километров.
Но всё это зависело от лося. А следов его нет. Наверно, весь зверь ушёл в гольцы. Там нет глубоких снегов – ветры всё в долину сдувают, и волки не доберутся туда…
…Скоро ли Базыбай? Громов велел бросать перед ним плот – это, говорил, не порог, а чёртова мельница. Но неужели после Щёк и Китата их можно чем-то удивить? Интересно…
К вечеру дошли до Базыбайского порога. Казыр собирался здесь в узком гранитном горле, падал почти с трёхметровой высоты. По камням бился в судорогах и глухо ревел. В рыбацком домике под порогом, куда вошли изыскатели, лежали старые, сгнившие сети, берестяные поплавки, в углу стояло запылённое полведерко дёгтя. Пищи никакой, одежды и обуви тоже. Изнутри стены домика, будто бархатом, были покрыты толстым слоем сажи.
Но у них была хоть крыша над головой. Дом отапливался по-чёрному. Сложенная из камней грубая печка стояла посреди избушки. Её затопили, но пришлось бежать наружу – дым невыносимо ел глаза.
– Под кедром лучше, – сказал Кошурников, – хотя и стосковались мы по жилищу – спасу нет.
– Кто хочет, пусть идёт под кедр. – Костя был явно не в духе.
– В избушке не дует и снега нет, – поспешил всё загладить Алёша. – Хотя можно и под кедром. Где, как говорит Михалыч, наша не пропадала!..
Кошурников обнял Журавлёва. Они вдвоём сейчас очень были нужны Косте, характер которого подвергался главному испытанию.
В домике Кошурников долго перебирал брошенные сети, разыскивая более или менее крепкие бечёвки. Потом взялся за дневник. Писать было лучше лёжа – не так щипало глаза.
«29 октября. Четверг
Пикет 1585. Порог Базыбай. Дом рыбака. За день пройдено по трассе 8 км, что составляет километров 12 в натуре. Порог проходили уже в потёмках, так что видел его плохо. Обратило на себя внимание, что вся река здесь собирается в сливе шириной не более 7–10 м. Шуму много. Собственно, порог состоит из одного главного слива, совершенно непроходимого ни на плотах, ни на лодках. Выше этого слива имеются несколько шивер и перекатов, которые при малой воде легко проходимы.
Перешли реку Сиетку. Речка маленькая, и в самое половодье, вероятно, её можно перейти бродом. Начиная со Спиридоновской шиверы по левому берегу большие заросли малины. В нынешнем году было очень много ягод, и все они посохли и висят почерневшие и никуда не годные. Начал попадаться крупный березняк и осинник. Встречаются экземпляры диаметром до 70 см. Из хвойных преимущественно пихта и кедр, меньше ель, лиственницы совсем нет.
Зверя мало. Медведь лёг, его следов давно уже не видно, сохатый и изюбр, вероятно, подались на зиму на северные склоны Саян, так как здесь очень много снегу. Кстати, снег продолжает валить. Выпало уже очень много, что очень мешает идти. Мы буквально за собой с Саян тянем зиму. Снег нас просто преследует и не даёт убежать.
Однако надеюсь, что в районе Курагино – Минусинск снега ещё нет и я застану осень, очень позднюю, но всё-таки без снега».
Вечер этот казался длинным-длинным. Разделили на три равные части последний сухарь. Поделали из бересты треугольные стаканчики – чуманы, зачерпывали из кастрюли и медленно пили солёную воду с едва уловимым запахом оленины. Кошурников знал, что с потом у них выходит много соли, и щедро солил суп. Он и чай стал пить солёным.
Хотелось курить. Как о несбыточном счастье, Кошурников грезил о щепотке самосада. Лёгкие, сердце, мозг, кровь, жилы, кости требовали хотя бы одной затяжки, после которой по телу разливается горькая сладостная истома…
Дневник отвлёк его немного. Неужели ребята не мучаются, особенно Алёшка, который не курит уже с неделю? Кошурников взглянул на товарищей. Костя весь вечер методично и неторопливо жевал серку, но сейчас с отвращением выплюнул её:
– Ещё больше есть хочется от этой штуки. И курить…
К горлу Кошурникова мгновенно подступила тошнота. Было бы счастьем встретить сейчас пограничников, у которых рюкзаки набиты консервами, а кисеты – томской либо канской махорочкой! Счастьем было бы встретить медведя. Кошурников, не задумываясь, пошёл бы на него с топором. А ещё лучше, если бы лето сейчас! В крайнем случае пошли бы босиком по отмелям Казыра и ели бы всю дорогу малину.
Кошурников долго смотрел на тёмный снег и вдруг отчётливо увидел лесную поляну, покрытую синими колокольцами водосбора и розовыми горлянками… «Стоп! Уж не галлюцинация ли? Не хватало ещё спятить мне. А ребятам надо сейчас силу показать. Костя особенно нуждается в этом». Кошурников открыл глаза, встряхнул головой, и сразу всё стало на свои места: заснеженная чужая тайга, тяжёлые чёрные холмы, дымная изба, утомлённые голодные товарищи…
– Может быть, о другом поговорим? – спросил Алёша, не отрывая взгляда от вишнёвых углей в печке. – Михалыч, помните, мы начали разговор о счастье? Что это ваш отец по-латыни говорил насчёт счастья?
Кошурникова вдруг пронзила мысль: «Ведь Алёшка всё понимает! А разговоры, которые он затевает, не жалея своего простуженного горла, – это же для всех нас! Чтоб не было тягостного молчания – страшной болезни одиночества. И курить он бросил, чтобы нам с Костей досталась лишняя крошка махорки! Умница ты, Алёша, но что же отвечать тебе?»
– Костя, – сказал Кошурников. – Костя, что ты считаешь счастьем?
– Увидеть сына либо дочку. В общем, что там родилось. – Костя мечтательно посмотрел в темноту, с опаской оглянулся на Алёшу. – И поесть бы, как до войны…
– Ну и что, Михалыч? – снова подал голос Алёша. – Как вы-то смотрите на счастье? Я ведь о другом счастье спрашиваю, понимаете?
– Понимаю.
Кошурникову думалось с трудом. Он слишком устал. Начало сказываться, что он всю дорогу лоцманил на передней греби, плотничал, палил ночами костёр, вёл записки экспедиции. Но отец бы одобрил его работу. Кошурников вспомнил, как отец первый раз показал ему теодолит. Мальчишка нашёл Полярную звезду и заявил, что хочет всё время смотреть в эту волшебную трубу. «Per aspera ad astra!» – смешно вскричал тогда отец, подняв руки к небу.
Спустя годы сын тоже стал прокладывать железные дороги. Свёртывая изыскательскую партию где-нибудь в Кузбассе или Хакасии, на Урале или Алтае, он в последнюю ночь выносил из палатки теодолит, и рабочие, техники, кухарки смотрели через него на звёзды. Невыразимо прекрасными были эти минуты. Они возвышали мысли, помогали людям осознавать своё место на земле. Ведь идеал изыскателя – кратчайшее расстояние и минимальные уклоны – давался тяжким и бесконечно честным трудом, результаты которого скажутся не скоро, и только будущие поколения соотечественников рассудят, любил ли тот инженер свою Родину и свой народ…
Но как всё это объяснить ребятам? Кошурников чувствовал на себе вопросительный взгляд Журавлёва и понимал, что должен отвечать.
– Счастье! Я никогда на эту тему не говорил, Алёша, – начал он, подняв тяжёлую голову. – Понимаешь, счастье, о котором ты спрашиваешь, – это осуществление мечты, достижение цели, идеала, что ли. До войны я на каждый год планировал себе счастье. Сейчас надо хорошо делать всё, что заставят. А после победы мечтаю проложить невиданную трассу. Непонятное объяснение счастья, Алёша?
– Вы настоящий человек, Михалыч! – Прикрыв широкой ладонью глаза, Алёша придвинулся вплотную к горячим камням.
В избушке было тихо, а на дворе разгулялась непогода. С неба падал и падал густой снег. Оседал на ёлках и пихтах, вил воронки вокруг осиновых комлей, собирался в кустах рыхлыми сувоями. А в логу, что тянулся у самого домика, уже намело по пояс, и вряд ли этот забой теперь растает до лета…
…Рыбаки не придут сюда. Хариуса, омуля и тайменя полно и ниже Базыбая. А белковать ещё рано, так что охотники тоже не встретятся. Пограничники могли бы выручить, но ведь катер не пройдёт сюда – ледяные перехваты не пустят. На лыжах только…
«До жилья осталось 58 км, а может быть, и меньше, если встретим рыбаков, охотников или пограничников. И то, и другое, и третье очень желательно, так как с продуктами дело обстоит очень плохо.
Сухарей, собственно сухарных крошек, осталось на один день. Мяса в той норме, как мы его потребляем, – на четыре дня. Табак сегодня кончился. Это портит настроение. Идти очень тяжело, несмотря на небольшой груз, который несёт каждый из нас. Хуже всех чувствует себя Стофато, он идёт очень плохо, всё время падает и сильно устаёт. Стал раздражительным, а это уже плохой признак.
Лучше всех чувствует себя Журавлёв, а я средний. Правда, мне идти значительно тяжелее, так как я в сапогах, а Алёша в пимах».
Кошурников, подкладывая дрова, обжёг руку, помотал ею в воздухе.
– Михалыч! – сказал вдруг Алёша. – Вам ведь невмоготу огонь всю ночь поддерживать.
– Да ничего.
– Нет, давайте уж так: половину ночи я топлю, половину вы.
– Ну давай. Только трудно это тебе будет.
– Вы что? – раздался высокий голос Кости. – Вы что, меня за человека не считаете? Я тоже дежурить буду.
– Тогда совсем хорошо, – обрадовался Кошурников, и глаза его заблестели. – Знаешь, что сейчас скажет Европа? А?
– Знаю, – коротко отозвался Костя и будто переменился сразу, повеселел.
«С сегодняшнего дня установили трёхсменное ночное дежурство: с 21 до 24, 0–3, 3–6; это в отношении присмотра за костром и приготовления завтрака, а то до сего времени я был штатным кочегаром – топил всю ночь, а ребята спали, как суслики.
Завтра день ещё пойдём пешком – хочу посмотреть, как ведёт себя река. Во всяком случае, пока ничего радостного не предвидится, так как выше порога есть перехват и ниже порога река тоже замёрзла, на большом протяжении или нет – не знаю. Ниже порога долина Казыра расширяется, горы отступают, и вообще такое впечатление, что горная часть кончилась и началось предгорье.
Как-то мы его одолеем, почти без продовольствия и без дороги?»
Назавтра прошли километра два по сплошным заснеженным завалам. Больше всего хотелось перелезть через последнюю колодину и посидеть, отдохнуть, минутку поспать. «Колодник, валежник, заваль, – вяло думал Кошурников. – А в других местах Сибири эти завалы называют не так. Ветровал, чертолом, каторга… Нет, надо делать плот… Дурнина, гибельник…»
– Нет, надо делать плот, – сказал он товарищам. – Пока здесь чистая река…
Сделали небольшой салик – груза-то у них не было никакого. Решили, что один пойдёт по берегу, чуть впереди, чтобы сигналить о шиверах и ледяных перехватах. Ведь если они сядут на перекате, у них уже не хватит сил сняться и они останутся навсегда посреди реки…
Первым пошёл Алёша – у него были ещё довольно крепкие валенки Кошурникова. Когда отплыли, Алёша уже был далеко впереди. Салик пошёл хорошо, хотя гребь плохо слушалась ослабевших рук. Плыли около часа. Далеко от берега салик не пускали – вдруг перекат?
Кошурников зорко смотрел вперёд. Там, в синей влекущей дали, всё так же наплывали друг на друга знакомые «шеломы», только стали они плавней и ниже. Начальник экспедиции – он остался им, хотя судьба сейчас равняла всех троих, – внимательно оглядывал и берега.
Но нет, никаких признаков жизни не было на этих лесистых, застывших в морозном воздухе кручах.
Фигурка Алёши еле двигалась по террасе, и Кошурников старался держаться поближе к берегу, где течение было послабее. Не раз останавливался, поджидая, пока Алёша снова опередит их.
В их положении это был, конечно, самый лучший способ передвижения.
Уж больно надоел бурелом!
Выматывая последние силы, он тянулся бесконечно и однообразно.
Сейчас, правда, бурелом кончился, и Алёша идёт мелким кустарником, но на плоту всё же лучше – работает, отмеривает пикеты Казыр, двое на гребях фактически отдыхают и, что сейчас стало очень важным, не треплют обувь, если можно было назвать обувью остатки сапог Кошурникова и расползающиеся на глазах валенки Стофато. Алёше вот только несладко достаётся, но надо будет сейчас его сменить. Что это, однако, его там беспокоит?
– Алёша руками машет, – всмотревшись, сказал Кошурников. – Неужели Поворотную яму перехватило? Бей лево, Костя!
Изыскателей несло на перехват. К берегу всё равно не успели – уткнулись в лёд. Это был даже не лёд, а снег. Кошурников, изучая вчера карту, опасался за это место – Казыр здесь уширялся, вода текла медленнее, и её могло остановить. Да, опасения оправдались. Наверно, несколько дней назад в этой излучине был широкий спокойный плёс, а сейчас от берега до берега Поворотную яму зашуговало, заморозило, а сверху насыпало толстый слой снега. Проклятье!
Кое-как выбрались на берег, молча надрали бересты, собрали сухих сучьев, развели костёр.
Темнело.
Сверху спустился промокший насквозь Алёша, без сил лёг у костра.
– Тоже мне! – презрительно сказал он. – В Сибири не был, а берётся судить…
– Кто?
– Да Джек Лондон, – Алёша сунул руки прямо в огонь.
– Всё равно это был хороший писатель, – обронил Кошурников.
Молча сварили небольшой кусочек мяса, разделили его, выпили бульон.
– Михалыч, – сказал Алёша, – а каких вы ещё писателей любите?
– Пржевальского. Только это не писатель. Однако пишет хорошо: «Сибирь совсем меня поразила: дикость, ширь, свобода бесконечно мне понравились». – Кошурников прикрыл глаза тяжёлыми веками. – И ещё Пушкина любил…
Костёр вздыхал и тонко попискивал, будто жаловался на своё одиночество.