Пьём до дна горькую чашу испытаний.
Утром стало ясно, почему трещал Казыр. За ночь замёрзла вода, которая оставалась в котелке. Такого ещё не было. Да, догнала их зима-злодейка…
И когда Кошурников с Алёшей осмотрели реку, то обнаружилась главная беда: под порогом, на глубоком и тихом плёсе, Казыр был скован сплошным неровным льдом. Пройти бы ниже, но путь перерезала Мастка – левобережный приток Казыра. С правого берега в омут вливалась Малая Мастка. Наверное, за ночь эти-то речонки и притащили с гор «сало», которое смёрзлось на плёсе, отрезало путь к низовьям Казыра. «Сало» и сейчас ещё плыло по Мастке сплошной массой.
– Главное, зашуговано – дна не видно, – сказал Алёша. – А то бы я попробовал перебрести её с шестом.
– Ещё чего! – возразил Кошурников. – Пропадёшь как пить дать. Лесину надо валить на ту сторону…
Они прошли вверх по Мастке – подходящего дерева не было, здесь рос только ольшаник. Так вот почему Громов указал место постройки плота ниже Мастки! Но как же быть? Как прорваться к чистой казырской воде, чтобы срубить там новый плот?
– Ледяной мешок, – обронил Журавлёв. – Михалыч, нет ли с собой махорочки?
– Кури. Ещё денька на три у нас табаку, а до жилья дней пять. – Он отсыпал товарищу щепотку коричневых крошек. – Действительно, мешок. Но дырочка есть в этом мешке.
И он изложил свой план: перенести вещи по льду на правый берег Казыра, если лёд, конечно, выдержит, перекинуть через Малую Мастку дерево – речка течёт по кедровнику – и там выйти к воде.
Сощурясь, Кошурников вглядывался в противоположный берег.
– Только что-то не видно там ни пихты, ни ели. Этого нам ещё не хватало!
– Так я пойду туда, пожалуй, погляжу, – сказал Алёша. – Я полегче вас.
Он подобрал длинную палку, ступил на лёд. Отошёл метров двадцать, поплясал.
– Крепкий, Михалыч! Ступайте за барахлом – я мигом!
Кошурников следил за ним, пока тот не выбрался на противоположный берег.
До ночлега было километра два. Костя сразу помрачнел, когда Кошурников объяснил ему обстановку. Он с тоской подумал о том, что снова придётся гнуться целый день под мешками, слизывать грязный пот, скользить на округлых, подёрнутых изморозью камнях. Однако теперь он был уверен, что выдержит эту каторгу.
Они собирались долго, тщательно перекладывали сухари, мясо, посуду, инструмент – хотелось сделать мешки более компактными. Ведь теперь надо было таскать груз не только по камням, но и по льду и по дереву, которое они думали свалить на правом берегу через Малую Мастку. Наконец, взвалив на плечи по мешку, полезли по камням наверх, потому что к воде здесь скалы падали отвесно.
– Что-то Алёши долго нет, – сказал на отдыхе Костя.
– Ничего! Парень на добром тесте замешен, – отозвался Кошурников, однако и ему в сердце закралась тревога. – Сейчас подойдём к перемычке. Пошли скорей.
Из-за мыска показался лёд. Солнце, которое только что взошло, серебрило его мелкими блёстками. Вдруг Кошурников заметил, что вдалеке из-под берега выползает тёмная фигурка.
– Алёша-а! – закричал Кошурников, бросил мешок, кинулся к берегу.
Но Алексей уже поднялся и затрусил мелкой рысцой ему навстречу. Он был мокрый с ног до головы, руки поцарапаны до крови, и скрюченные пальцы не разгибались.
– Как это ты провалился? Хорошо, что живой ещё! Что случилось?
Трясясь от холода и приплясывая, Алёша едва проговорил:
– Щёки.
– Что Щёки?
– Пропали Щёки. Плёнку замочил. Запалите мне костерок – руки судорогой свело. У меня в холодной воде всегда судороги…
Алёша согрелся немного, дождался, когда Костя уйдёт за новым мешком, и сказал:
– Беда, Михалыч, ещё одна…
– Что такое?
– Вы правы – пихты там нет. Один кедр.
– Ничего, Алёша, кедровый сделаем. Главное, ты цел.
«22 октября. Четверг
Неудачный день. Утром с Алёшей пошли смотреть реку. Оказалось, что выше Мастки река замёрзла на протяжении свыше 200 м. Мастку перейти не могли. Речка большая, вся зашугована, перейти можно только по пояс в воде, на что мы, разумеется, не рискнули. Нужно делать мост, но у нас с собой не было топора, да и поблизости нет подходящего дерева, чтобы перебросить сразу с берега на берег.
Решили перейти на правый берег и там делать плот, что чуть не стоило жизни Журавлёву, который провалился под лёд и едва выцарапался на берег. Главное, плохо то, что был он один, и если бы не вылез сам, то мы со Стофато хватились бы его не раньше чем часа через два. Однако всё обошлось благополучно, если не считать того, что он подмочил плёнку и, вероятно, пропала плёнка со съёмкой порога Щёки.
На правом берегу опять неудача. Нет сухостойной пихты. Придётся плот делать кедровый, а он гораздо хуже пихтового.
Ходил вниз по реке ниже Малой Мастки. В одном месте река почти насквозь промёрзла, остался узенький проливчик. Если будет мёрзнуть таким темпом дальше, то не может быть и речи о дальнейшем путешествии на плоту. Делаю последнюю попытку с плотом».
Кошурников не мог больше писать – так устал за день. Не всякий грузчик согласится на эту работу – таскать мешки по камням, шершавому, но всё равно очень скользкому льду, балансировать с грузом на зыбкой молодой кедрушке, перекинутой через глубокую быструю речку. Опасное это было дело. Ведь стоило сорваться с мешком вниз – и всё, крышка! Накроет с головой ледяная вода, остудит моментально, завертит, забьёт стремительными струями. По льду было тоже не сладко идти. Весь день грело солнце, и с каждым часом ледяное поле подтаивало. Лёд становился скользким посредине реки и ненадёжным у берегов.
Изыскатели спешили – могла повториться вчерашняя история, только с более печальным концом. Они теперь ходили втроём на некотором расстоянии друг от друга, а у берегов Казыра накидали на лёд длинных осиновых жердей. Алёша таскал груз наравне со всеми, но иногда сбрасывал мешок и натужно кашлял – он всё-таки здорово простыл вчера. Между прочим, по собственной вине. Оказывается, чтобы убедиться в прочности льда, он прыгнул на него с крутого берега и ухнул по шею. Спасла палка, что была в руках, да сравнительно мелкое место.
Сейчас он храпел у самого огня, подвигался к костру и отодвигался от него с закрытыми глазами, не просыпаясь. А лесу на дрова они натаскали какого попало, в основном это был гибник.
«23 октября. Пятница
Весь день делали плот. Леса под руками нет, приходится рубить далеко от берега и на себе таскать брёвна, а кедровые брёвна очень тяжёлые. Не знаю, как будет плот держаться на воде. Если будет сидеть глубоко, вероятно, придётся сделать новый там, где есть пихта.
Погода сегодня исключительно хорошая. Тепло, как летом. Работали в одних рубашках. Лёд на реке немного подтаивает. Шуги утром не было. Если такая погода простоит дней 5–6, то поспеем проплыть на плотах, если же опять заморозит, то плоты придётся оставить и идти пешком.
Всего по Казыру на сегодняшний день пройдено 100 км, из которых 64 на плоту и 36 на оленях. Эти расстояния, конечно, по трассе. В натуре нужно считать с коэффициентом 1,5. Очень короткий день. Всего светлого времени 10 часов, а за это время много не сделаешь.
Сегодня вечером починка одежды. У всех что-нибудь да надо починить – у кого обувь, у кого одежду. Рвётся очень сильно да вдобавок у костра горит ночью. Почти каждую ночь погорельцы. В частности, вчера ночью прогорели у Алёши ватные брюки, а у меня стёганка. Чувствуется общее утомление у ребят, да и у меня тоже. Правда, никто об этом не говорит, однако заметно. Я тоже что-то начал сдавать, нет уже той неутомимой энергии, которая была раньше. Очевидно, сказываются годы».
Плечи ныли – наверно, он набил брёвнами синяки. Нет, такая нагрузка, как в эти несколько дней, была явно чрезмерной. Это почувствовал даже он. Что же говорить о Косте? Вечером, шатаясь от усталости, Костя пришёл к костру с последней порцией дров. Кошурников думал, что он свалится сейчас, не дожидаясь ужина. Однако Стофато терпеливо сидел у костра вместе со всеми, потом поел супу из оленьего мяса и стоически уселся чинить сапоги.
– Однако, и я свои дыры позашиваю, – сказал Кошурников, – за компанию…
– И я тоже штаны прожёг, – подал голос Алёша.
Костя связывал и рвал ремешки и снова связывал. Время от времени грел руки в костре, сплёвывал в темноту, поглядывал на товарищей, которые бережно, будто бесценный алмаз, передавали друг другу единственную иголку экспедиции.
Вскоре после того, как Стофато забыл мешочек с долотом, гвоздями, нитками, иголками и дратвой, Кошурников обнаружил иголку в своей шапке, а в мешке у Кости нашёл завалящий моток белых ниток. Костя некоторое время следил, как осторожно, чтобы не сломать, Кошурников втыкает иглу в телогрейку, и вдруг сказал:
– Это меня проклинать надо. Я иголки и дратву посеял. Растяпа я, свинья…
Алёша медленно поднял голову, хотел что-то сказать, но Кошурников опередил его:
– Никто из нас тебе этих слов не говорил. Костя.
– Вместе с долотом, – упрямо продолжал Стофато. – Это я.
– Н-но? – притворно удивился Алёша, будто только что узнал об этом.
– А ты не тужи, Костя, – сказал Кошурников, – не убивайся – не вернёшь же теперь.
…Кошурников спрятал дневник, глянул на ребят. Они лежали рядом, прижавшись друг к другу. Но Стофато всё вздыхал почему-то, кашлял, поднимал иногда голову и снова кидал её на мешок.
– Михалыч! – вдруг окликнул он. Голос его был свежий и крепкий. – Что я вам скажу, Михалыч! Алексей! Жене не сказал бы, а вам скажу. Вот ты, Алёша, ты бы пошёл сейчас под Сталинград? Ну, вообще на фронт?
Журавлёв рывком приподнялся. Спросонья он ошалело моргал глазами, дышал коротко, отрывисто, и при каждом выдохе грудь его тяжело опадала.
– На фронт? А чё? Было б курево…
– Но это ты, Алёшка, это вы! Вы не знали, а я ведь был другой. Но теперь… товарищи! Михалыч! У меня вот на днях, я сейчас высчитал, должен ребёнок родиться. А я пойду! Мне не страшно. Я узнал, какие бывают люди. Михалыч! Дайте вашу руку…
От неожиданности Кошурников не мог сказать ни слова, только ощутил большие и твёрдые мозоли на тонкой ладони товарища.
– Да ложись ты, чумовой, – заворчал Алёша низким, охрипшим голосом. Тоже мне философ…
Назавтра они миновали такие же, как перед Щёками, водяные грибы, очень удачно проскочили безымянный порог, хорошо провели плот через четыре шиверы, хотя зацепляли за камни не раз. И тут увидели, что на мягком повороте реку от берега до берега стянуло льдом.
Снова бросать плот? Плот, который достался таким нечеловеческим напряжением сил!
В молчании прошло несколько тягостных минут. У кромки предательской перемычки звонко хлюпала сизая волна. Вода была и за этим ледяным перехватом. Три обросших, усталых человека жадно смотрели на неё, желанную, но недосягаемую. Плот глубоко осел под берегом. Он был для них самой большой драгоценностью. Неужели придётся за перехватом опять валить смоляные лесины, таскать по колоднику тяжёлые, будто свинцовые, брёвна? Силы-то уж не те, и покрытые синяками плечи болят от вчерашней каторжной работы. А главное, уйдёт время. Им дорог был теперь каждый час. Если морозы не скуют реку, через несколько дней изыскатели будут на погранзаставе.
– Недолго же он нам послужил, – сказал наконец Костя Стофато, закуривая. Едва слышно пискнула спичка, брошенная в воду.
– А пихты и здесь нет, – оглядев берега, проговорил Кошурников. Он глубоко затянулся табачным дымом. – Хотя гибник и кончился. Снова таскать за перехватом кедровые комли…
– Надоело, по правде говоря, – сказал Алёша. – Плечи болят.
Кошурников в задумчивости пошёл к берегу, а Журавлёв скинул мокрый плащ, спрыгнул на лёд и в ярости начал бить стяжком по ледяной кромке. Отломился большой кусок. Бездействие сейчас было хуже всего, и Алёша кинулся на лёд, наверно, для того, чтобы отогнать тяжёлые мысли.
– Попробуем прорубиться, ребята, – сказал Кошурников, возвратившись. – Где наша не пропадала! Тем более что лёд подтаял…
Алёша стал насекать топором глянцевитую белую поверхность, а двое обламывали кромку. Богатырски размахиваясь, Кошурников крушил лёд тяжёлой вагой. Ознобили неловкими ударами руки, вымокли, а за два часа работы прошли лишь половину перемычки. Во время чая Кошурников внимательно оглядел небо.
– Тучи идут, снова теплеет, – повеселев, сказал он. – Нам бы пробиться к Базыбаю. От этого порога до жилья рукой подать. Скоро, правда, Китатский будет – крепкий орешек. Но Громов говорил, что его можно пройти боковой протокой. А от Базыбайского три дня, дольше не протянемся. Там километров пятьдесят всего до погранзаставы…
Он достал мешочек с табаком, отсыпал всем по маленькой щепотке. Алёша отрицательно мотнул жёсткой свалявшейся бородой:
– Всё!
– Что «всё»? Ты это что, паря?
– Бросил, – просипел Алёша. У него после «купания» совсем пропал голос. – Давно собирался, а сейчас – всё! И не растравляйте меня, Михалыч. Слово дал…
Кошурников начал курить ещё мальчишкой, в партизанском отряде, и дымил напропалую всю жизнь, заменяя в случае нужды ужин доброй затяжкой. Он вечно посмеивался над бросающими курить, однако в душе завидовал им. Правда, здоровье у него было железное, и он продолжал дымить почём зря. Но неужели Алёша так силён, что в такой момент решился?
Снова ступили на лёд. Дело пошло хуже – давала себя знать нагрузка последних дней. Стало темнеть. Кошурников сказал:
– Идите, ребята, на берег. Дрова собирайте. Придётся и ночевать здесь. А я подолблю ещё, пока видно.
Через полчаса он пришёл к костру мокрый, ссутулившийся. Ребята лежали у жаркого огня на кедровых ветках.
– Метров десять осталось. Завтра утром продолбим, – сказал Кошурников виновато. – К костру, знаете, тянет, сил нет…
Но молодые инженеры не слышали его, спали. На огне стояла большая кастрюля, и вода в ней уже наполовину выкипела. Кошурников сходил на плот, принёс мешок с продуктами, отрубил мяса. Ещё вчера у них кончилось масло. Кончились вообще все продукты, кроме сухарей, оленины и соли. Оставалась, правда, одна буханка хлеба, но трогать её не хотелось. Каждый ужин Кошурников говорил:
– У нас, ребята, ещё целая буханка хлеба. Жить можно…
Хотел и сейчас он это сказать, но товарищи спали. И хорошо, пусть спят! Молодцы, что под кедром лагерь разбили, а то начал накрапывать дождь.
Вскоре дождь усилился, сплошной водяной стеной обгородил могучий кедр, плотная хвоя которого до утра будет держать воду, не пустит к нижним сучкам. Какое это всё-таки золотое дерево! Правда, смоляное очень оно и поэтому тяжёлое, однако в остальном к нему претензий быть не может.
…Главное, ночевать под ним сухо. Дождевые капельки мягко падают на длинные кедровые иглы, расплываются по сучьям, пропитывают кору ствола, зелёный мох. Дерево стоит, налитое водой, но под ним сухо, мягко, покойно. А вокруг всё шумит, трепещет под дождём. Каждая капелька падает неслышно. Десять капель издают мышиный шорох, а миллиард – такой шум, что надо действительно устать, чтобы спать под этот глухой таёжный гул…
Как всегда по вечерам, Кошурников достал блокнот.
«24 октября. Суббота
Ночёвка на правом берегу Казыра, на устье ручья, что впадает в Казыр на 1918-м пикете. Опять не повезло сегодня. Отплыли хорошо. Хорошо, даже очень хорошо прошли порог ниже устья Малой Мастки. Благополучно прошли ещё 4 шиверы, и на повороте реки нас постигла неудача.
Река замёрзла на протяжении около 200 м. Сначала думали бросить плот, но потом осмотрел место, посмотрел лёд и решил прорубаться. Прошли сквозь лёд метров 150–170. Выручили два тёплых дня – вчера и сегодня. Лёд подтаял и довольно легко долбился. Очень хотелось сегодня пройти Китатский порог, но ничего не поделаешь, против природы не попрёшь. Сейчас идёт дождь – это хорошо. Поднимется температура воды, и растают перехваты, которые, вероятно, ожидают нас ещё впереди. Плохо только то, что вместе с этим растает и наше мясо, которое за последнее время так хорошо замёрзло.
Ниже впадения Малой Мастки опять пошла живая тайга по обоим берегам. Ехать приятнее. Уж очень безотрадное впечатление производит этот погибший лес.
Против впадения Большой Мастки на правом берегу взял образцы гранит-порфира и жилы, которая прорезает его.
Ребятки намаялись на льду и спят. Я готовлю ужин. Завтра при благоприятных условиях пройдём километров 20».
Мясо сварилось. Кошурников растолкал товарищей.
– К столу прошу! К столу!
Когда поели и откинулись на ветки, Кошурников сказал сквозь сон:
– У нас ещё целая буханка хлеба есть. Жить можно, ребята.
Дождь среди ночи перестал. Однако вода не успела уйти в землю. Мороз остановил её и превратил на поверхности в широкие ледяные окна. Мох, из которого вчера, как из губки, отжималась под ногами вода, стал твёрдым, будто камень. Мороз показал, кто сейчас в тайге настоящий хозяин. Он хватал и останавливал воду на лету. На деревьях и кустах висели прозрачные гирлянды. Они едва слышно позванивали под ветерком.
Изыскатели поели холодной оленины, погрелись чайком и, спустившись к реке, быстро прорубили остаток ледяной перемычки.
– Ну, ребята, Китат скоро! – сказал Кошурников, берясь за переднюю гребь. – Если протащим плот протокой, о которой говорил Громов, то денька через три-четыре в бане будем мыться. С заставы в Абакан двинем, а оттуда – домой…
– Деньги есть у нас, Михалыч?
– Туго с этим делом. Шестьдесят два рубля всего осталось.
– Не беда, – сказал Алёша. – До людей бы добраться…
Кошурников оттолкнул плот от берега и подумал о том, что людей хорошо бы и сейчас встретить. Он внимательно оглядывал берега: нет ли где костра? Но мимо проплывали безлюдные скалы и лес, лес и скалы, а в синей дымке впереди виднелись всё те же округлые, поросшие лесом горы. И всё так же тянулась над берегом удобная и ровная терраса.
Прошли три шиверы и даже не царапнули плотом о камни, хотя под грузом кедровый плот давал глубокую осадку.
– Скоро Братья будут, а там и Китат, – сказал Кошурников. – Вот они. Братья!
Из воды торчали два очень похожих друг на друга камня. Громов велел идти между ними.
– Бей лево! Крепше!
Камни стремительно побежали навстречу. Они стояли как раз посредине реки и имели, наверно, солидную подводную часть, потому что вода тут была чёрной, а река сжималась между ними, «набирала». Если держаться с помощью гребей точно посредине, то ничего страшного собой эти камни не представляли. Но лоб каждого из Братьев дробил и разбрызгивал воду, и на отбойных волнах зыбилась и металась пена.
Братья расступились, пропустив плот, который тут же нырнул неглубоко на сливе.
– Громов говорил, что Братьями эти камни не зря зовутся, – обернулся Кошурников с передней греби. – Ему кержаки рассказывали, будто с первыми соболятниками – лет пятьдесят назад – пришли в верховья два брата. Они ограбили лабаз с пушниной товарищей, но их перехватили у Щёк и пустили по Казыру на салике без гребей. Где эти камни стоят, они и погибли…
Ребята посмотрели назад, но Братья уже скрылись за поворотом. Кошурников сказал:
– А сейчас Китат будет. Красота, говорят, неописуемая.
Все были уверены, что Китатский порог, который показался впереди, удастся пройти. Если нельзя будет спустить плот на канате, то его перегонят по протоке. Ведь у Кошурникова в блокноте был нарисован план порога. И Громов советовал сразу бить вправо, к протоке.
Подбили к берегу. Ребята начали разгружать плот, а Кошурников пошёл осматривать порог. Нет, спустить плот не удастся – порог был совершенно непроходим. Скалистый остров из чёрного и белого камня сбивал Казыр влево. Если направить плот этой матёрой, то он погибнет на огромном камне с водяной подушкой. Но даже если он чудом минует это препятствие, его раскатают потом по брёвнышку причудливые скалы, где пенистая вода металась и не находила выхода. За тысячелетия камни-вертуны выточили в этих скалах фантастические бутоны, гроты и купола. Сейчас, в малую воду, эта удивительная сказка Саян была видна во всей своей красе…
Но Кошурникова больше интересовала протока. Однако где же она? Никакой протоки не было. Было каменное русло, по всей ширине которого торчали острые гранитные глыбы. Может, в большую воду, когда шёл здесь Громов, плот и протаскивался, но сейчас это было невозможно. Кошурников вернулся к плоту.
– Ну? – нетерпеливо спросил Костя. – Михалыч, как? Пройдём?
Начальник экспедиции отрицательно покачал головой, молча стал сбрасывать мешки на берег. Ему не хотелось ничего объяснять – ребята сейчас всё увидят сами. Втроём пошли с мешками к порогу. У протоки остановились, сбросили груз с плеч. Алёша долго смотрел на серые камни, сплюнул и прохрипел:
– Целуйте.
– Что такое? Кого целовать?
– Меня.
Они глянули на чёрную и жёсткую, похожую на грязное помело бороду Алёши, засмеялись. Это была хорошая разрядка.
– Целуйте, – серьёзно повторил Алёша, не спуская глаз с реки.
– За что тебя целовать-то, Лёшенька? – всё ещё смеясь, спросил Кошурников.
– Можно спасти плот.
Кошурников внимательно посмотрел на товарища. Уж не спятил ли Алёшка? Да нет, незаметно будто бы. Дурачится, может быть?
– Шутишь, Алёша.
– Не до шуток, Михалыч.
– Да брось, на самом-то деле!
– Смотрите, – протянул руку Алёша к реке, – мы загоняем плот в эти камни, расшиваем его и переносим по брёвнышку. Тут недалеко нести, совсем рядом – это же не Щёки.
Как это Кошурников сам не додумался? Мороки, конечно, тоже много, но ведь не валить новые кедровые лесины, не таскать их из лесу, не запиливать пазы! И ронжины можно сохранить и подгрёбки!
Кошурников ринулся к Алёше.
– Ну-ка, наклонись!..
Алёша сопротивлялся, но Кошурников сгрёб его своими руками-рычагами, звонко поцеловал в губы.
Алёша вытерся рукавицей, сказал:
– Не то.
– Мало тебе? А ну, Костя, добавь!
– Да я не про это, Михалыч. Я про другое. – Алёша понизил голос. – Сила не та у вас в руках стала, Михалыч.
– С этой силой ещё жить можно! – сразу помрачнев, сказал Кошурников.
Они пошли дальше, в обход порога. Кошурников шёл впереди, бодро покрикивал на отставших. Но вот он побежал, потом сбросил с плеч мешок, в котором громыхнула посуда, и сел бессильно на землю. За его спиной застыли товарищи, не отрывая взгляда от реки, – широкий плёс под порогом был затянут льдом. Проклятый Китат, наверно, давно уже наморозил шуги, которая туго забила реку, намертво схватив серые берега – монолитный мелкозернистый гранит. Алёша, у которого скорбно сжались губы, сказал:
– Напиться бы сейчас, чтоб на бровях ходить.
– Да нет, нам ещё надо плот построить да доплыть на нём до заставы. Кошурников был серьёзен, как никогда. Он знал, что нервы у всех напряжены до крайности, но ничего не мог придумать, чтобы смягчить удар, возродить надежду, которую развеял Китат. – А зачем жалеть наш плот? Кедровый был, тяжёлый. За перехватом пихта сухая под самым берегом, видите? Несколько дней нам до пограничников осталось…
Он говорил и говорил, не давая ребятам сосредоточиться на мыслях, которые он, говоря, гнал и от себя.
– Мы сейчас классный плот соорудим. Гарь у перехвата, а пихта очень лёгкая, если пройдёт верховой пал и она ещё постоит пару лет, посохнет. Обед сварим – буханку нашу употребим. А то она весит порядочно…
– Не надо, Михалыч, – попросил Алёша, – всё понятно.
– Может быть, это одно такое гиблое место? – сказал Костя. – Плёс здесь очень широкий и спокойный. Вот она и замёрзла…
– Конечно, здесь гиблое место, – подхватил Кошурников. – Порог выбил яму, вода в ней успокаивается и на плёсе застывает. Но главное – шуга. Китат воду месит и сало бьёт, как в маслобойке…
Он говорил это, хотя точно знал, что ниже их ждут другие перехваты. Всё объяснялось просто: после Щёк, где был очень большой перепад, Казыр стал посмирнее, и ледостав тут идёт быстрее, чем в верховьях. Да и зима уже, видно, прочно вступила в свои права, хотя по времени ещё рано. Но как и чем придать ребятам сил?
Но ребята уже сами понимали, что до жилья придётся пробиваться с муками, перед которыми, может быть, побледнеет всё предыдущее. Костя и Алёша мужественно боролись с бедой. Безостановочно таскали вещи, потом быстро повалили две пихты, напилили брёвна для става, разделали пазы. Кошурников один таскал брёвна к берегу, готовил дрова для ночлега, принёс греби с брошенного плота. Во время обеда он достал заветную буханку и разрезал её, а под вечер долго ходил по берегу один, осматривая террасу и что-то записывая в блокнот.
«25 октября. Воскресенье
Опять неудача. Ночуем ниже Китатского порога, примерно на пикете 1895. До порога дошли очень скоро и благополучно. Примерно в 800 м выше порога имеется крутой слив, однако к нему хороший заход и посредине только два камня, которых легко избежать. Этот слив прошли хорошо, хотя вал довольно значительный, на плот плещет почти по колено.
Кроме этого слива, от пикета 1918 до Китатского порога имеются ещё три переката, которые легко проходимы.
Выше порога пристали к берегу, и я пошёл посмотреть порог. Посредине реки скалистый остров, основное русло идёт слева, где и находится, собственно, Китатский порог, а справа небольшая протока, загромождённая камнями. В большую воду протокой можно спустить плот, а при теперешнем уровне это почти немыслимо. Кроме того, ниже порога река замёрзла шугой, так что пройти с плотом совершенно невозможно. Сам порог непроходим при любой воде.
Вещи пронесли по правому берегу и на правом же берегу в рекордно короткий срок – за 5 часов – срубили новый пихтовый плот. На утро работы осталось максимум на 1–1,5 часа, и поплывём дальше.
На берегу около порога выступают скалы серого мелкозернистого гранита. Обращает на себя внимание его монолитность. Имеются массивы, совершенно не расчленённые трещинами, объёмом в несколько сот кубометров.
В 50 м ниже нашей ночёвки, в гранитной скале у её подошвы, есть пещера глубиной 5 м, шириной 2,5 м, при высоте около 1,5 м. В пещере остатки костра, очевидно, кто-то в ней ночевал. Интересно, ниже пещеры метрах в 10–15 (по течению реки) из-под скалы бьёт родник. Кругом много пней срубленных деревьев. В пределах самого порога, на протяжении метров 400–500, гарь по обоим берегам реки. Ниже порога живая тайга.
Как по тому, так и по другому берегу легко можно трассировать линию при небольшом количестве скальных работ на разработке отдельных выдающихся скал. В том и другом случае трасса ляжет по надпойменной террасе. Есть камень, песок, лес.
Завтра дальше в путь. Мало продуктов. Сегодня доели хлеб, сухарей осталось дня на четыре, табаку на два дня. Имеем килограммов 30 мяса и соль. С этим ещё можно жить. До жилья остаётся 90 км, если раньше не встретим рыбаков артёмовского Золотопродснаба. Нужно торопиться. Если река со своими ледяными перехватами не подведёт, то всё кончится вполне благополучно, в противном случае придётся немного поголодать, вернее, посидеть без хлеба. Неприятно, что опаздываю.
Вероятно, обо мне уже по-настоящему беспокоятся».
«… Уже пять дней лишних в тайге. Наверное, друзья в Новосибирске шум подняли – я всегда был точен в своих расчётах. Но кто же мог знать, что эта река такая работная? Кто же предполагал, что зима нас застанет здесь? Рацию вот не дали нам с собой, а то бы всё упростилось. Хотя какая тут рация! Мы бы давно её угробили на плоту. А как теперь? Если река встала выше заставы, то рыбаки уже не пройдут сюда и пограничный катер не пробьётся. А охотники будут ждать крепкого снега – без лыж сюда не суйся. Самое противное время в году. Только самолёт, конечно. Друзья могут учудить – нанять „кукурузника“. Но это будет слишком дорого, и я всыплю им за расходование денег экспедиции, когда отсюда выйду. Ведь всё равно нас будет трудно найти – пикета своего я же не могу им сообщить. Впрочем, пролетит один раз – костёр будем палить. Хотя бы хлеба буханок пять сбросили да сапоги…»
Он дописал дневник уже ночью, когда ребята спали. А вдруг на самом деле нет больше льда на реке? Ведь впереди Базыбай – почти водопад, да и здесь Казыр бежит хорошо. Может, это под Китатом только такое гиблое место, а ледостав на Казыре ещё не начался?..
От реки, как всегда по утрам, поднимался пар. Три измученных изыскателя спустили на воду новый плот. На него сейчас был весь расчёт. Быстрый Казыр, который вымотал из друзей столько сил, мог стать и единственным их спасителем.
Река охотно подхватила утлый плотишко, понесла, понесла…
– Шивера, Михалыч! – крикнул глазастый Алёша.
– Вижу. Ерунда. Проскочим. Бей лево! Крепше! – кричал Кошурников в такт ритмичному покачиванию греби.
– Дайте сменю, – попросил у него гребь Костя.
Миновали ещё один перекат. Река на нём сильно бурлила и тут же разворачивалась на плавной косе. Казыр понёс плот неохотно, лениво.
– Ну, друзья, – сказал Кошурников, – если чисто за этой излучиной, то дальше…
Он не успел договорить. Плот выскочил на прямую. Изыскатели бросили греби и безучастно смотрели, как холодная зелёная струя несёт их к ледяному полю. Плот ударился о кромку, нырнул было под лёд, но застопорился на подгрёбках.
– Метров триста, не меньше.
– Не пробиться. Лёд толстый.
– Может, под перехватом новый свяжем? Смотрите, какой тут пихтач…
– День потратим, а через два-три километра такой же сюрприз.
– Что ж делать?
Эх, Казыр, Казыр! Ну, скажи, как быть-то? Назад ходу нет. Справа и слева – заснеженная тайга, неприступные хребты, гольцы в облаках. Впереди – лёд. Мешок, ледяной мешок…