Да, таких трудных дней, как теперь и вообще в нынешнюю зиму, ещё не было во всей моей жизни.

Плот застрял в Саянском пороге, и надо было вязать новый.

Утром Кошурников с Алёшей побродили по берегу. Было много хорошей, просушенной до звона пихты. Они свалили несколько лесин, запилили по концам брёвен клиновые пазы, прогнали насквозь добрые берёзовые кряжи. Долбить проушины в гребях снова пришлось топором. Досадно всё-таки, что Костя забыл долото!

– Баба-растрясуха, – ворчал Алёша, отёсывая подгрёбки. – Тоже мне изыскатель…

– Не вздумай сказать ему об этом, – Кошурников развёл могучие плечи. Понимать надо. Да и не вернёшь.

– К слову пришлось…

«18 октября. Воскресенье

Сделали новый плот из сухостойной пихты в 8 брёвен длиной около 6 м. Получился лёгкий крепкий плот большой подъёмной силы. Делали вдвоём с Журавлёвым. Стофато едва шевелится. Помогает нам по хозяйству – готовит обед и понемногу ковыряется на лагере.

Отплыли в 15 часов 30 минут. В 17 часов 15 минут пристали к берегу на ночлег, потому что начало сильно темнеть, а впереди шумит большой перекат – побоялся идти на него в потёмках. Вообще этот участок реки неспокойный, от Саянского порога до ночлега за сегодняшний день прошли 13 перекатов, из которых 4 довольно серьёзных.

Видели на берегу медведя. Костя стрелял в него, но промазал с каких-нибудь 50–60 м. Медведь очень большой, чёрный, вероятно, не менее 15–18 пудов чистого мяса было бы. Обидно, что такой лакомый кусок ушёл.

В Казыре очень много рыбы. Плывём на плоту, и всё время видно рыбу. Видели одного большого тайменя – килограммов на 30, одного поменьше килограммов 10, несколько ленков и много хариусов. Жалею, что нет лодки. Ели бы всё время рыбу. Ходил по берегу с берестом и то заколол одного хариуса и маленького таймёшонка. Обидно иметь под боком столько рыбы и только смотреть на неё.

В двух километрах ниже Саянского порога гибник кончился, началась живая тайга. Породы те же, что и раньше, – кедр, ель, пихта, немного лиственных – берёза, осина, ольха, рябина. Лиственницы почти нет.

Грунты, как и прежде, – лёгкие суглинки, песок с галькой и чистый галечник. Мысы, подходящие близко к Казыру, скальные, изверженных пород. С поверхности скалы разрушены выветриванием».

Разбили лагерь под густым кедром. Немало ночей в своей жизни Кошурников провёл вот так – над головой плотный хвойный шатёр, который не пропустит ливня и словно бы держит тепло от костра. Кедровые сучья горят жарко, не искрят, не сипят, не раскидывают угольков. Хорошее дерево! И молния – от стариков слыхал – почему-то не бьёт в этого царя сибирской тайги, и кормится им всё лесное население, и ветер в кедре шумит по-особому – успокаивает и баюкает…

Кошурников оглядел товарищей. Здоровяк Алёшка неплохо переносил тяготы похода. Каждый день он просил Кошурникова сфотографировать его – то на камне, то на плоту и обязательно так, чтобы видно было его тёмную и жёсткую бороду. А Костя был никуда. Осунулся, ещё больше похудел, надрывно кашлял, молчал часами. Пока плыли, он сидел среди мешков в тёплых сухих валенках, закрывшись брезентом от водяных брызг. К ночлегу с реки его притащил на себе Алёша. А сейчас Кошурников распалил для него ещё один костёр. Когда дрова прогорели, отгрёб головешки, устелил кострище пихтовыми веточками и опавшей кедровой хвоей.

– Ложись.

К нижнему суку кедра с наветренной стороны Алёша привалил мохнатые пихтовые лапы, отдал больному товарищу свою телогрейку. Костя глотнул спирта из фляги Кошурникова, поел дымящейся оленины, молча улёгся на горячую землю.

Кошурников решил ещё соорудить для Кости «надью».

– Не надо больше ничего, Михалыч! – попросил Костя. – Забот ещё вам со мной. Не надо…

– Погоди, погоди, паря! – торопился Кошурников, насекая топором лесину. – Ты же не знаешь, какая это великая вещь!

Он положил одно бревно на другое, укрепил их колышками. Брёвна касались друг друга продольными пазами, в которых были взрыхлённые, рассечённые топором древесные волокна.

– А вот теперь угольков сюда, бересты, – приговаривал Кошурников и, когда лесины занялись огнём, удовлетворённо откинулся в сторону… – Вот и порядок! Как у радиатора будешь всю ночь…

«Надья» горела жарко, ровно.

Спустя полчаса Костя неожиданно заговорил невнятным, бредовым голосом:

– Михалыч! Слышите, Михалыч? Вы любите море?

– Люблю, Костя, – отозвался тот. – Только, понимаешь, я его ни разу не видел. Говорят, впечатление производит почти такое же, как тайга…

«Захмелел малость наш Костя, – думал Кошурников. – Это хорошо. Сейчас пропотеет на кострище, как в бане. А в Сочи действительно надо будет съездить. Ведь ни одного отпуска так и не использовал за всю жизнь. Но это уже после победы. Как там сейчас, под Сталинградом? Вот ведь просился на фронт – не пустили. А Журавлёва отдел кадров вернул уже из эшелона сибирских стрелков. Его тогда только в кандидаты партии приняли, а он с собрания – в военкомат. Эх, Алёшка, Алёшка, что бы я без тебя сейчас тут делал?»

На перекате едва слышно шумела вода.

– Как вы думаете, Михалыч? – подал вдруг голос с другой стороны костра Алёша, и Кошурников вздрогнул. – Как, по-вашему, сдадут наши Сталинград? Вы знаете, мне почему-то кажется, что будь я там – всё было бы в порядке. Ну, просто чувство такое. Интересно, правда?

– Интересно, – отозвался Кошурников и подумал о том, что Алёша был бы добрым солдатом – пилот, парашютист, пловец, ворошиловский стрелок…

– А верно говорят, Михалыч, будто вы в гражданскую воевали?

– Да ну, наговорят тоже. Мальчишкой я был у партизан. Больше вот этим делом занимался. – Кошурников громыхнул сапогом по ведру. – Кашеварил. И ещё писал под диктовку командира. Санькой-грамотеем меня в отряде звали. Правда, в одной операции участвовал, за дружком своим увязался, одним алтайским парнишкой. Через Яломанский белок зимой перелезли и зашли в тыл бандиту Кайгородову, который долину запер. Много офицеров вместе с ним ликвидировали в Катанде. Нас человек триста ходило. Где они сейчас все?..

– У меня отец тоже красный партизан был, – сказал Алёша. Забайкальский казак.

– Михалыч! – снова окликнул Стофато. – А я ведь на море родился. Сейчас во сне его видел, и так не хотелось просыпаться!

– Спи, Костя, спи…

Вскоре заснул и Алёша, пригревшись с другой стороны «надьи».

Кошурников ушёл в воспоминания. Потом мысли незаметно перескочили на будущую дорогу, трассу которой экспедиция так удачно, в общем-то, разведывала. Только вот что будет в Щеках? Чем ближе подплывали инженеры к этому совершенно непреодолимому по воде порогу, тем больше Кошурников волновался за исход всех изысканий. «Вдруг нельзя там взять скалы ни взрывчаткой, ни экскаваторами? Скорей бы уж добраться! Только бы Костя не подвёл, трудно будет с ним, если сляжет окончательно. Но ничего, где наша не пропадала…

А на море сейчас здорово, должно быть! Обязательно съезжу посмотрю, а то в Сибири всё время. Но мне, правда, тут всегда было хорошо. А в Приморье или на Урале тосковал не хуже Дианки…»

Дианка была больной совестью Кошурникова. Эту чистопородную сибирскую лайку он вывез с Ангары – не мог расстаться с таким умным псом. Чёрная, с белой шалью и белыми стоячими ушами, она не бегала по пятам за хозяином. «В поле» Дианка неслышно, как зверь, следовала кустами, не спуская с Кошурникова диковатых медвежьих глаз. В палатку её нельзя было заманить никакими средствами. В самый лютый мороз лежала в снегу, укрывшись, как одеялом, пушистым хвостом. На людей она никогда не лаяла, и никто из партии Кошурникова не видел, как она ест, – кроме Михалыча, ни один человек не рисковал подходить к кустам, где она разгрызала кости.

Кошурников увёз её в Челябинск. Во дворе дома, где жили Кошурниковы, она покалечила несколько собак и до смерти перепугала какого-то мальчишку, который кинулся на Женьку с кулаками. Пришлось держать её в коридоре. Дианка молчала, но в глазах у неё застыла вечная мука. Она стала сохнуть, худеть. Кошурников возил её за город, чтобы пристрелить, но рука не поднялась – так выразительно и скорбно смотрела Дианка в глаза хозяину.

Потом Дианка сдохла. Женька тогда плакал навзрыд, да и у самого Кошурникова было тяжело на душе. Вскоре ему стало невмоготу в городе, и он начал хлопотать о переводе в Сибирь…

«Надья» тихо тлела до утра и до самого утра грела, поистине как батарея парового отопления. Костя поднялся раньше всех. Белое, снежное утро было необыкновенно свежим и чистым. Подложил в костёр дров, побрёл с ведром к реке.

– Эй вы, сони! Светает! – крикнул он, вернувшись с водой, и неожиданно запел слабым ещё голосом:

Это был любимый романс Кошурникова, и он много лет утрами будил так товарищей по партии. Начальник экспедиции раскрыл глаза, вскочил, радостно растолкал Журавлёва.

– Поёт наш Костя! Алексей, хватит дрыхнуть! Костя воды принёс! Поёт! – захохотал раскатисто и неудержимо, осторожно ощупал Костю своими сильными короткопалыми руками. – Ну, что теперь Европа скажет, а? Европа поднимется и скажет: ты хорошо р-роешь, старый крот! Хорошо р-р-роешь!

Кошурников был явно довольнее и веселее самого выздоравливающего. Счастливо посмеиваясь, он ушёл осматривать перекат, из-за которого остановились ночевать. На карте была ошибка – это шумел не перекат, а очередной, Петровский порог. Река с разгона ударялась в рыжую скалу на том берегу и делилась надвое. Слева от скалы вода попадала в пенную улову. Из водяного месива этой воронки плот не выцарапать бы никакими силами. Но основную часть реки скала бросала вправо, на крутой слив. Этот слив не был страшен. Главное – скала. Судя по тому, как проплыли палки, брошенные сейчас Кошурниковым, каменный лоб мог разнести плот в щепки. А на постройку нового уйдёт ещё один драгоценный день.

И Кошурников решил сам спуститься в порог. Плот разгрузили, привязали к нему сорокаметровый манильский канат. В горле порога сильная струя подхватила Кошурникова, развернула плот, понесла на скалу. Трос натянулся, и ребят потащило к воде.

– За дерево! – крикнул с плота Кошурников.

Алёша захлестнул канат за берёзку. Она нагнулась, но устояла. Плот запрыгал на отбойных волнах, почти у самой скалы, и медленно пошёл вправо, к сливу.

– Бросай! Зальёт! – донеслось с реки.

Они отпустили канат. Плот нырнул в бучило. Кошурникова накрыло серой водой. Но вот он показался, сидя верхом на греби, крепко вцепившись в подгрёбки руками.

– Замёрзли, Михалыч? – Костя лихорадочно разжигал костёр на берегу, ломал красный, высохший, должно быть, этим летом, пихтарник. – Трудно вам, Михалыч?

Кошурников разжал трясущиеся губы.

– Это зависит от пороха.

– Не приставай! – сказал Алёша Косте. – Давайте, Михалыч, я сапоги вам стяну. Воду выльем.

Кошурников обсох немного у костра, и экспедиция тронулась дальше. Радость от того, что поднялся Костя, что сберегли плот, омрачалась погодой – дул сильный встречный ветер со снегом, который на широких плёсах совсем останавливал плот. Пришлось потерять четыре дневных часа. Сидели на берегу, грелись. Снег так и не перестал до темноты.

Зима догоняла изыскателей. Кошурников чувствовал, что не сегодня-завтра реку забьёт шугой. Как тогда быть? Об этом не хотелось даже думать. Но во время томительной стоянки так было трудно отогнать эти неприятные мысли! Чайку, что ли, вскипятить?..

– Медведь-то, – сказал Алёша. – Медведь-то ещё не лёг, бродит. Может, задержится зима?

– Наверняка. Первый признак, – сказал Кошурников.

«Вот дьявол Алёшка! – восхитился он про себя. – Понимает, о чём я думаю. Да, медведь не лёг, но скоро ляжет. А может быть, это шатун был? Только с чего бы тут шатуну взяться? Кто в этих местах мишку потревожит? Жалко, что Костя упустил первого медведя – поели бы сейчас медвежатинки! Алёшка бы его срезал. Он и сохатого сегодня зацепил, хоть и далеко было».

– Михалыч! А какие вы ещё приметы знаете?

– Вокруг солнца круги или дым столбом – к морозу. Собаки в снегу катаются – к метели. Но я больше летние приметы знаю…

– Ну, какие, например? – не отставал Алёша.

– А вот если птицы заливаются, как оркестр, или муравьи от муравейника далеко расползаются – к вёдру. – Кошурников обрадовался, что нашёл тему. – Но для изыскателя важнее знать, когда непогоду можно ожидать. Тут много примет. Тайга шумит глухо, эхо не откликается, туман тянет по горам вверх, дым стелется. А лучше всего за живностью наблюдать. Жди ненастья, если мухи на землю садятся, птицы поют вяло, бурундук тревожно квохчет – старики говорят, нору ищет, чтобы от дождя спрятаться.

– Вот это, я понимаю, бюро прогнозов! – восхитился Костя. – Всего и не запомнишь. Я запишу.

– А если лагерем стоишь, – продолжал Кошурников, – то сделай себе еловый барометр.

– Что за барометр?

– Сруби нижний сук у сырой ёлки. Да подлиннее, метра этак в три. Комельком укрепи на лесине, а за тонким концом следи. К дождю сук будет распрямляться, а к хорошей погоде – наоборот. Надёжный инструмент!..

«19 октября. Понедельник

12 часов. Устье речки Татарки, пикет 2191. Остановка из-за ветра, никак не даёт плыть, дует с запада и на плёсах останавливает плот. На карте указано ошибочно: тот перекат, из-за которого остановились вчера ночевать, был Петровским порогом. Утром я его просмотрел и решил вещи перенести, а плот спустить. Так и сделали. Петровский порог проплыли на плоту, чем сэкономили себе постройку целого плота. От Петровского порога до реки Татарки 11 перекатов. Перекаты проходимые, правда, три из них мелкие, плот задевает за камни, но проходит.

В карте нашей не полностью отражена ситуация, однако можно сказать, что с 1909 года до настоящего времени река не изменила своего русла. Заливаемая нижняя пойменная терраса заросла многовековой тайгой, что даёт возможность трассировать по ней линию без особого укрепления берегов и регуляционных сооружений. Затруднения будут представлять мостовые переходы боковых притоков, так как они несут с собой много валунов и галечника, который будет загромождать отверстия.

В одном километре выше Татарки на берегу увидел сохатого. Журавлёв стрелял, ранил, но, очевидно, легко – зверь ушёл. Почти у самой Татарки через реку перебегал медведь, хорошо было видно, как он прыгал, а потом поплыл. Было далеко, стрелять нельзя.

Погода стоит плохая. С 16-го по 17-е всю ночь шёл снег, с 17-го на 18-е тоже. Сегодня ночью снега не было, зато идёт сейчас крупными хлопьями, со встречным ветром. Плыть нельзя. Просидели до 16 часов. Ветер полностью так и не стих. Поплыли искать себе ночлег.

От реки Татарки прошли ещё два переката, из которых второй очень мелкий, так что плот пройти не смог, пришлось опять лезть в воду, толкать стяжками. Это по счёту четвёртая ванна».

Когда застряли последний раз, спрыгнул в воду и Костя, уверяя, что чувствует себя великолепно. Однако его прогнали на плот, и там он сразу же зашёлся в мучительном кашле. Обсушились только к полуночи, а Костю снова лечили таёжным способом. Перед сном закурили тоненькие цигарки – табаку оставалось мало.

– Что день грядущий нам готовит? – спросил шутливо Кошурников, стараясь скрыть от Алёши тревогу за исход изысканий в районе главного Казырского порога.

– Грядущий день нам готовит Щёки, – сказал Журавлёв. – Опасаетесь, Михалыч?

– На карте этот порог Стеной называется. Громов говорит: казырское пугало.

– Посмотрим.

– Любопытное, должно быть, это место! – Кошурников наклонился с картой к костру. – Но подсечь нашу работу может под корень.

Костя проснулся на рассвете, долго не мог просморкаться.

– Уже встали? – спросил он Кошурникова, который сидел у костра, повесив голову.

– А? Что? – очнулся начальник экспедиции. – Да я так, вздремнул малость. Как чувствуешь себя?

– И не ложились совсем?

– Костёр палил, писал, пикеты считал по карте. Ты знаешь, сколько нам до жилья? Всего километров сто!

Отчалили на рассвете. Костя хватался за гребь, но Кошурников приказал ему стоять и считать шиверы. Здесь был очень шиверистый участок – двадцать четыре переката засёк Костя до обеда. Потом изыскатели заметили, что река начала выпрямляться, воды в ней будто прибавилось.

– Набирает! – крикнул Кошурников, хлюпая гребью. – Гляди, как набирает!

Казыр действительно набирал силу. Загустел, напрягся, потащил плот быстрее. На поверхность воды стали выскакивать «глаза», упругие выпучины, на которых подкидывало плот. Вскоре увидели впереди тёмную каменную стену с рваными зазубринами наверху. Это были Щёки…

Подбили к берегу, в нетерпении двинулись к порогу. Река с шумом прорывалась в узкую кривую щель, высоко закидывая пену.

– Ну, даёт! – уважительно проговорил Алёша. – Хана плоту.

– А давайте попробуем, – предложил Кошурников. – Где наша не пропадала! Засветло бы успеть…

Как и два дня назад, они разгрузили плот, протащили свободный конец троса на скалы. Всё произошло в несколько секунд. Кошурникова с плотом швырнуло в одну сторону, потом в другую, сбило с ног плотным валом, вынесло за гранитную стену.

Он подбился к берегу, выцарапался на берег, опрокинувшись на спину, вылил из сапог воду. Греться и сушиться не захотел. Как бы это не выдать ребятам своего волнения? Сейчас должно было всё решаться. А что, если все их муки зря?

– Полезли на террасу, – сказал. – Тут должна быть интересная горная ситуация.

Они стали карабкаться вверх, к небу.

Это запел Алёша. Голос у него был неважный, но Кошурникову от этой залихватской песенки сразу стало легче. Алёшка определённо чувствовал, что творится на душе у начальника экспедиции. Кошурников очень устал, продрог, и ему было бы слишком тяжело узнать, что прокладка дороги в районе Щёк невозможна. Наконец они вылезли на террасу. Вот это да!

Всё здесь напоминало много раз виденное – округлые, поросшие лесом «шеломы» вдалеке, под ногами обычный курумник – сыпучий камень, ровные, будто оструганные гигантским рубанком площадки у скал. Это было замечательно! Правда, скалы подавляли всё вокруг, пугали своим диким видом и массивностью, но дорога-то пойдёт у их подножия, по хорошей террасе! Всё это казалось чудом. Будто мрачные скалы смилостивились и перед самым приходом изыскателей подвинулись в глубь тайги.

– Нам везёт, – повеселев, заметил Кошурников: ему словно теплее стало. – Так что мы можем с трассой с левого берега и не уходить.

– И довольно дёшево обойдётся это место, – прикинул Костя, – просто здорово!

– Халтурщики, – сказал вдруг Алёша, и товарищи удивлённо взглянули на него – они никак не могли привыкнуть к Алёшиной манере выражать свои мысли. – Я говорю: почему на карте другое? – пояснил Алёша, заметив недоумение друзей. – Что это за халтурщики тут работали?

– Не скажи, – возразил Кошурников. – Герои! Учти, это же было в 1909 году. Инструменты не те, да и надо было тогда каким-то безвестным прапорщикам первыми забраться в эту дичь…

Темнело. Чёрные горы будто снова подвинулись к реке. Казыр бесновался внизу. Метров через пятьсот ниже по течению река снова исчезла в расщелине. Оттуда доносился гневный бычий рёв Казыра. Изыскатели спустились к берегу. С темнотой Казыр стало слышней, скалы стонали и гудели, отражая бешеный натиск воды. Расположились лагерем у этого чудовища, которое словно пришло сюда из древнего мифа.

Кошурникова трясло. Холодная липкая одежда забирала остатки тепла. Начальник экспедиции стискивал зубы, напрягал мускулы груди и шеи, противная унизительная дрожь не унималась. Он стыдился этой слабости, но никто сейчас не смотрел на него – Алёша ушёл в лесок драть бересту, а Костя не спеша рылся в мешках, разыскивая топор. Кошурников больше не мог терпеть – прыгнул за густой пихтарник, пошёл вприсядку, замахал руками, шумно дыша, стал выворачивать из земли молодую осинку. Отломил у корня, взялся за вторую. Потом он кланялся в землю, расшвыривал камни, прыгал на месте, хлопая по бёдрам деревенеющими руками. Он украдкой поглядывал в сторону лагеря – ему не хотелось, чтобы ребята видели его в этот момент. Сердце постепенно согревалось, грудь теплела, но уже давал себя знать ночной морозец – телогрейка совсем задубенела, охватив тело тяжёлым панцирем.

Прибежал к лагерю, схватил топор и кинулся в горельник, где долго крушил чёрные деревья, стоящие строго и немо.

– Хватит, Михалыч, – сказал Алёша, появившийся рядом. – Идите к костру, я стаскаю. Обсушиться вам надо.

Костя возился у костра с ужином. Запыхавшийся Кошурников стал разуваться – ноги у него зашлись совсем.

– Михалыч, а что вы в пихтарнике-то – бушевали? – спросил Стофато.

– Танцевал, Костя. Есть такой танец один полезный – танец живота своего. Модный танец в зимней тайге, кровь разгоняет. Ты его ещё не постиг…

– Постигну, Михалыч. Ещё не всё потеряно.

– Да, я думаю…

После ужина Костя целый час перетряхивал в мешках скарб, разыскивая вьючку из сыромятины. Нашёл, разрезал вдоль и терпеливо стал обматывать ремешками свои разваливающиеся сапоги. Потом и он улёгся рядом с Алёшей. У огня остался один Кошурников. Лишь к полуночи Михалыч согрелся настолько, что мог держать в руках карандаш.

«20 октября. Вторник

Ночь. Порог Щёки, или, как значится на карте, Стена. Доехали до порога к 16 часам. Прошли ещё после дневного чая 6 перекатов. Итого, за день провёл через 24 переката, из которых не все уж такие простые.

В порог запустили плот на верёвке. Двое вели по берегу, а я шёл на плоту. Думаю завтра провести плот таким образом, сколько только можно, а потом отпустить. Надеюсь, что плот пройдёт целым и мне удастся его поймать ниже порога.

Место в окрестностях порога исключительно интересное. Правда, горы не такие мощные, как в Центральных Саянах, но всё-таки представляют достаточно внушительное зрелище. Река прорывается в узкую щель, зажата с боков в сильно извилистом ущелье. Повороты есть более чем под прямым углом при ширине реки метров 7–10. Спад очень большой. К сожалению, у меня нет никакого инструмента, которым я мог бы определить высоту падения.

Исключительно интересен порог в большую воду, когда река заполняет всё ущелье. Глубина ущелья метров 15–20, а выше – по обоим берегам – террасы, которые не отражены на карте. Рельеф и ситуация в этом месте изображены неверно. Для трассирования линии место не представляет никакого труда. Ход по террасе по своей сложности ничем не будет отличаться от других участков трассы, а я при камеральном трассировании представлял себе это место исключительно сложным. Можно легко трассировать линию и левым и правым берегами, в зависимости от того, как это потребуется на других участках линии.

На Щеках завтра возьму образец № 6 порфира, который здесь преимущественно распространён. Вообще рассчитываю на Громова, который обещал дать геоморфологическое описание долины Казыра, так как по моим данным вряд ли удастся составить хоть бы приближённое понятие о геологии района.

До жилья остаётся 99 км, то есть такое расстояние, которое можно пройти при любых условиях – зимой, летом, в распутицу, без продовольствия и т. д., так что надеюсь на благополучное завершение своей поездки.

Главное, что меня беспокоит, – это то, что я обещал 20 октября приехать. Сегодня уже 20-е, а я ещё далёк до конца. Будут волноваться, но я ничем не могу дать о себе знать.

С продовольствием дело обстоит благополучно. Нет только крупы – нечем заправлять суп и не из чего варить кашу. Хлеба и сухарей имею 30–35 кг, мяса килограммов 50, масла килограмма 2, есть соль, чай; табаку мало. Других продуктов нет, но и с тем, что есть, можно ещё свободно жить дней двадцать.

Исключительно плохо с обувью у товарищей. У Кости сапоги почти развалились. Он ходит, подвязывая их верёвочками (я их принял за 75 процентов годности), есть у него валенки, но у них пятки дырявые, так что можно обувать только на лагере. У Алёши сапоги тоже никуда не годятся, зато есть крепкие ботинки, которые могут его выручить. У меня с обувью благополучно.

У нас ни одного рабочего. Всё приходится делать самим, а это сильно утомляет. Взять хотя бы ежедневную заготовку дров на ночь. Нужно напилить и стаскать к лагерю кубометра 2–2,5. Самим приходится готовить пищу, а из-за этого один должен вставать в 5 часов утра. Самим приходится делать плоты и перетаскивать имущество через пороги, а это тоже тяжёлая работа – без дороги, по камням, бурелому километра 2–3 тащить на себе килограммов 200–250 груза. В таких поездках необходимо иметь двух рабочих, которые могли бы и плот сплотить и вести его по реке.

Лоцманские обязанности лежат на мне, а это исключает возможность в пути на плоту делать записи. Многие детали забываются, и вечером их не зафиксируешь.

Здоровье Кости лучше».

Кошурников стал укладываться у костра. Алёша услышал, спросил:

– Ещё не спали?

– Ложусь.

– Писали?

– Да.

Они помолчали.

– Интересно, как там дела, – сказал Алёша, – под Сталинградом?

– Думаю, порядок. Сибиряки туда поехали.

– А Япония не начнёт?

– Что ты! Завязла. А хотя и начнёт – ни черта они не сделают с нами!

– А знаете, Михалыч, мы с женой получили дипломы, и на следующий день война. Знаете, я другим человеком сразу сделался…

Кошурников вспомнил, что и он за один день переменился так, что его перестали узнавать самые близкие друзья. Исчезла безмятежная улыбка, отчаянная бесшабашность, с которой не было сладу. Как всё началось для него?

Кошурников приехал на недельку в Новосибирск, чтобы утвердить в институте очередной вариант. В субботу они с сыном Женькой подались на Обь порыбачить. Успели ещё к вечернему клёву. После ухи Женька заснул у костра, разметав, как дома, короткопалые ручонки. Кошурникову было хорошо – радовала ночь, дымящаяся сонная река, звёздная россыпь на небе, а главное – его вариант одобрили, и сын, которого он не видел несколько месяцев, был рядом. Лобастый, кудрявый, похожий на отца, Женька рос заядлым собачником и рыболовом. Кошурников улыбался, разглядывая его крепко сбитую фигурку, думал о будущем сына, мечтал о том, чтобы Женька повторил его жизнь, как сам Кошурников повторял жизнь своего отца.

Незаметно сошлись заря с зарёй, наступило прозрачное утро. К полудню отец с сыном надёргали из реки полное ведро окунишек и щурят, забрались в кусты отдыхать. Но неподалёку появились люди с гармошками и гитарами, завели песни, полезли в Обь купаться. Отец с сыном отошли подальше от них, но вскоре и сюда приехала на массовку какая-то фабрика – женщины заливисто смеялись и пронзительно визжали, редкие мужские голоса звучали восторженно и дико.

Кошурников забылся под эти крики, под писк патефона. «В поле» он не замечал воскресений – все дни там походили друг на друга. А здесь неумолчный гомон отдыхающих людей напоминал, что есть такой день на неделе, когда можно петь, плясать и дурачиться, и никто за это не осудит.

Вдруг он резко поднял голову – за кустами наступила неожиданная, пугающая тишина. Женька недоумённо смотрел на него. Серые, чистые, как небо в тот день, глаза сына запомнились навсегда. Кошурников вскочил, побежал вдоль берега к людям. Он быстро вернулся, выплеснул в реку улов, заторопил сына. Женька стал деловито собираться. Он ни о чём не спрашивал: если отец что-то делает, значит, так надо.

Вагоны пригородного поезда были набиты битком. Встревоженные женщины, враз посуровевшие мужчины перебрасывались короткими фразами. Женька слышал: «война», «Гитлер», «фашисты». На вокзальной площади Новосибирска шёл митинг. Кошурников с сыном постояли в толпе, но до трибуны было слишком далеко, и они ничего не услышали.

Дома их встретили огромные чёрные глаза матери, которые не отрывались от Кошурникова, пока он переодевался.

Отец уже был у двери, когда она спросила:

– Пошёл?

Кошурников кивнул, хлопнул дверью и загромыхал сапогами по лестнице. Вокруг военкомата стояла густая толпа. Женщин здесь не было. Кошурников пробился к столам, стоявшим прямо на улице. Но ему сказали, чтобы он пока занимался своим делом. Он побежал в институт. Начальник огорошил:

– Собирайся в Кулунду, Михалыч. Срочно, к осени, нужен проект участка Кулунда – Барнаул. Людей у тебя, чувствую, будет вдвое меньше обычного.

В Кулунде он получил первое боевое крещение. Не легче было Кошурникову и в горах Кузнецкого Алатау. Потом это задание, самое важное и трудное за всю его изыскательскую жизнь. Однако надо было выдержать это, как должны были устоять люди там, на западе, где не выдерживало – гнулось и горело железо…

На рассвете они полезли дальше по скалам. Что ещё им готовит этот мрачный бесконечный порог? Не преждевременно ли они радовались вчера? Может, щербатые, нависающие скалы образуют ниже ненавистный изыскателям и строителям «прижим»? Нет, не видно, чтобы горы вплотную подступали к реке. Только в самом конце порога выдаётся будто бы скалистый мысок. Это уже не страшно.

Но Казыр гневался здесь справедливо. Каменные щёки сжимали реку, в десять раз уменьшая её ширину. Тесный километровый коридор в иных местах поворачивал под острым углом, и брызги тут вылетали даже вверх. Ничем это будущей дороге не грозило, она по-прежнему хорошо укладывалась по террасе. Однако Щёки, вначале порадовав инженеров, нанесли им всё-таки коварный удар.

В расширениях коридора вода крутилась на месте, перемешивалась, кидалась на отвесные скалы, но в двух узких местах взбитая пена застыла, как мороженое молоко, и вода стремительно проскакивала под крепкими ледяными перемычками. Значит, на Казыре начался ледостав. Зима, необычно рано наступившая, всё-таки догнала изыскателей…

«Почему так рано? – думалось Кошурникову. – Ведь, по сводкам, здешние реки встают примерно через две недели. Может, будут ещё оттепели? Берега чистые – ни одной примерзиночки нет, а тут перехватило. Место здесь узкое, и пену взбило – вот в чём загвоздка. А вдруг в этом году ранняя зима? Чем чёрт не шутит? Что тогда делать? Выйдем мы или…»

Один Кошурников понимал всю опасность их положения. Стоять и смотреть сейчас на лёд было нельзя – начнутся ненужные разговоры, и кто-нибудь из ребят выскажет то, что он сам от себя скрывал. Сказал:

– Километра три будет от лагеря? Что ж, начнём вещички таскать.

Они вернулись к месту ночёвки, подхватили на плечи по мешку и пошли назад, обходя камни, поваленные деревья, кусты. Вскоре Кошурников с самым тяжёлым мешком обогнал их. Ребята остановились отдыхать.

– Ты так делай, как я, – говорил Алёша. – Наметил впереди колдобину либо камень и дуй, пока не дойдёшь. Не обращай внимания, что плечи больно. Дошёл до места – следующий ориентир намечай. И шаги считай. Всё полегче…

Костя носил вещи наравне с Алёшей. Он совсем оправился от болезни, даже сморкаться перестал. Но как всё-таки тяжёл этот мешок! Поднимешь – ничего, всё начинается потом. На отдыхе ноги бессильно подгибались и дрожали. Казалось, их уже никакими силами не распрямить. Но Костя ни за что на свете не бросил бы сейчас работу! Особенно тяжёлым был конец пути. К этому моменту деревенела спина и глаза совсем заливал солёный пот. Но главное, к реке в этом месте спускалась крутая скала. Мелкие, покрытые инеем камни скользили под ногами, и Косте казалось, что здесь куда разумнее катить мешок. Но этого было делать нельзя – порвётся, посыплется всё.

К концу второго рейса он уже шёл, почти ничего не видя, слизывая с губ солёную влагу, которая натекала и натекала со лба…

– Ты хорошо роешь, старый крот! – услышал он голос Кошурникова. Давай-ка сюда свой мешок. Последний?

Костя мотнул головой, пошёл дальше, а Кошурников шуршал камнем сзади и просил:

– Ну, брось дурака валять. Костя! Давай подсоблю. Я же отдохнул уже. Вот упрямец! Ну ладно, разжигайте там костёр, а я схожу греби и подгрёбки заберу, чтобы не вырубать завтра – только одни проушины топором долбить целый час надо. Ведь мы посеяли где-то долото…

«21 октября. Среда

Изумительно красивое место этот порог! Вчера мы видели только его начало. Дальше, через небольшой промежуток, всего метров 600–700, река снова входит в узкие щели и течёт почти на протяжении целого километра по извилистому узкому коридору. Ширина коридора местами достигает вряд ли более 10 метров.

Очень интересно здесь во время паводка, когда вода заполняет этот коридор до самого верха, а он в некоторых местах достигает глубины 20 и более метров. В таком высоком подъёме воды я убедился по наносам, которые лежат на верху скал, ограждающих коридор.

По левому берегу есть разрубленная дорога, которой пользовались для перетаскивания лодок волоком, в обход порога. Сюда заходили минусинские охотники-соболятники лет 20 назад. Сейчас тропой никто не пользуется, и она местами завалена и заросла. Тянется эта дорога только в пределах самого порога, а дальше нет, и вот здесь с вещами идти очень плохо. В конце порога с левого берега вплотную к реке спускается скала – единственное препятствие для трассирования линии левым берегом. Здесь на протяжении метров 70 нужно или рубить полку, или идти в тоннель той же длины, или выше в пазухе класть линию на подпорную стенку длиной тоже 70 м при высоте 8 м. В этом отношении правый берег здесь лучше.

В пределах порога на всём протяжении имеется терраса, по которой можно легко уложить трассу.

В полной гармонии с красотой природы и геологическое строение образующих порог скал. Я здесь собрал очень интересные образцы горных пород. Имеются граниты, серые крупно – и мелкозернистые, исключительно красивые розовые граниты и гранит-порфиры, зелёные серпентины и змеевики.

Ночуем ниже порога Щёки. За целый день только и сделали, что перетащили свои манатки на 3 км.

С плотом пришлось проститься. Как будто получается то, чего я больше всего боялся. В пороге в двух узких тихих коридорах река стала. Забило шугой, и вряд ли до весны растает. Если так будет дальше, то перспектива у нас не особенно завидная…»

Неужели они не убегут от зимы, наступающей так необычно рано? Кошурников долго сидел и думал. Планируя работу на завтра, вспомнил Громова и его советы насчёт того, где за Щеками лучше всего делать плот. Громов почему-то говорил, что плот надо вязать ниже Мастки, притока Казыра. Что за непонятный совет? Ведь если так, то нужно будет тащить на себе вещи ещё километра полтора! И так устали все до изнеможения. Костя спит у костра, даже не пошевельнётся. А морозит! Надо будет накрыть парня, а то опять простынет.

Начальник снял с себя полушубок, надел телогрейку и плащ, набросил тёплую овчину на Костю.

– Старый крот, – сказал он шёпотом, – хорошо роешь…

Костя не проснулся. До утра не проснулся. А на реке всю ночь потрескивало.