ИЗ ЕНИСЕЯ В АНГАРУ

6 апреля, 1880 г.

Господину генерал-губернатору Восточной Сибири.

Потомственный почетный гражданин М.А. Сибиряков вошёл ко мне с просьбою о разрешении ему произвести исследование рек Енисей и Ангара между Красноярском и Усть-Илимом и взорвать встречающиеся на этом пути подводные камни, с тем, чтобы работы эти производились под наблюдением инженера путей сообщения…

Его высокопревосходительству

господину министру путей сообщения Потомственного почётного гражданина Александра Михайловича Сибирякова

ПРОШЕНИЕ

В 1875 году Министерством путей сообщения командированы были инженеры барон Аминов и г. Чалнёв для исследования водного пути между Иркутском и Енисейском по реке Ангаре. Уже и в настоящее время товары доставляются многими купцами из Томска по Ангаре до Усть-Илима на Лену; с установлением же правильного водного сообщения между Красноярском и Усть-Илимом, товары, следующие из России на Лену, пойдут, естественно, этим путём, вместо прежней сухопутной дороги через Иркутск. Сверх того, открытие этого пути подвигнет вопрос об установлении вообще пароходства по Ангаре.

Однако судоходство по Енисею и Ангаре встречает препятствие вследствие подводных камней, делающих плавание по этим рекам неудобным.

Имея намерение построить пароход и пройти путь между Красноярском и Усть-Илимом, я имею честь покорнейше просить Ваше высокопревосходительство дать мне разрешение предварительно исследовать этот путь, причём дозволить мне взрывать встречающиеся камни, которые могут препятствовать судоходству. Если Ваше высокопревосходительство изволит признать нужным, чтобы работы эти производились под наблюдением инженера путей сообщения, то я покорнейше просил бы командировать такового летом будущего года, когда я предполагаю приступить к исследованию означенного пути.

Верите ли вы в чудеса? Лично я верю – точно так, как верю в лучшее. Надежда не должна покидать человека, ибо без её света трудно отыскивать правильную дорогу.

Я уверен, что существуют ответы на все вопросы. Другое дело, что найти их сложно, порой мучительно трудно. Собственно говоря, это и есть путь сильного человека – от вопроса к ответу, от нового вопроса к новому ответу и так всё отведённое тебе на этой земле время. В поисках ответов мы становимся сильнее, закалённее – жизненные коллизии формируют характер.

Сложности полезны, ибо только в сложных ситуациях человек способен оценить самого себя.

Сколько чудес происходит на этом пути! Люди меняются, раскрываются бывшие незаметными качества.

Слабый становится сильным; тот, кто считался жадным, неожиданно жертвует всем; боязливые берут вершины; юные оказываются мудрецами. Истинное чудо живёт незаметным, хрупким ростком в каждом из нас. Порой достаточно только толчка, маленького события, которое оживит его. Но всему своё время.

Перед наступлением зимы хочется наблюдать за деревьями в саду. Они уже сбросили листву и стоят совершенно незащищённые перед грядущими испытаниями: ветрами, морозами, снегопадами, а то вдруг перед ледяным дождём, нечаянной зимней оттепелью, которая будто бы посылает сигнал к жизни, а на самом деле – к смерти. Ибо не вовремя вступив на путь к возрождению, дерево вдруг вновь попадает в ледяную зиму, и такой обман может обойтись ему слишком дорого. Но дерево может выжить. Человек таких испытаний не выдержит – погибнет.

Весной деревья начинают просыпаться. Волшебство да и только! А разве не чудо, когда из крошечного семечка вырастает исполинская сосна или ель? А как, скажите мне, в малюсенькой чешуйке, унесённой ветром за километры от материнского дерева, сохраняется жизнь, как в ней умещается вся память природы? Я думаю, что чудеса тесно связаны с тем хорошим, что происходит вокруг нас. Рано или поздно они отзовутся в каждом, кто верит в свои силы и понимает своё предназначение.

…Следуя за путешественниками, мы на какое-то время совсем упустили из виду разбойника Барбуду и его подельников. А между тем с ними за это время тоже произошло многое.

В последний раз мы встречались с ними на берегу Ангары, недалеко от старинного села Кежмы. Барбуда и Никола обсуждали коварный план. Как и предполагал Барбуда, Катаев взял Дженкоуля и Николу с собой. Экспедиция продолжила путешествие вниз по Ангаре, а сам Барбуда пожаловал в Кежмы. Он решил задержаться здесь и, разумеется, не случайно. Накануне в село прибыли вольные старатели. Сезон добычи золота ещё не закончился, но по разным причинам часть приискателей выходила из тайги. По большей части причины, которые заставляли старателей оставить промысел, не закончив сезона, были личного свойства. В Золотую Тайгу уходили за деньгами, за фартом, с мыслью «всё или ничего». Уходили, нередко продав последнее, в надежде всё вернуть с лихвой, оставив семью, какую-никакую работёнку, хозяйство… И если что-то заставляло прервать эту рискованную игру, где на карту было поставлено всё, то причины, надо полагать, имелись веские. Возвращались, когда случались несчастья в семье, болезнь… Но была среди причин и одна хорошая: тот самый фартовый случай, когда из песка вдруг блеснёт не желтоватая крупинка золота, а верхушка самородка… И тогда нет смысла ждать конца сезона, дважды фарт приходит редко, самый раз вспомнить о делах житейских. Они выходили в ближайшие села и ждали там попутного транспорта.

В те дни, когда выходили золотодобытчики из тайги, село не то чтобы замирало, а все были настороже. Кто мог сказать, чем в этот раз закончится появление фартовых: драками или стрельбой, смертельными спорами, кутежами, которые длились, пока не заканчивались все деньги, всё имущество. Золотом расплачивались в здешних трактирах. Кто-то берёг добытое, чтобы осуществить заветную мечту, а кто-то, не выдержав, давал слабину и лишался всего. Часть приискателей оседала в селе навсегда, женившись и остепеняясь.

В другое время Барбуда поучаствовал бы в этих кежемских «вечорках». Разумеется, не ради пьяного мимолетного веселья. Он бы высмотрел, кто и где прячет таёжное золото, а потом подельники нашли бы самый верный способ, чтобы облапошить пьяненького. Но сейчас Барбуда приказал всем вести себя тихо. Не влезать в скандалы, не провоцировать драки, а только наблюдать и слушать рассказы приискателей. Ему важнее было знать, где эта самая Золотая Тайга, где спрятаны подземные сокровища.

Надо сказать, золотодобытчик – человек бывалый, а значит, в массе своей острожный, особенно когда предстоял долгий путь. Далеко не каждый пускался во все тяжкие и становился лёгкой добычей «чёрных валетов», как ещё называли грабителей в Сибири. Золотишко, намытое месяцами тяжкого труда, умный приискатель либо сразу же сдавал скупщикам ещё в тайге, а вырученные деньги хранил, что называется – на теле, или же зашивал золотые крупинки и песчинки в тайные складки одежды. Так что лишить его добытого можно было только, раздев донага. Но будьте уверены, люди Барбуды не гнушались ничем.

…В этот день в трактире Лютого гуляли с размахом. Вино, водка, брага и пиво подносились и подносились. Приискатели уже изрядно захмелели. Кто-то успел вздремнуть тут же, за столом, забыв про бдительность. Те, что покрепче да поопытнее, старались и во хмелю чувствовать локоть соседа, и осторожничали.

Люди Барбуды были здесь же, в трактире. Бездействие было для них стеснительно. Они время от времени замирали, будто ожидая сигнала, и поглядывали на главаря. Наткнувшись на его угрюмый взгляд, молча наливали вина, закусывали деревенскими разносолами.

Барбуда был не просто угрюм. Если бы кто-то нашёл возможность «просветить» душу разбойника, он поразился бы тем страхам, которые, кажется, целиком и полностью завладели этим человеком.

Казалось бы, такой отчаянный человек не может испытывать страха. Но ведь дела неправедные копятся в человеческой душе и особым осадком заполняют её. И тогда в одном поселяется животный страх, другой отрекается от общества и становится отшельником, третий замаливает свои грехи…

Газетные строки не выходили из головы Барбуды. Он, кажется, помнил их на память.

Лютый, как грамотный человек, выписывал несколько иркутских газет. Прочтя, трактирщик оставлял их в заведении, как это делали в европейских ресторанах (об этом Лютый прочёл в тех же газетах). Барбуда, оказавшись в трактире в надежде не только утолить голод, но и присмотреться, обдумать дельце, наткнулся на заметку, которая привела его в полное уныние и замешательство. Для него, закоренелого разбойника, газета была кладезем информации. Ну кто ещё может так ловко выудить из человека всё самое сокровенное, как не репортер! Барбуда умел читать и писать и был твёрдо уверен: профессиональный газетчик – сундук знаний, он вхож туда, куда и с рекомендательными письмами от авторитетных людей не попасть. И вот теперь Барбуда читал не очень свежий номер «Восточного обозрения» и пытался между строк увидеть тайное послание, словно бы неизвестный ему репортер специально для него, Барбуды, поместил в заметку больше, чем там было написано.

В заметке было сказано, что убили купца первой гильдии, миллионщика, одного из основателей сибирской фарфоровой промышленности Перевалова! Барбуда сразу понял, что такое дерзкое и, главное, бессмысленное убийство – дело рук Сени Чёрного и его отморозков. Ну какой умный разбойник может думать, что Перевалов будет носить с собой большие деньги или драгоценности! А фигура-то очень важная. Перевалов – это вам не купчишка средней руки, не владелец-лавчонки или ломбардика, бакалейного магазинчика или трактира. А значит, расследование пойдёт быстро и ещё быстрее, если на дело поставят знаменитого иркутского сыщика Блинова, от которого редко кому удавалось уйти. Сеня Чёрный, конечно, вывернется, но банду пошерстят точно. И где гарантия, что Сенькины псы не проговорятся о чём-то ещё, о тех совместных делах, что совершали Барбуда и Чёрный в паре. Что-нибудь обязательно просочится, чей-то язык обязательно произнесёт: «Барбуда». И, несмотря на то, что к убийству Перевалова он никакого отношения не имеет, старые истории обязательно заинтересуют Блинова. За ним прочно закрепилась слава грозы преступного мира.

«Бежать, скрыться, отсидеться… но куда же ещё дальше! – думал Барбуда, невесело поглядывая на смятый газетный номер. – Уж если сюда доходит газета, то почему бы здесь не объявиться и полиции. Ах, как всё это не вовремя, как некстати…»

Барбуда с нескрываемой завистью и злостью обвёл глазами столы, за которыми пировали старатели. Он мог бы поживиться, но благоразумие толкало его двигаться дальше – за путешественниками, в Золотую Тайгу. После того как они найдут золото – а Барбуда был просто уверен, что иначе забираться в такие дебри незачем, – он захватит богатство и отправится подальше от Блинова. К примеру, уедет за границу на одном из тех иностранных судов, которые, как написано в газете, постоянно приходят в Енисейск или Туруханск.

За ближайшим столом от Барбуды гуляли почтари – те самые, что гоняют по Ангаре лодки с пассажирами и грузами от деревни к деревне. В Кежмах их ждали сменщики, которые поплывут дальше с грузом или с людьми туда, куда прикажут. А отработавшие будут несколько дней отдыхать, пока сменщики не вернутся. А там опять поменяются, и так неделя за неделей, пока не встанет Ангара и лодку не заменит лошадь с повозкой.

Несмотря на отчаянные мысли, краем уха Барбуда прислушивался к разговорам почтарей и, как бы невзначай, посматривал на них – так ему было слышнее. Разговор за почтарским застольем становился всё более интересным.

– Так что, други мои, через недельку пойдём на Енисей, а потом и на Турухан. Потащим «науку» и людей, – сказал один из почтарей, судя по всему, старший в этой компании.

– «Науку» тянуть одно удовольствие. Добрые люди, совсем не вредные. Завсегда к огоньку пригласят, за одним столом харчеваться не брезгуют.

– Говорят: геологи и какие-то метеорологи. Будут землю бурить, и погоду наблюдать. Изучают, чего там в земле на Турухане прячется. Наша работёнка тяжела, но и у энтих пауков тоже, видать, дело многотрудное. По тайге, по болотинам, по горам лазают, чай, не иначе как с комарьём, а ещё камни, что из земли да гор выковыривают, таскают на горбу…

– А мне хоть куды, лишь бы подальче от тёщи зловредной.

Мужики не сговариваясь захохотали.

– Спирька, чем же она тебе не угодила? Молодожен ещё, ты сам ей вроде как не успел насолить, или она тебе пуговиц в пельмени вместо фаршу понавтыкала?

Спиридон – так звали одного из почтарей – отмахнулся от мужиков.

– Да хоть бы и пуговиц… Всё из меня вынесла тётка злющая. Жадная, спасу нет. Всё ей мало, всё ей не хватает. Во сне от жадности ворочается. И Марфа моя, кажись, такая же стает, вся в мамку двигается. Пока женихался, вроде не заметно было, а таперича аж выпирает. Уже зыркает на меня, уже вопросы задаёт. Почему то, почему сё, и куда, и откуда!? Эх-ма! С двумями мне точно не совладать. Убегу!.. Слыхал я, мужики, на речке Подкаменной Тунгуске старец один – Тихон давным-давно поставил монастырь. А когда строительство закончил, перенёс в церковную оградку из старой Мангазеи убиенного Василия Мангазейского. И с тех пор чудеса там приключаться стали.

Почтари отреагировали бурно: чудеса? точно, что ли, чудеса? а ну, скажи, какие такие чудеса!

– Ну, давайте, почтарики, по рюмочке. Да и расскажу я вам, чего сам слыхал, чего люди говорят про чудеса. Вот те крест, чудеса да и только.

Почтари выпили за будущий успешный путь и приготовились слушать Спиридона. Тот осенил себя крестным знамением, остальные последовали его примеру.

Барбуда за соседним столом весь напрягся в ожидании интересного.

Спиридон, оказавшись в центре внимания, зыркнул на товарищей и начал рассказ.

– Значит, слышал я эту чуду от нашего звонаря в Братском остроге прошлым летом. Это когда мы Сибиряковские пароходы ожидали, он ещё эксперименты с туерными цепями проводил. Ох и купчина! Правильный, одно слово. Натянул специальные цепи – в Англии, говорят, подсмотрел – и прошёл своими кораблями пороги без потерь и перегрузов. А через недельку после Сибиряковского прохода и нам надлежало в путь двигаться. Ну так вот, я в церковь здешнюю отправился, свечку поставить. И такой там перезвон был, такой ясный и счастливый, что не удержался, полез на звонницу.

Мужики за столом переглянулись. Разговорился молчаливый да спокойный Спирька, взволновался, значит, и впрямь сейчас удивит.

– Тверезый был, вот не видать мне счастья. Хотите верьте, хотите нет, но как услышал игру колокольцев, так в душе что-то запело, что-то затеплилось. А звонарь меня увидел, улыбнулся и не прогнал, а молча глазами показал в сторону, чтобы я под руку не лез.

Звонаря Алексеем звали. Разговорились… и надо ж такому случиться, оказался он из почтарей! Как и мы по рекам ходил, грузы таскал, почту доставлял. А однажды попал на Турухан и на тебе – заболел. Ни лечь, ни сесть – видать, заморозил кости-то, пока лодки с почтой тягал. В общем, труба, братцы. Приготовился наш почтарик с жизнью прощаться. Товарищи его назад уплыли, а он, болезный, в одной семье на постое остался. Какой-то заработок при расчёте получил, вот на него теперь и болел.

А в Туруханске имелся монастырь. Как он мне опосля сказывал, не простой. В тех местах раньше стоял город Мангазея. Красной, говорят, город был. Мангазейский морской ход славился на полмира. От купцов отбою не было. И вот здесь-то построили Троицкий Знаменский монастырь.

А в ту пору, как рассказывал звонарь, на воеводстве в Мангазее сидел Пушкин. Тяжёлый, говорят, был воевода, быстр да крут на расправу. Приказы раздавал легко, спрашивал скоро. В общем, столица далече, а Пушкин туточки.

Ну, стало быть, возомнил он себя большим правителем. А правитель-то этот был ещё мстительным и верил любому слово, что ему на ушко нашепчут. Доброхотов на то завсегда хватало. Не ведаю, чего уж там приключилось, про то звонарь не сказал, но воевода Пушкин по ложному доносу запытал до смерти 19-летнего парня, Василием звали, был он из города Ярославля. А как преставился юноша, велел упрятать в окрестном болоте. Вот опосля того и пошли в тех местах чудеса: кто просил об исцелении, получал его непременно.

Сколько времени прошло, знать не знаю, но Василия Мангазейского возвели в святые мученики. Мощи его перенесли в тот самый Троицкий Монастырь.

– А звонарь-почтарь что?

– А звонарь-почтарь был ни жив ни мёртв. Вроде ел, да не впрок, вроде спал, да без отдыха. Словом, крепко бедняга попал, брёл по жизни, не чуя земли под ногами. Ну и надоумили его хозяева постоя к мощам припасть. Еле дотащился он к святому месту, а через недельку-другую появилось в нём, представьте себе, желание к земным радостям.

А в одну ночь приснилось ему, что он на храмовой звоннице, на ветру бьёт колокольцами мелодию, и летит она по безлюдным здешним местам… И там, где слышал её человек, всегда случалось доброе дело. Вот тогда-то наш почтарик и решил стать к храму поближе. С тех самых пор звонарством и живёт. Ездит по церквам и монастырям, учит всех, кто пожелает, колокольным премудростям.

…Барбуда уходил из трактира в задумчивости.

Что-то смутное, непонятное тревожило его. Людям своим строго приказал не шуметь, не трогать приискателей, не вступать в споры с местными. Что-то томило его после услышанного. Думал он о замученном пареньке, душа которого после мученической смерти тела не озлобилась, не отвернулась от людей, а наоборот, помогает им в земном.

И такая тоска вдруг подступила к Барбуде, такая тяжесть навалилась нежданно-негаданно, застала врасплох, что, дойдя до комнаты, снятой у трактирщика здесь же, на верхнем этаже над трактиром, упал на кровать в чём был и провалился в сон. И была это спокойная ночь Барбуды за последние годы, потому что никому на много вёрст вокруг ни сам Барбуда, ни его люди ещё не успели причинить зла.