Старик Янгуй-ики в эту ночь спал плохо. Ему снились тоскливые, неприятные сны. То рушится тайга, падают деревья и высоко вверх взлетают валуны. То он убегает от черного огромного медведя и проваливается в яму…

Янгуй-ики просыпался и костлявой рукой утирал потный лоб. «Плохой день завтра будет», – тяжело вздыхал старик.

В подслеповатое окошко чума заглядывала щербатая луна. В ее неверном бледно-желтом свете все в чуме чудилось холодным, угрюмым. И даже разостланные на нарах у стены добротные оленьи шкуры, которыми так всегда гордился Янгуй-ики, сейчас мнились ему облезлыми и никчемными.

Старик поворачивался к Этвит: старуха ровно и глубоко дышала, чуточку всхрапывая. «Если женщина спит, значит ее оберегает Лесная Хозяйка», – вспомнил вдруг Янгуй-ики древнее поверье и тихонечко сплюнул. Старуху, выходит, кто-то оберегает, ну, а его? Неужто он ничего путного не сделал в жизни? Мало справедливости в этом мире, да. А может нельзя все-таки было убивать горностая?

Янгуй-ики спускал с нар тощие, как палки, ноги и, нащупав мягкие няры[6] выходил во двор. Подолгу курил и смотрел на тайгу. Островерхие кедры чуть слышно шелестели на ветру темными гривами. От болот резко тянуло прелью, похукивала где-то полярная сова.

Так и не уснул больше Янгуй-ики в эту ночь. А едва в окошки чума просочился зыбкий утренний свет, старик разбудил Этвит.

– Готовь чай. Пойду на озеро. Буду проверять ловушки.

Старуха ничего не сказала. Молча поднялась, молча заплела сивые волосы в две косы и связала их толстой медной цепочкой. Надев засаленный халат, подошла к чувалу[7].

Янгуй-ики зажег жировой светильник. Этвит внесла в чум приготовленные с вечера кедровые чурбаки и начала колоть лучину, поглядывая вполглаза на старика. Странным он стал в последнее время. Злой, как рысь. Раздражительный. Чуть что – сразу в крик. А ведь раньше – никогда не повышал на нее голоса. Скоро Месяц Хоров – брачный сезон у оленей. Давно пора сходить к Туйту, у него хорошие самки. Не идет – забыл, наверно. Пустой стала голова.

Чай сели пить, когда совсем рассвело и за окном вычернились деревья. Этвит задула светильник и наполнила деревянные кружки крутым кипятком. Придвинула к Янгуй-ики лепешки и колотый сахар. Сдвинув косматые брови, старик хмуро уставился на свою кружку.

– Заварки нет, – поспешила сказать Этвит. – Вчера кончилась. Хочешь – ягодами закрашу.

Янгуй-ики промычал. «Согласен», – облегченно подумала Этвит. Она принесла из сарая кувшин с ягодами и насыпала в кружку Янгуй-ики. Черные бусинки от кипятка стали лиловато-белыми, потрескались.

Старик, не глядя, взял ложку и растер ягоды. Сделал глоток, скривился.

– Что ты мне дала? Это же шикса!

Этвит испробовала. У-ух, как горько. Прямо зубы ломит… Заглянула в кувшин. Так и есть: шикса. Мужа ругает, а сама что? Слепая ондатра.

– Перепутала кувшины. Темно в сарае, ничего не видно. – Этвит засеменила к двери чума. – Сейчас принесу черники. Не сердись.

Янгуй-ики натянул длинную, до колен, рубаху с капюшоном и, сунув в карман потертых, из ровдуги, штанов лепешку, пошел в сарай.

– А чай как же? Я несу тебе чернику, – встретила его Этвит.

Янгуй-ики сердито махнул рукой и, взяв большую кожаную торбу для рыбы, отправился на озеро.

Этвит долго смотрела ему вслед. Обиделся. Теперь целый день не будет разговаривать… Надо сварить хороший обед. Янгуй-ики любит болтушку из муки, заправленную рыбьим жиром и «марьиным корнем». А на второе – малосольный муксун… Перепутала кувшины. Вот же горе. Самая горькая ягода в тайге – это шикса. Только и годится, что для натирания капканов…

Янгуй-ики размеренно шагал по мягкой, забрызганной разводами ягеля тропке. Тайга здесь была редкая, с хилым кедрачом и низкорослыми березками. Меж деревьями висели рыхлые мочалки тумана. Трава, мох, кусты – все было мокрым, неприветливым. Тонко гудели комары.

Плохое лето в этом году, думал Янгуй-ики, опуская капюшон. Не было еще дня, чтобы не дождило. А то еще холодный ветер дохнет с Урала. Закрутит белыми мухами, завоет, как песец. Клесты и кедровки замолкают, звери прячутся в норы. Совсем плохо. Вдобавок и рыба не идет в ловушки. Злой дух Куль пришел в тайгу. Может, хоть сегодня повезет?

Деревья кончились, тропка уперлась в воду. Озеро было большим. Вернее, это была группа озер, соединенных между собой широкими протоками. На усеянном коричневыми рожками полевого хвоща и белой пушицей берегу – у толстого пня – лежала перевернутая вверх дном маленькая лодка. Янгуй-ики спустил лодку на воду и, примостившись на заднем сиденье, оттолкнулся длинным веслом.

С берега наседал ветер, и лодка споро скользила по волнам. Над зеленовато-стеклянной холодной водой то плавно взмывая вверх, то опускаясь, носились стаи горластых чаек. Таял туман.

Янгуй-ики приналег на весло. Неужто и сегодня не будет рыбы? Совсем все запуталось на этом свете. Хитрый ты зверь, горностай. Оттого и кончик хвоста у тебя черный. Весь твой ум в хвосте. Голова делает то, что скажет хвост. Нет рыбы – значит мстит черный хвост… Зачем было стрелять? Нарушил завет. Теперь счастья не будет. Хоть уходи из тайги.

Лодка подошла к камышовым зарослям. Здесь торчала высокая березовая вешка, вокруг которой была намотана веревка из оленьих жил. Янгуй-ики перевесившись через борт, размотал веревку. Осторожно стал подтягивать ее, наматывая на локоть. Вода хлюпала, гулко стреляла пузырьками… Вот, наконец, и ловушка. На склизких, переплетенных ивовых прутьях – зеленоватая тина. А всередке – пусто… У-ух, Куль! Чтоб тебя медведь разорвал!

Янгуй-ики бросил в лодку ловушку и сплюнул в сердцах. Не везет ему в жизни.

Передернул плечами от холода, с яростью прихлопнул ладонью разбухших от выпитой крови комаров на лице.

Вторая ловушка тоже оказалась пустой. Один махонький налимчик попался.

Янгуй-ики горестно-раздраженно швырнул рыбешку в камыши и стал грести к берегу. На душе было муторно. Как много рыбы в этом озере! Темноспинные хариусы, губастые щуки, усатые налимы, серебристые сырки, верткие муксуны, колючая стерлядь. И самая главная рыба для манси – осетр. Все дает рыба. Мясо, клей, жир. Коль есть рыба, – можно ее квасить вперемежку с черникой в ямах или вялить юколу. А то еще посуши и разотри камнями – муку-порсу получишь. Из осетровых пузырей – клей сваришь, а из чешуйчатых рыбьих шкурок – мешки будут. Если у тебя много рыбы – ты счастливый человек, говорят манси. А вот у Янгуй-ики рыбы нет. И сегодня нет, и пять дней назад не было. Много рыбы в этом озере, а вот в ловушки Янгуй-ики она не идет. Ю-хо-хо… Что же делать? Запасов оленины и муки хватит, правда, еще надолго, но разве от этого легче? Что-то случилось в его жизни. Счастье стало уходить, как от ловушки.

Янгуй-ики выволок лодку на берег, перевернул и, спрятав под нее весло, опустился на пенек. Старик смотрел на темную воду и думал о Жизни. Она рисовалось ему в мрачных тонах. Все неудачи его, наверно, от того, что убил неделю назад горностая. Большой грех взял на душу. Род Янгуй-ики идет от горностая. Этот зверек – священный. Его нельзя ни обижать, ни тем более, убивать из ружья. Так же, как и нельзя рубить лиственницу или трогать ее ветви. На лиственнице любит сидеть горностай. Это дерево – тоже священное для рода Янгуй-ики. Так говорил ему отец, а отцу – дед. А Янгуй-ики нарушил завет. Стрелял в соболя, – а подбил горностая. Глаза подвели, да и руки дрожали. Совсем старым стал… А потом, когда подстреленный зверек, камнем падая вниз, зацепился за ветки лиственницы, Янгуй-ики срубил топором дерево. Пустая голова. Испорченная голова. Не можешь взобраться на лиственницу – закинь линь. Запусти, наконец, по веткам камнем. Но зачем же рубить священное для всего рода дерево? Да и вообще: пристало ли рыбаку стрелять из ружья? Захотелось, видите ли, сдать пушнину в факторию. Осетров и щук ему мало, пожадничал. А теперь – Нуми-Торум[8] мстит. Ку-ус… Сам во всем виноват. Суслик дряхлый. Филин безмозглый. Хорошо, что хоть старухе ничего не рассказал. Тоже ведь будет переживать. Беда.

Янгуй-ики вздохнул. В его рассуждениях были и непонятные для него самого моменты. Вот, например, этот. Если считать горностая и лиственницу священными, то тогда врагами для Янгуй-ики будут многие манси и русские. Ведь почти все охотники стреляют горностая. А лиственницу рубят на чумы. Разве может он назвать врагом Туйта, который спас его в прошлом году от медведя? Или, например, молчаливого Вотсама? Ведь тот делился с ним последней мукой? Сын Хурипыг говорил, что священный горностай и лиственница – выдумки. Сын, конечно, многое знает – учится ведь в городе. Но как же тогда объяснить неудачи Янгуй-ики? Отчего не идет рыба в ловушки? Три дня назад была сильная буря. У чума свалило две сосны. Может, рыба испугалась ветра, ушла на глубину? Если это так, то все, что говорили отец и дед Янгуй-ики о родовых знаках, священном дереве и горностае – чушь. Нет, так нельзя. Тот, кто не уважает своих предков, – плохой человек.

Старик сидел на осиновом пеньке и думал. И как-то странно все получалось в этот день: чем больше он думал, тем больше возникало у него сомнений. Связать все воедино он не мог. И оттого злился на себя пуще прежнего, шевелил недовольно бровями.

Сзади зашуршала галька. Янгуй-ики обернулся. Шагах в десяти от него стояли трое бородатых мужчин и девушка. Согнувшись под тяжестью здоровенных рюкзаков за спиной, они тяжело и часто дышали. Порванные, клочьями свисавшие накомарники, расчесанные и вздутые, как распаренный бурак, лица.

– Здравствуйте, – хрипло сказал высокий (это был Лузин) и сбросил рюкзак наземь. Остальные последовали его примеру.

– Здравствуй, – сказал Янгуй-ики, удивленно разглядывая незнакомцев. Любая встреча в тайге с человеком интересна, а тут – сразу четверо. Кто они? Куда идут?

И словно отгадав мысли старика, Лузин утер краем штормовки грязное лицо и пояснил:

– Мы – геологи, отец. А вы кто?

– Я – манси. Рыболов. И охотник мал-мало.

На землистых губах Абдурахмана пробилась улыбка, а Люська, опустившись на рюкзак, закрыла глаза – ей было абсолютно все равно, кто этот худой, как оглобля, старик. Хотелось лишь одного: лечь. Ноги больше не держали.

– Откуда ты, дед, свалился? Где живешь? – просипел Терехов.

Янгуй-ики показал рукой на тайгу.

– Там есть деревня манси. Десять дворов. Рыбаки. Охотники. Совсем старые – молодые уехали в город.

Лузин поднял плечи.

– Странно. А ведь на карте никаких деревень в этих местах нет.

– Старая у тебя карта. Плохая карта, – спокойно сказал Янгуй-ики. – Мой сын работал у геологов. Я все знаю.

– Это хорошо, – чуть приметно улыбнулся запекшимися губами Лузин. – Очень хорошо. Позавчера во время бури мы потеряли резиновую лодку и много продуктов. У нас есть еще одна надувная лодка, но этого мало. Продайте нам свою – я вам расписку напишу, а? – Лузин шагнул к Янгуй-ики.

Старик не спеша достал узорчатый, обшитый по краям камусом кисет с табаком, слепил цигарку в два пальца толщиной. Абдурахман услужливо поднес зажженную спичку.

– Пожалуйста, яшули.

Янгуй-ики поблагодарил кивком головы и сделал глубокую затяжку. Раскуривал цигарку с причмокиванием, опустив ресницы и раздувая от удовольствия и без того широкие, окутанные синим дымком ноздри. Кроме самокрутки его, казалось, ничего не интересовало. Но вот он снова нацелил на Лузина слезящиеся от едучего дыма блеклые глаза, безошибочно определив со стариковской мудростью, кто есть начальник:

– Какой груз думаешь возить на лодке?

– Два человека и рюкзаки.

– Э-э, много. Моя лодка столько не берет. – Янгуй-ики потер коричневым от табака пальцем подбородок. – Я тебе сделаю новую лодку. У меня есть хорошая осина.

Лузин снова улыбнулся: старик ему нравился.

– Ты, дед, долго будешь делать. А мы – спешим, зима на носу, – вставил Терехов. – Геологам надо помогать, у нас есть специальная бумага на этот счет. Что, жалко с лодчонкой расстаться?

Яйнгуй-ики покосился на шурфовщика:

– Плохой ты человек. Глупый. – И снова взглянул на Лузина. – Я буду делать тебе лодку день и еще день. Два дня.

– Пумасибо[9]. – Лузин крепко тряхнул сухую и морщинистую, как прошлогодний гриб, руку старика.

Янгуй-ики аккуратно затоптал окурок. Ему пришлось по душе, что «худой русский начальник», как окрестил он Лузина, знает мансийский язык.

– Пойдем. Пока не стемнело, нужно дойти до чума. Ночью будет большой дождь. Чайки много купаются.

Старуха Этвит была рада гостям. Не так уж часто кто-либо приезжает к ним в деревню. Уж больно далеко. Тайга и болота вокруг. А тут – сразу четверо гостей. Надо не опозориться, приготовить хороший ужин.

Пока гости умывались, чистились и приводили в порядок одежду, Этвит растопила печь и поставила греться воду в большом медном котле.

В чуме уже становилось темно, и она зажгла сразу три жировых светильника. Потом замесила на травах тесто, смазала рыбьим жиром сковородку.

– Давайте я помогу вам, – предложила ей Люська.

– Отдыхай. Тебе надо много отдыхать, – покачала головой Этвит. – Ты… кто?

– Я работаю поварихой. Главная моя забота – вовремя приготовить пищу для всего отряда.

Этвит кивнула, с любопытством поглядывая на Люську. Тяжело ей, видать. Коль мужчины устали, то девушка – и подавно. Красивая, эта русская. Только лицо почему-то печальное, осунувшееся. Притомилась, наверно. А может и что-то другое ее мучит.

– Наш сын Хурипыг тоже был геологом. Два лета искал нефть. Ничего не нашел. Давно это было.

Люська вздохнула.

– Вот и мы ищем нефть, будь она неладна. А где она тут? Одни болота да комары.

Старуха поставила перед Люськой миску заполненную черными, в сизом налете, ягодами и протянула деревянную ложку:

– Это черемуха. Надо потолочь. А потом – зальем рыбьим жиром. Вкусно будет.

«Ну и блюда! Вовек бы их не пробовать», – с отвращением подумала Люська, но ложку все же взяла и, усевшись на нарах, стала толочь ягоды.

– Компот делаешь, да? – подсел к ней, дружелюбно улыбаясь, Абдурахман.

– Бифштекс по-сингапурски… – сумрачно отрезала Люська.

– Зачем такая сердитая? Я помогу. Ягши?

– Обойдемся как-нибудь и без помощников.

Терехов поддел Люську локтем:

– Молодец, Клеопатра! Знаешь, как отшивать нашего брата… А-ах, переспать бы с такой милкой, а?

– Во-во, у вас одно на уме. Бугаи, – скривила губы Люська.

Старуха Этвит жарила лепешки и прислушивалась к разговору. Больше других ее интересовала почему-то русская девушка. Когда-то и она, Этвит, была такой же молодой и привлекательной. В четырнадцать лет впервые надела вэрып[10], а еще через два года уже носила за спиной в берестяной люльке годовалого Теранти. Много парней бегало за ней, а отдала сердце она лишь одному – Янгую. Все было в ее жизни: и радости, и горести. Янгуй никогда ее не бил, не обижал. А ведь характер у нее был строптивый, так говорили все. Этвит первой среди женщин в деревни не стала закрывать платком лицо при встрече с родственниками мужа, как того требовал старинный мансийский обычай. Люди должны видеть лица друг друга всегда. А шаман Олхот – проклял ее. Сын Хозяина Верхнего Мира Вортолнут отомстит тебе, бесстыдница, сказал он Этвит… Давно нет шамана Олхота. А вот Этвит – есть… Женщина – как цветок на высокой скале. Женщина должна быть гордой, но и мягкой, уступчивой одновременно. Она должна украшать чум. А вот эта пришлая русская девушка – совсем другая. Она красивая, но злая и грустная. А почему? Этвит силилась распутать этот тугой житейский узел, но пока это ей не удавалось.

Дверь чума отворилась, и старуха увидела хромого Ай-Яныга. В руках он держал сверток.

– Пася олэн[11]!

– Пася.

– Прослышал, что гости у вас. И что в бурю они потеряли лодку, много продуктов… Вот, свари им печенку. Свежая, вчера только зарезал оленя. – Ай-Яніг опустил на лавку сверток.

Не успела Этвит и рот открыть (разве у них мало еды? – зачем это?), как дверь снова распахнулась. Старуха Толхэн принесла оленье молоко, здоровяк Туйт – кусок медвежьего сала, костлявый Вотпыг – свежую стерлядь, тихоня Ай-Сали – птичьи яйца. И даже скряга Ворт притащил две большущих щуки.

– Зачем все это? – проворчала недовольно Этвит. – Мы и сами можем хорошо накормить гостей. Наш Хурипыг был геологом, и мы знаем, что любят они. Забирай, Ворт, свои щуки назад. И ты, Ай-сали, и ты, Толхэн… Ну, чего стоите?

И тогда снова заговорил хромой Ай-яныг.

– Ты обижаешь нас, Этвит. Ты забыла наш обычай. Твои гости – наши гости. Деревня одна. И пусть геологам всегда везет. Пусть они побыстрее найдут огненную воду.

Сидевший в углу на нарах Лузин быстро встал и подошел к Ай-Яныгу.

– Пумасибо! Мы очень признательны всем вам.

Люська лежала с Этвит на одном топчане. По крыше чума колошматил дождь, в углу похрапывал Терехов.

«Вот и прошли еще одни сутки, – думала Люська. – Завтра пойдет пятая неделя, как я у геологов. Каждый день одно и тоже. Месим сапожищами грязь, кормим комаров и гнуса. А дальше, как говорит Лузин, будет еще тяжелее. И зачем я только впряглась в эту телегу? Зачем мне эта нефть? Да и нету ее здесь, наверно, нету… На лесозаготовках было лучше. Легче было на лесозаготовках. Клуб, баня. Общага приличная. Надо было всеми силами там держаться. Дура…». Люська тихонечко вздохнула, заворочалась. Этвит провела ладонью по ее волосам, задышала в ухо:

– Не спишь?

– Не сплю…

– Тебя что-то мучит? Расскажи о своей жизни…

– А нечего, бабушка, рассказывать, нечего… – горько прошептала Люська. – Жизнь моя – одни колдобины… По существу, ее и не было-то, жизни этой… – Она снова зашлась вздохом.

Этвит навострила слух – ждала, когда Люська заговорит снова. Но та молчала. Так и уснула Этвит, ничего больше не услышав от гостьи в эту ночь.

А Люська не спала. Старухе можно было и не отвечать, а вот куда денешься от себя, от своей памяти? Память эта – всегда при тебе. Как голова, руки. Но всякий раз, когда наплывали воспоминания, Люська гнала их прочь. Настоящее для Люськи было тягостным, туманным. А вот прошлое… Не в охотку перебирать и прошлое. Слишком много там разочарований, горечи. Мечтала стать артисткой, петь на сцене. И что же? Ничегошеньки из этого не получилось. А ведь данные у нее были, многие так говорили. Кирилл – обманул, так и не приехал за нею. Получил, что хотел – и на этом конец. Адрес дал, как выяснилось впоследствии, ложный. До чего практичные люди пошли!.. А потом – смерть дяди, единственно близкого ей человека. Недаром говорят, что беды зачастую обрушиваются сразу со всех сторон… Три года она ждала Кирилла. Честно ждала. Даже на танцы в клуб курортников не ходила. Все на что-то надеялась. А затем поняла, что ее обманули. Провели вокруг пальца, как последнюю дуру. Начиталась девочка Грина. Возомнила себя Ассоль. Вот и пришел твой капитан Грэй. Радуйся… Но почему он так поступил? Зачем? Ведь она пожертвовала ради него почти всем! Может, и не стоило продавать дядин домик, уезжать из Южноморска… Завербовалась подальше – на лесозаготовки в Сибирь. Начала крутить с мужчинами. Назло этому прощелыге Кириллу. Назло всем… А что толку? Хуже только стало. И выхода не видно. Эх, уж лучше б совсем не было прошлого! Тогда жила бы только тем, что будет завтра. Но если упрямо не хочешь думать о чем-то, мысли нет-нет да и снова возвращаются к этому помимо твоей воли и желания. Мысли эти не дают тебе покоя, преследуют неотступно. Куда от них уйдешь? Ведь твои мысли – это ты сама. Твоя жизнь.

Люська старалась думать о хорошем – так легче уснуть. Хорошего в ее прошлом было мало, но все же оно было. Думать о нем приятно и сладко. И люди кажутся лучше, чем они есть на самом деле.

В эту ночь Люське приснился ее родной Южноморск. Маленький домик из ноздреватого известняка-ракушечника, увитая виноградом беседка. А на лавочке, у калитки – дядя Вольдемар Иванович в матросской тельняшке, в синей форменной фуражке с высокой тульей и золотым крабом. Они с дядей едят ароматные крымские персики. Сладкий сок течет по Люськиному подбородку, капает на платье. На влажных дядиных губах полыхает улыбка. Он смотрит вприщур на солнце. Ослепительно яркое, как вспышка электросварки, оно уже высоко. Море – все в ртутных блестках, у берега – синее, потом – зеленое, а еще дальше – золотисто-дымчатое, с сиреневым отливом. Море, как радуга.

– Ну, Люся, пора к старику Нептуну, – говорит дядя, и они бегут купаться. Вода теплая и мягкая, как парное молоко. Дядя плавает саженками, брызгает на Люську, хохочет. А потом дарит ей большую-пребольшую медузу.

– Вот, возьми. Это – «Нолитусия». Она оберегает моряков от несчастий, талисман… – Дядя исчезает, и Люська видит уже остроносую белую яхту. На палубе – играет оркестр. И людей много. Люди улыбаются, приветливо машут Люське руками. Летят в небо большие шары. Зеленые шары, красные, желтые, синие…

Люська проснулась и долго не могла сообразить, где она. Ночь. Рядом мерно дышала старуха Этвит, на соседних нарах храпел Терехов.

Люська потрогала подушку. Она была мокрой. И глаза тоже мокрые. Плакала во сне.

Утром Янгуй-ики, начал мастерить лодку. Ему помогали Лузин, Абдурахман и Терехов. Осина, о которой упоминул Янгуй-ики при первой своей встрече с Лузиным и его спутниками, и впрямь была отменной: толстая, как дирижабль, и длинная, метров на восемь. Ветви тщательно обрублены, вдоль ствола пролегло углубление, сделанное теслом.

– Будет хорошая лодка. Калданка. До самого моря доплывете, – сказал Янгуй-ики.

– Дай бог, – обронил Лузин.

– Я делаю ее давно. С весны еще. Осталось совсем мало.

Терехов выплюнул окурок и усмехнулся.

– Давай, дед, давай. Жми.

Янгуй-ики промолчал. Он делал вид, что не замечает шурфовщика.

– Может вам помочь, яшули? – предложил свои услуги Абдурахман, шагнув к заготовке.

Старик мягко отстранил его.

– Сиди, смотри. А я буду делать.

Абдурахман пожал плечами и присел на пенек.

Лузин следил за стариком. Янгуй-ики напористо махал топором. От колоды летели в разные стороны терпко пахнущие щепки… Мало-помалу обозначился нос будущей лодки, корма. Старик работал молча. Короткий взмах – удар. Короткий взмах – удар. Р-раз… р-раз… р-раз… Морщинистое, просмоленное ветрами и солнцем лицо Янгуй-ики – в крупных капельках пота. Тонкая, вся в складках, шея налилась кровью. А он знай себе прикладывается топором; опускается на корточки, измеряет что-то ладонью. Он весь в деле – каждый мускул играет, каждая жилка напряжена.

Лузин с тихой завистью смотрел на ладные, точно выверенные движения Янгуй-ики. «Красиво работает дед», – думал Глеб.

Старик бросил на ягель топор, испил воды из кувшина и взял острое тесло. Стал у кормы – и давай выдалбливать беловато-желтую крепкую древесину.

– Как бы не перекинулись мы на этом корыте, – ввернул Терехов. – Не очень то хочется кормить рыбок на дне озера в двадцать девять лет. Рановато помирать… Пожить бы еще…

– А ты не бойся, – успокоил Абдурахман. – Вместе тонуть будем. Я тебя вытащу за чуб. Он у тебя длинный и пышный. Много таньга стоит.

– Шутишь, приятель, все… А я ведь – всурьез.

Лузин быстро поднял голову:

– А кто тебе сказал, что Абдурахман шутит? Он тоже «всурьез».

По команде Янгуй-ики лодку притащили к чуму. Старик забил в землю на некотором расстоянии друг от друга – два обрубка буровых штанг. Принес из сарая беремя сухостоя, разложил меж штангами. Сверху накидал крупных кедровых чурбаков.

– Теперь хорошо, – сказал Янгуй-ики не то себе, не то своим помощникам.

– Что дальше? – деловито поинтересовался Лузин.

– Будем ставить сиденья, – степенно отвечал Янгуй-ики. Он чувствовал, что русский начальник полностью полагается на его опыт. Потому и был задумчив, важен: хотел сделать все как можно лучше. Не ударить лицом в грязь.

Янгуй-ики подробно объяснил, что должен делать каждый. Лодку подвесили над кучей кедровых чурбаков. Абдурахман налил в нее воды, а Терехов поджег сухостой. Вспыхнуло, задымило.

Оранжевые хвостики настырно поползли по веткам. Хрустко лопались и шипели, как гуси, сучья, костер стрелял красными паутами. Огонь делался все шибче, забирал повольготнее. Вот уже ухватистые лиловато-розовые язычки лизнули по днищу лодки…

– Сгорит ведь лодка, яшули?! – вскинулся Абдурахман.

Янгуй-ики спрятал усмешку в коричневые, постеганые белыми нитками седины усы.

– Сиди. Смотри. А я буду делать.

Прошло еще минут тридцать. Днище и впрямь немного обгорело. Оно было теперь атласно-черным, щербатым, марким. Но зато древесина распарилась от воды, стала податливой, как медная проволока. Янгуй-ики затушил костер, лодку сняли.

– Так, так. Хорошо. – Старик вколотил обухом топора четыре поперечных сиденья, пришил (вдоль бортов) длинными и крепкими сосновыми корнями тонкие доски – лодка сделалась выше. После залил швы дымящейся смолой, сваренной из живицы, оленьего жира, воска и кореньев трав.

– Парус будешь ставить? – обратился он к Лузину.

– Обязательно. Без паруса нельзя. Сил не хватит все время грести.

– Хорошо. Янгуй-ики сделает.

К вечеру лодка была готова и ее спустили на воду. Лузин и его люди стали готовиться в путь-дорогу. Погрузили на лодку нехитрый свой скарб, наметили па карте азимут маршрута. Янгуй-ики и старуха Этвит внимательно следили за приготовлениями геологов.

– Муки дать? – спросил у Лузина старик.

Глеб опустил глаза.

– А вам? Вам самим ведь тоже надо…

– Всем хватит.

Глеб с признательностью наклонил голову. Он еще вчера хотел попросить у Янгуй-ики немного муки – продуктов ведь осталось совсем мало, – но все не решался. Они ведь и так многим обязаны этой мансийской семье. И вот Янгуй-ики сам заговорил об этом – он словно читал мысли Лузина.

– Сколько вы можете дать, отец?

– Полмешка.

– Хорошо. Я напишу Вам расписку, отец. И за лодку, и за муку.

Янгуй-ики подергал за переплетенные красным шнурком, торчащие как метелки травы, пучки волос на голове.

– Расписка – это плохо. Пороху лучше дай.

Лузин развязал рюкзак и поставил на стол четыре банки охотничьего пороху.

– Пожалуйста. Берите все.

Старик одобрительно крякнул, но взял только одну банку. Остальные вернул.

– Тебе больше надо. Пумасибо.

– Это вам с Этвит – пумасибо! Вы нас крепко выручили. Вы даже не представляете себе, как вы нас выручили!

Провожать геологов вышла вся деревня. Все те, кто мог двигаться. Хромой Ай-Яныг, старуха Толхэн, здоровяк Туйт, тихоня Ай-Сали, скряга Ворт, костлявый Вотпыг…

Глеб еще раз проплыл взглядом по стоявшим на берегу людям. Янгуй-ики махал рукой, старуха Толхэн бросала в воду кусочки медвежьего сала – по мансийскому преданию это должно принести удачу тем, кто уплывает.

– Приезжай еще. Еще приезжай, – говорила Этвит, поглядывая на Люську.

Абдурахман отвесил всем восточный поклон, Терехов отсалютовал рукой, а Люська чуть слышно прошептала:

– До свидания…

Паруса поставили под тугую потягу ветра, и лодки с шуршанием поплыли.

Люська не отрывала тоскливых глаз от берега. Ей казалось, что маленькая, как девочка, старуха Этвит, смотрит только на нее. Может, и не надо было уезжать отсюда, думала Люська. Впереди – промозглая сумеречь. Опять грязь, болота. Комары и гнус… Можно было пожить здесь, у Этвит. Скоро сюда должен прилететь почтовый вертолет. Села бы на вертолет – и прощай чертова геология. Часа через три-четыре была бы на Оби. А там – пароходом до Омска… Ну, зачем, зачем она едет? Еще не поздно сказать Лузину обо всем. До берега близко… Говори же ему. Пока не поздно. Ну, говори…

Но Люська почему-то молчала. Она и сама не знала, что именно ее удерживает. То ли пример все того же Лузина, который уверенно и спокойно, как шах, восседал на корме, то ли нежелание показаться самой себе слабой.

И еще Люська чувствовала: несмотря на то, что все тягости и невзгоды идут от Лузина (а в этом она была убеждена), ей будет трудно уйти от него. Что-то удерживало ее.

Она смотрела на темную студеную воду, на Лузина, Абдурахмана и Терехова, – и мысли невольно возвращались к ней самой, к ее собственной жизни.