Лузин почти всегда приходил ужинать последним. Вот и в этот день он не изменил своей привычке. Абдурахман и Терехов давно поели и, захватив ружья, ушли охотиться на диких гусей.

Люська порешила блеснуть перед начальником своим кулинарным искусством. На первое: суп с грибами, которых в тайге было хоть отбавляй. На второе: фаршированная рисом утка (ее подбил из ружья Терехов), а на третье – компот из морошки. Прямо-таки царский обед. Пальчики оближешь. Из палатки, где обычно завтракали и ужинали, Люська выкурила дымом комарье, поставила в углу пышный букет иван-чая.

Лузин ужинал молча, уткнувшись в алюминиевую миску. А Люська сидела напротив, подперев кулачками голову, уставившись из-под широкого надбровья в Глеба своими большими и синими, как цикорий, глазами. Тонкие, вразлет, брови – подведены, зазывно блестят алым перламутром помады губы. На голове – тщательно выложенные в два этажа крендели прически. Люська словно просила, требовала: ну взгляни же, Лузин! Все это я сделала для тебя. Только для тебя, понимаешь, дурень?

И Лузин поднял глаза. Встретившись с ее зазывным взглядом, поперхнулся, перестал есть.

– Ты… ты чего это?

Люська засмеялась и поставила на стол бутылку спирта.

– Вот… Для подкрепления сил.

Лузин смотрел то на бутылку, то на повариху.

– Где ты… взяла? У нас спирт давно кончился…

– А у меня, Глеб Иваныч, была бутылка. Личный, так сказать, НЗ. В Салехарде покупала, два года назад.

– Спрячь. И никому не показывай.

– Почему?

– Завтра будет тяжелый маршрут.

– Я же… я же только для вас, Глеб Иваныч… Для вас, – растерянно улыбалась Люська.

Лузин отложил в сторону ложку.

– Ты это брось, слышь? Брось! – Он нахмурился и быстро вышел из палатки.

Тугие Люськины губы смялись горькой складкой. Вытащив помятую пачку папирос, она жадно задымила. «Не по себе дерево гну, – думала Люська. – Кто я: непутевая, взбалмошная девка. Шлюха, которую выгнали за распутство из лесозаготовок. А он – серьезный, умный человек. Талантливый геолог, наверно. Дурью башка у меня забита… Но почему он до сих пор не женат? Фотографию своей бывшей жены Нины хранит в рюкзаке – так Абдурахман говорит. Любит ее, что ли… Нет, не везет мне в жизни. На роду, видать, написано быть неудачницей. Хорошо, что хоть Лузин не знает о прежних моих похождениях. Выгонит ведь взашей и отсюда. Как пить дать выгонит… Зачем ему такое сокровище?»

Терехов становился все более назойливым и наглым. Он прямо-таки преследовал Люську. Как только она отправлялась собирать сушняк для костра или стирать белье, он оказывался тут как тут.

– Хороша Маша, да не наша! – говорил с улыбкой Терехов и старался ущипнуть Люську пониже спины. А то еще цепко хватал ее за локоть и начинал водить пальцем по ладошке. Люська хорошо знала истинный смысл этого жеста.

– Не получится, милок… Убери рычаги! Оторву.

– Валяй! Терехов – мужик добрый, – заливался дробным смешком шурфовшик. И тут же облапливал ее.

– Оставь! Оставь, слышишь? – вырывалась Люська.

– Ниче, все одно будешь моей. Куда ты денешься, голубка…

Однажды вечером, когда все вернулись из маршрута и поужинали, Люська отправилась собирать ягоды на компот.

Увлекшись, она незаметно отошла от лагеря. Вылетела из головы инструкция по технике безопасности, запрещающая удаляться от лагеря дальше, чем слышимость голоса. Люська шла и шла… Потом спохватилась, забралась на покрытый редким кустарником холм, поискала глазами палатки. Они едва маячили, расплываясь в сизовато-зыбком летнем мареве.

«Ого, как далеко! Надо возвращаться», – подумала Люська и повернула обратно.

Шушукались о чем-то под ветром лиственница и кедры, где-то цокал глухарь. У темного окоема пихтача зыбилась зеленая грива осоки на горбатых кочках. Люська мягко ступала по мшистой земле. Среди сизых пуговок пушицы, зеленовато-желтых метелок куропаточьей травы и коротких коричневатых столбиков ясотки рдели пупырчатые шарики морошки, темнели фиолетовые, с матовым налетом, бусинки голубицы, разметы черники. Люська срывала ягоды и бросала их в корзинку.

Сзади шурхнули ветки. Люська обернулась и увидела Терехова. Он шел прямо на нее – высокий, широкогрудый, и, прищурив цыганские глаза, усмехался.

– Ну, что, попалась, голубка?

– Следил, кобель, за мной, да? Скрадывал?! – Люська отпрянула назад, но зацепилась ногой за поваленное дерево и упала. Вскочить не успела – Терехов навалился на нее, исступленно стал целовать. Люська кусалась, звала на помощь, била его кулаками. Но силы были слишком неравны.

Когда все было закончено, он встал и, отряхнувшись, с ухмылкой сказал:

– Промежду прочим Лю… я о тебе все знаю… Дружок у меня – на лесозаготовках в Кизилово. Письмо позавчера прислал с нашим гидросамолетом. Ты там у них лихо гуляла… – Терехов снова подсел к Люське, но она резко оттолкнула его. Он больно стукнулся плечом о валун.

– Н-но, н-но! Полегче, ты…

– Уходи, слышишь?! Уходи!!

– Дура! Со мной не пропадешь. А будешь брыкаться – всем рас скажу, что ты за птичка…

С этого дня напрочь все разладилось в Люськиной жизни. Почти каждый вечер по знаку Терехова она послушно уходила подальше от палаток. Потом появлялся Филимон… Она боялась этого человека. Боялась его грубой медвежьей силы, боялась того, что он может рассказать Лузину о ее прежних «гастролях». Она стала избегать Лузина, стараясь как можно реже попадаться ему на глаза. Жизнь постыла, и выхода Люська не видела. Появилось сонное безразличие ко всему. Ей было абсолютно все равно, что будет с нею завтра. День прожит – и бог с ним. Абдурахман несколько раз пытался завести с ней разговор, узнать, отчего она стала такой апатичной, угрюмой, но Люська лишь безнадежно махала рукой и молчала.

Как-то по вечерним сумеркам, у костра, Лузин спросил у нее:

– Что с тобой? Ты приболела?

Люська уперлась в Глеба своими затуманенными привядшими васильками.

– Ах, какая забота… Укатали сивку крутые горки…

– Что ты хочешь… этим сказать?

– А ничего… – Вспыхнули васильки белым огнем затаенной обиды – и снова погасли.

Подсел Терехов. Спокойный, с хитрой усмешечкой.

– Цветов на столе не вижу… Стирать мне перестала. Не удовлетворяю тебя, что ли?

Она вскочила и наотмашь хватила его ладонью по лицу. Убежала в свою палатку и повалилась на спальный мешок. Из глаз брызнули ручейки. Она плакала долго, навзрыд. Так она уже давно не плакала в своей жизни. Тряслись Люськины плечи, тряслось все ее заметно сдавшее в весе за последние недели тело. В эти слезы Люська вкладывала все. И горечь по навсегда потерянному родному Южноморску, и отчаяние по своей непутевой судьбе, и тоску. Сколько обмана, зла в этой жизни! Как жить дальше? Тот, кого ты хочешь, не хочет тебя. Но почему так? Отчего одному человеку радости, счастье, а другому – одни беды? Это жестоко, несправедливо.

Люська плакала и точила свои невеселые думы. Соленые слезы разъедали губы, в горле саднило. Она вдруг смутно почувствовала, что во всем случившемся в ее жизни виноваты не только плохие люди, но и она сама. Она ничего не делала для того, чтобы отстоять себя, как человека. Она просто плыла по течению.

Люська встала, утерла платочком глаза. Потом взяла зеркальце. Боже мой, какая она страшная! Лицо опухло, губы в струпьях. Под глазами – синь… Не надо и косметики… А-а, сойдет и так, кому она нужна? Сейчас не до этого.

Люська выбралась из палатки и подошла к костру. Лузин что-то сердито выговаривал Терехову, возле стоял Абдурахман, хмуро уставившись на шурфовщика.

– Глеб Иваныч… мне нужно с вами поговорить. Сейчас… сию минуту, – тихо сказала Люська.

Лузин внимательно взглянул на нее и кивнул.

– Пойдем в палатку.

В этот вечер Люська рассказала Лузину все о себе. Она и сама не могла понять, откуда появилась у нее это острое желание поведать кому-то о своих горестях, думах и сомнениях. Она говорила сбивчиво, торопливо. Она спешила открыть сидящему перед ней человеку свою душу, жизнь. Она рассказывала Лузину о своем дяде и залитом белым солнцем Южноморске, о том, как она поступала в школу-студию при одном из киевских театров, о синем море, о ресторане, в котором пела «Мурку». И о том, как ее обманули, как она пошла по рукам. О Терехове…

– Уеду я, Глеб Иваныч… Уеду отсюда, – закончила Люська, подсушивая рукавом штормовки мокрые глаза.

Лузин долго молчал.

– Разве тебе у нас плохо? Конечно, работа геолога очень тяжелая… Но кому-то надо и нефть искать, пойми меня правильно… Я бы очень хотел, чтобы ты осталась…

– Ах, Глеб Иваныч, к чему все это…

– Нам нужны люди, Люся. А в обиду мы тебя не дадим… Да и для тебя самой будет лучше, если ты перестанешь колесить по Союзу. Я тебе желаю только добра.

Она осталась. Ровно через неделю прибыл гидросамолет, и Терехов уехал. Перед отлетом он показал Люське пудовый кулак:

– Из-за тебя, халява, ухожу.

Люська не успела ответить: к шурфовщику подскочил Абдурахман.

– Сматывай отсюда удочки, ишак поганый. Быстро!

Терехов схватил ломик, но тут подоспел Лузин. Под его колючим тяжелым взглядом Терехов ретировался: он всегда пасовал перед Глебом.

И снова поползли дни. Над тайгой сонно кружило солнце, от увалов тянуло терпкой густой сухменью привядшего багульника. Люська выполняла ту же, что и прежде работу. Заготавливала валежник для костра, стряпала, сушила грибы… Вскоре прислали нового шурфовщика – Ивана Дятлова, рыжеволосого парня в мускульных буграх, который говорил в час по одному слову, преимущественно прибаутками. Вечером, после маршрутов Дятлов садился у палатки стругал перочинным ножом палки, сучья, ошметки коры деревьев. Обкорнает заготовку, проткнет жалом ножа снизу, потом сверху. Чесанет еще разок, повертит и так, и этак; где штопором приложится, где суконкой потрет. Чирк, чирк – и вроде как зверек получился. Ну, да. Ласка. Мордочка черная, как Люськина жизнь. А глаза – две огненно-красные бусинки клюквы. Здорово, конечно.

А то еще Дятлов иногда выносил из палатки старенькую гармонь и, примостившись на пеньке, задумчиво перебирал костяные клавиши. Случалось играл «Рябину», и Люська тихонечко подпевала ему.

– Лучина, – вставлял негромко Дятлов, когда Люська кончала петь.

– Что-что? – напрягала слух Дуванова.

Дятлов молчал и снова начинал играть. В холодном свете луны резкий очерк его лица казался еще резче… А уже в полночь, когда уходили спать, он все так же тихо ронял:

– Сивка-бурка, вещая каурка…

Люська недоуменно передергивала плечами. «Ненормальный какой-то. А играет – хорошо. Щипает душу…»

Поутру, как уже повелось, Люську разбудил дребезжащий звонок будильника. Пора вставать.

Ох и не хочется покидать теплый спальный мешок! Веки так и слипаются. Поспать бы еще. Минут десять хотя бы.

Люська нехотя вылезла из мешка. Протерла кулаком заспанные глаза и, не попадая ногой в штанину, чертыхаясь, стала одеваться.

У палатки кашлянули. «Кто бы это мог быть в такую рань?» – подумала Люська. А может, показалось, ей?

Возле палатки стояли Лузин, Абдурахман и Дятлов. Лица у всех – торжественные, просветленные. В руках у каждого – по свертку.

Первым заговорил Лузин.

– Люся! Поздравляем тебя с днем рождения! Желаем легких маршрутов, счастья в жизни. Сегодня у тебя – выходной. Ничего не надо варить, мы все сделаем сами. Еще раз поздравляю тебя! Прими от нас эти скромные подарки…

Люська машинально, все еще не совсем понимая, что происходит, взяла свертки… Господи, да сегодня же 1-е августа! Сегодня у нее день рождения. Ей сегодня стукнуло ровно двадцать пять лет… Как же это она забыла? Но Лузин, ребята – откуда они узнали? Забыла, дуреха. Замоталась вконец.

– Спасибо, Глеб Иваныч… Спасибо, парни… Спасибо вам… – смущенно бормотала Люська.

Она внесла свертки в палатку, развернула. Коричневый свитер с оленями на груди, цветастый платок, теплые варежки, вырезанные из дерева белки, лисицы, лебеди, розовые чайки… Последний раз ее поздравлял вот так дядя. Давно это было. Забывать даже стала о своем дне рождения.

Люська смотрела на подарки и чувствовала, как горло сжимает тугая спазма. Глаза завлажнели, по обветренному лицу мокро скользнула вниз крупная бусинка.

А потом у нее был разговор с Лузиным.

– Люся! Завтра прилетает к нам самолет. Как ты смотришь на то, если я тебя пошлю на девятимесячные курсы радиометристов? У нас в отряде нет геофизика, а измерять гамма-активность пород кому-то надо… Вот я и хочу тебя послать на учебу, а?

– Меня? А разве я… ведь я… – Люська удивленно-растерянно хлопала ресницами.

– А что? У тебя – десять классов. И неплохие оценки в аттестате… Закончишь курсы, поработаешь немного, а там – и в заочный нефтяной институт можно. Стаж будет, вне конкурса пойдешь… Ну, так как, Люся?

– Я…я согласна, Глеб Иваныч, согласна, – быстро закивала она, и сердце забилось так сильно, что стало трудно дышать.

– Но у меня, Люса, есть одно условие…

– Какое же? – выдавила чуть слышно.

– После окончания курсов ты должна вернуться в наш отряд. Людей в геологическом управлении не хватает – особенно геофизиков, радиометристов. Тебе будут сулить златые горы. Будут предлагать и Южную экспедицию, и Западную, и даже работу в городе. Но ты никого не слушай. Ты поедешь только к нам, добро? Даешь слово?

– Даю, Глеб Иваныч! – просияла Люська и зашлась румянцем.

– Спасибо.