Все глубже и глубже вламывался в смурные дебри Меюмской тайги отряд Лузина. Озер и болот становилось больше. Почти после каждого перехода резиновые лодки надо было клеить: коряги и осока полосовали днище, как бритва. Не давали роздыху комары и гнус. Диметилфталат давно кончился, впрочем, и дали его Лузину на базе немного – только полтора литра. Изорваннае о кусты накомарники уже не чинили, все равно это бесполезно. Лица у всех раздуло, обсыпало ранками. Вконец замучили людей проклятые насекомые. Спасу от них не было.

Отряд уходил все дальше на север. По гнилым, стреляющим гулкими пузырьками, усеянным красными лишаями мхов болотам, по глубоким марям. Через ручьи и увалы, через поваленные закустившиеся деревья. По озерам, рекам и речушкам. От одного забытого богом островка к другому…

Едва поставив палатку, Люська валилась, как подкошенная, на спальник. Не хотелось ни есть, ни раздеваться. Усталость свинцовым панцирем намертво припечатывала к земле. Ныли от ремней рюкзака плечи, болели ноги, поясница. А в ушах – гнусавые крики чаек, плеск воды и резкие, как удар хлыста, слова Лузина: «Не задерживаться! Пошли, пошли…»

Насилу стащив стопудовые сапожищи, Люська выливала из них воду и, размотав мокрые портянки, тоскливо глядела на распухшие, в красных волдырях ступни.

«Господи, для чего все это? – уткнувшись в спальный мешок, тихонечко подвывала Люська. Почему она, такая молодая и красивая, должна пропадать на этих болотах? – Почему должна выполнять эту адски тяжелую работу? Ведь она – женщина. Слабый пол…

Утерев грязным кулаком воспаленные глаза, Люська доставала из рюкзака таблетку стрептоцида. Растерев ее в порошок, посыпала волдыри на ступнях. И снова начинала выть…

А в это же время Абдурахман Сулейманов, Терехов и Лузин лежали в большой палатке. Абдурахман никак не мог привыкнуть к холодам. Днем было куда ни шло, а вот ночью или по утрам – валил снег. Небо оседало, с севера, со стороны Ледовитого океана дышало стынью… Абдурахман вспоминал свой родной кишлак, жаркое и круглое, как бубен, солнце. Ему чудился запах цветущего миндаля, шашлыка, политого уксусом, и вяленых дынь. Эх, поесть бы сейчас каурмы! А потом – выпить в чайхане пиалу-другую зеленого чая. Желательно самаркандского, сто двадцать пятый номер. Каждый день ячменный кофе, шайтан бы его побрал. Тошнит уже… А тут еще нелады по работе. Никаких признаков антиклинали. Может здесь и нефти-то нету? Зря, наверно, потащился он за Лузиным в Сибирь. Холодно. Сыро. Злые, как кобры, комары. Уехать теперь отсюда неудобно. Глеб-ага очень много сделал для него, Сулейманова. Пристало ли подводить Лузина? Людей и так не хватает…

Абдурахман тяжко вздыхал и переворачивался на другой бок. И снова перед глазами прокаленный веселым солнцем качался кишлак. Снова перед глазами был мангал с рубиновыми угольками, желтоватая лента арыка, золотистый сморщенный урюк, сладкий кишмиш… Словно все это – из другой жизни. Далекое, яркое, недоступное сейчас. И манящее, как изумрудный оазис в выжженной солнцем пустыне.

Печалился Абдурахман, скрипел зубами…

А вот Терехов более спокойно смотрел на вещи. В геологоразведке – он не первый год, ко многому попривык, притерся. Главное, что тут платят по-царски, хотя и не рай. В конце сезона получишь тугрики, потом – отпуск. Рестораны, девочки. Когда в кармане деньги – и на душе весело. Сразу чувствуешь себя, как хариус на глубине. Какая разница, где жить: в палатке или в городской квартире? И там и здесь есть свои плюсы, есть минусы.

Терехов привык не только к своей работе, но и к полевой жизни вообще. Он не превозносил ее, но и не считал, что она самая плохая. А тут еще и баба смазливая замаячила. Чем не город? Только не зевай.

Пожалуй, неуютнее всех чувствовал себя Лузин. Он понимал, что вот так сразу, в первый же полевой сезон, обнаружить антиклиналь наземной съемкой редко когда удается. Разве что, в сказке. Но ведь зацепиться же можно! А тут – никаких просветов. Глухо. Ну, а времячко-то – тик-так. Бежит окаянное. Вдобавок, даже после того, как удастся обнаружить признаки антиклинали, на ее оконтуривание геофизическими методами разведки уйдут годы. Как, например, у американцев… А вдруг он ошибается? Вдруг здесь действительно только газ? Нет, тут есть и большая нефть. Ошибок и неудач в его работе быть не должно.

Лузин больше всего беспокоился не за себя, не за то, что с ним будет дальше. Его тревожило другое. Если зацепиться за антиклиналь не удастся, – все дело могут прикрыть. Как это было уже в 1942 году. И тогда на Меюм окончательно поставят крест. Сам бог не поможет.

И без того длинный и худой, как хорей, Лузин сделался еще тоньше. Аппетит пропал, за день Лузин скуривал по две пачки вонючих махорочных сигарет «Ракета». Лицо закоптилось, стало спартански сухим и угрюмо-жестким.

«Я не имею права проигрывать, не имею… – твердил он себе.

В тот день рыть шурфы и описывать литологию не случилось. Сухих островков не было, озера, мари и болота поочередно сменяли друг друга. Серая хмарь прочно запеленала небо. Гвоздил, почти без передыху, мелкий стылый дождь вперемешку со снегом.

Люди вымокли, зубы у всех выбивали чечетку, но разводить костер и сушиться было негде. Наскоро перекусив свиной тушенкой и цвелыми галетами «Геолог», двинулись дальше.

Тяжело груженые резиновые лодки медленно плыли по черной воде… В полдень дождь унялся, подул резкий западный ветер. «Кев-вот-пыг» – Сын Ветров Урала, так называют его манси. Исчезли чайки. Лузин знал, что уж если затрубил «Кев-вот-пыг» – лучше всего где-то схорониться, переждать покуда все стихнет. Но где? Со всех сторон вода.

Ветер гнал по озеру мутную гривастую волну. Лодки захлестывало.

– Всем надеть спасательные нагрудники! – громко сказал Лузин.

Абдурахман бросив весло, достал пенопластовый нагрудник и подсел к Люське.

– Ну-ка, Дуванова, подними, пожалуйста, руки.

Люська покорно выполнила. Лицо у нее было синим, как баклажан, а губы – землистыми.

– Ты чего дрожишь, Дуванова?

– Х-холодно… и б-боязно. Буря ведь…

– Чу… Разве это буря? Ишак смеяться будет. Вот у нас на Каспии, там буря! Высота волны – в две буровые вышки! А тут – метр! Ерунда… – Абдурахман, широко расставив ноги, ловко накинул Люське на голову верхнюю лямку нагрудника, завязал на спине две нижние. Потом точно такой же пенопластовый нагрудник он приладил к своей длинной шее.

Лузин и Терехов, плывшие на первой лодке, сделали то же самое.

– Труба дело, начальник. Берега не видно! – прохрипел Терехов.

Озеро грозно клокотало, бурлило. Высокие кипенные валы с разгону врезались в лодку, перелетали через низкие круглые борта, обрушивая на пол и резиновые сиденья потоки студеной мутно-зеленой воды. Лузин взял котелок и стал вычерпывать воду за борт.

Лодку мотало уже так, что трудно было устоять на ногах. При каждом порыве ветра она кренилась. Люська и Абдурахман, став на колени, прикладывались веслами, что было сил. Люська уже не чувствовала рук. Она машинально двигала веслом. Перед глазами что-то прыгало, журчало, вызванивало. Широко распахнутыми губами Люська хватала воздух. Он был соленый и тугой. Он, казалось, совсем не содержал кислорода. Распирал грудь и не приносил облегчения. А по озеру ходили на дыбах фиолетовые волны, темный треух неба опускался все ниже и ниже…

Время от времени Абдурахман бросал весло и, схватив кожаное туркменское ведро принимался, так же как и Лузин, вычерпывать за борт воду.

«Что же дальше будет? Выдержим ли?» – пронеслось у Люськи.

А ветер подвывал все шибче, слизывал с волн патлатые шевелюры…

Лодку дернуло. Люська отлетела к передку и больно приложилась щекой к лежащему в углу рюкзаку. Из носа что-то закапало. Она провела мокрой ладонью: кровь. Захолодило под сердцем. Люська всхлипнула и сжалась в комок.

Абдурахман быстро подсел к ней, ощупал взглядом с головы до ног.

– Бывает и хуже. Ничего, Люсенька, ничего…

– А если… если лодка перекинется, Абдурахман? Мы же не доберемся до берега! Потонем! Нагрудники не помогут! Потонем, как пить дать!

Абдурахман протянул Люське весло, схватил свое.

– Давай, гыз[5], давай!.. Каков штормик-то, а? Ягши! Ничего… Два раза не умирать…

– Брось эти идиотские шуточки!

– А что же делать, Дюся? Плакать? Рыдать?! – Глаза у Абдурахмана узкие, быстрые. Белки воспалены, в красной паутине. – Тонут, в основном, почему, а? От страха, Люся!

– Хочешь сказать, что ты не боишься?

– Боюсь. Ну и что? Бояться можно по-разному… Глянь, вон, как Глеб-ага гребет!

Люська метнула взгляд на переднюю лодку. Лузин и Терехов натужно частили веслами.

– Не дрейфь, Люся! Не дрейфь, гыз!

Верх-вниз, вверх-вниз… Шшурх, шшурх… Одно ведро… восемь… двенадцать… Когда же будет конец этой воде?… Шшурх, шшурх… Вверх-вниз, вверх-вниз… Беснующийся ад. Волна за волной… Проклятые сибирские ванны! Только успевай хвататься руками за борт. Швыряет, как мячик. Видимость – метров пятьдесят. А дальше – ревущие белые султаны. Кипенные жгуты. Серые космы туч. Зловещий свист. Гул.

Люська выплюнула тонкой струйкой попавшую в рот противную воду. Нет, никто не придет к ним на помощь! В такую погоду хороший хозяин и собаку не пустит. Пропадут они, пропадут ни за грош! И зачем она только пошла в геологоразведку?!

Ветер стегал по лицу, выжигал из глаз слезы.

Люська почувствовала вдруг сильную тошноту. Ребра распирало, к горлу подкатил гадкий ком. Набух: ни дохнуть, ни выдохнуть. Она уцепилась обеими руками за сиденье и стала блевать. Но это облегчения не принесло, напротив, ее замутило пуще прежнего. Хотелось расширить горло, вывернуть весь желудок…

– Ишь, как тебя подпирает… – выдавил сочувственно Абдурахман. – Вроде тут и не море, а морская болезнь есть…

Уже не было моченьки вычерпывать ведром воду. Перед глазами метались по кругу сизые загривки волн. Лодку то резко подбрасывало вверх, несло куда-то вбок, и Люська чувствовала под ложечкой жуткую легкость; то лодка проваливалась в яму, Люську припечатывало к корме, кидало по скользкому, как рыбья чешуя, полу к передку, где ее подхватывал Абдурахман.

А гривастые валы дыбились, бунтовали. Все окрест стонало, ухало, вызванивало.

Абдурахман шваркал кожаным ведром, утирал лицо – и говорил, говорил… То ли себя успокаивал, то ли Люську.

– Это что, разве шторм? Балла три, не больше. Вот на Каспии – там и вправду штормы, шайтан бы их побрал. Высота волн – три буровых! А это что? Вода в корыте пенится. Не робей, Люся! Выдержим! Балла три, не больше…

Люська чувствовала, что силы уходят от нее. Даже холод не так стал донимать. Она уже не прижималась всем телом к полу, когда налетала очередная волна, не защищала рукой лицо от брызг и водяной пыли. Ею овладело странное безразличие. Коль суждено окочуриться – ничего не изменишь. Какая разница когда: в двадцать пять лет или в семьдесят? Рыдать и мучиться никто не будет. Некому рыдать и мучиться. Одна она на этом свете.

Сидящий в передней лодке Терехов вытянул шею и застыл.

– Земля! Земля-а-а!! – Шурфовщик, ощерив рот, тыкал веслом перед собою.

Впереди, метрах в ста, сквозь сизые сгустки тумана отчетливо проступала узкая лента прибрежного песка и две корявые лиственницы…