Плывут дни. Неумолимо отсчитывает свое время календарь. Дни наматывают недели, недели складываются в месяцы, а месяцы – в годы…

В один из ветреных прохладных дней середины июня в конференц-зале Таежноградского геологического управления состоялось совещание полевиков. По этому случаю буфет на первом этаже открылся не в двенадцать часов дня, как повелось уже, а в девять утра. Были тут ароматные греческие апельсины, румяные помидоры, малосольный муксун, матово-лиловые гроздья винограда, лоснящийся жиром балык. Все было необычно, не так, как всегда. И даже буфетчица Клава – дородная бабенка с крупной, что твой орех, бородавкой на щеке – нацепила новенький кокошник и размалевала губы импортной помадой.

Но наибольшей неожиданностью было, пожалуй, бутылочное пиво. Сам факт появления в продаже пива где-нибудь, скажем, в Рязани или в Вологде – дело вполне обычное. А вот в Таежнограде пиво – наиболее дефицитный напиток. Когда оно появлялось в городе (а это происходило один раз в месяц), в магазинах соскакивали с петель окованные железом двери, а в ларьках звякали вышибленные в давке локтями стекла. И как бы подводя черту по этому вопросу и одновременно подливая масла в огонь, на желтой стене центрального гастронома города висел большой щит с броской красочной надписью: «Пейте «Жигулевское» пиво! Оно содержит витамины «В₁» и «В₂», хорошо утоляет жажду.»

Полевики, приехавшие на совещание в геологическое управление, были приятно удивлены. Нигде в городе нет пива, а тут – есть. Не говоря уже об апельсинах, винограде. Вот что значит нефть!

И от сознания собственного достоинства, от сознания своего превосходства перед прочими отраслями производства (как-то: тяжелой индустрией, парфюмерной промышленностью, химической), процветание которых в городе зависело прежде всего от нефти, геологи ходили гоголем.

Просторный, на восемьсот мест, конференц-зал был битком набит. На совещании присутствовали не только полевики, но и почти весь аппарат геологического управления. Все – от мелких сошек до тузов – понимали: будущее города, области, края – определяется «черным золотом». Надо во что бы то ни стало застолбить мощный продуктивный пласт. От слов и обещаний пора переходить к делу.

До начала совещания оставалось еще минут десять. Вестибюль гудел, как тайга перед грозой. Люди переговаривались вполголоса, громко доказывали что-то друг другу, хмурили брови, смеялись. За излишне резкими движениями, сосредоточенными взглядами и плохо скрываемой возбужденностью чувствовалась нервная обстановка.

Полевиков в этой пестрой, галдящей толпе можно было узнать сразу. Загорелые бородатые лица, прожженные у костров штормовки, заскорузлые геологические сапоги с ремешками. Некоторые решили показать, что и в поле не лыком шиты: тщательно отглаженные в гостинице костюмы, белоснежные сорочки, надраенные до зеркального блеска штиблеты. Но разве угонишься за проказницей-модой? Откуда тебе, пробывшему круглый год в тайге, знать, что сегодня галстуки-шнурки уже анахронизм? Остается только махнуть рукой на все и ловить на себе снисходительные взгляды щеголей геологического управления. Те одеты по последней моде: яркие широкие галстуки, длинные пиджаки, умеренно узкие брюки. Короли.

Прибыл на совещание и Лузин. Откровенно говоря, ехать в город он не хотел – теряется ведь несколько дней. Он всегда скептически относился к всякого рода заседаниям, собраниям, дебатам. Проку от всего этого на копейку, а шуму – на месяц. Пусть уж лучше едет в Таежноград начальник экспедиции Свиридов.

Но странное дело: сидящий в городе Дусов словно чувствовал, что именно хочет сделать Лузин. Шестое чувство, наверно. Биотоки. Главный инженер управления одну за другой, как ракеты, запустил три радиограммы: прибыть должен только Лузин и никто другой.

Глеб выругался в сердцах. Свои устоявшиеся взгляды на жизнь он редко когда изменял. Но вот прикатил из Меюмска Турута и привез новости. По каким-то одному ему известным каналам буровик дознался, что на повестку дня предстоящего в городе совещания снова выносится вопрос о целесообразности поисков «черного золота» на Меюме. Южный бассейн затмил все – там ударили новые нефтяные фонтаны. Опять битва на Куликовом поле. Сладу нет.

И Лузин поехал. Едва появившись в геологическом управлении, он сразу же направился не к Дусову, а к завбуру Николаю Максимовичу Комлеву, которого все называли «Хоттабыч». Комлев был в числе тех двух смельчаков (второй – Турута), кто открыто поддержал Лузина в 1942-м году, когда тот по собственному почину начал бурить скважины на Меюмских планшетах. «Хоттабычу» стукнуло недавно семьдесят пять, но по осанке и энергии он мог дать фору кое-кому из сорокалетних. Каждый год, 31 декабря, он приходил в черной бурке и папахе на праздник елки в геологическое управление, танцевал и, опростав граненый стакан шампанского (пили по извечному обычаю геологов-полевиков только из стаканов), громогласно заявлял: «В следующем году – ускоренным наметом на пенсию. Точка».

Но проходил год, и все повторялось сызнова и в той же последовательности.

Старик одним из первых узнавал все новости из высших сфер – в министерстве работал его родной брат. Котировался «Хоттабыч» высоко; в геологическом управлении его не только ценили, но и побаивались – за крутой нрав и удачу. Никто лучше него не знал буровые станки и турбобуры. Никто лучше него не играл в городки. И, наконец, он был единственный на весь Таежноград человек, которому сам Сергей Лазо вручил в свое время позолоченную саблю с выгравированной на ней изящной надписью: «Красному командиру Комлеву Н. М. от Реввоенсовета Забайкальского фронта.»

Вот к такому человеку и заглянул перед «боем» Лузин.

«Хоттабыч» встретил его холодно.

– Слишком много ты обещаний давал, красен молодец. Не пора ли их выполнять? Где нефть? Ась? Не слышу?

– Пока нету, Николай Максимыч, – виновато развел руками Лузин и улыбнулся: старик ему всегда нравился, даже когда ругал.

– Чего лыбишься – рот до ушей? Плакать надо. – «Хоттабыч» пожевал дряблыми губами, поправил вставную челюсть. – Что дальше-то думаешь делать, а? Они же тебя сегодня разденут и побреют. Газ тебя не спасет, не думай.

– А я и не думаю, Николай Максимыч, – обезоруживающе-смиренно произнес Глеб.

– Вот и хорошо. Учти, геологический хурал и техсовет настроены очень агрессивно. Вдобавок, сверху есть директива, понимаешь?

– Вот как…

«Хоттабыч» нахмурился:

– К сожалению… А коль есть директива, то Минаев в лепешку разобьется, а выполнит ее. Службист старой гвардии! Фантазию не признает. Во всем любит четкость и ясность. Ну, а Дусов…

– Что же Дусов?

– Тот – хитрее, тоньше. Тот может крутить и вашим и нашим. Но вот сегодня, думаю, Генка будет против тебя…

– Я это чувствую, Николай Максимыч. Только нефть на Меюме все равно есть. Есть – и все! – У Лузина взгорбатились желваки.

– Где именно она есть? Первую антиклиналь ты вдоль и поперек продырявил скважинами. А нефтью там и не пахнет. Не личит так. Двадцать шесть миллионов рубчиков ухлопал! Это тебе не шуточки!

– Но есть еще вторая антиклиналь… – Лузин медленно опустился в кресло, вздохнул. Ему нужен был союзник. И не какой-нибудь там хлюст, а человек толковый, влиятельный. Нужен он был ему сегодня. Позарез. Иначе всему конец. На совещании его сомнут. Спасти дело могла только нефть. А ее не было. Потому и надо искать обходные маневры. Не припоздниться.

– Первая антиклиналь действительно оказалась пустой. Ну и что?… Нету там коллекторов. Да и тектоника не та, не под нефть. Мерзлота спутала все карты…

– А зачем же ты раструбил на весь Союз, что там будет «черное золото»? Зачем давал обещания? Плати теперь ясак! – горячился «Хоттабыч».

– Это не я раструбил, а газетчики. Ну, а интервью… – Лузин посмутнел, – интервью им давал Свиридов…

– Удружил же он тебе… А теперь – ни мычит, ни телится. Приутих, в кусты ушел… Эх, попадись он мне под горячую руку…

– Свиридов, Николай Максимыч, – действительно человек самолюбивый, заносчивый даже, но работать с ним можно. Он умеет комбинировать, выбивать нужные вещи. Нюх у него по этой части, – возразил вяло Лузин.

– Вот и пожинай теперь плоды его комбинаций… Пожинай, красен молодец!

Лузин молчал. Конечно, «Хоттабыч» кое в чем был прав. Свиридов давал интервью слетевшийся на Меюм, как пчелы на сахар, журналистам не только от своего имени, но и от имени главного геолога экспедиции. Он, Лузин, разрешил это делать. Он всячески избегал представителей прессы. Не по душе была вся эта возня с записями на магнитофон, фотографированием, бесконечными «а почему?» – «а зачем?» – «а как вы считаете?». Свиридов сообщил газетчикам даже точные запасы нефти на первой антиклинали, ее химический состав, содержание серы в ней. Жук. Прагматик. Но зато была и польза от таких интервью, от всей этой трескотни – дали новое оборудование, переносные сейсмостанции, высокоточные гравиметры. Реклама в конце концов помогла. Так что здесь – палка о двух концах. Неизвестно, что хуже.

– Кто из крупных шишек будет на совещании?

– Вчера из Ленинграда прилетел Назаров…

– Ого! Тяжелую артиллерию подтягивают… Ну-ну… А Морев тут?

– Да. Я уже беседовал с ним.

– Уже легче, – повеселел Лузин.

– Почему?

– А потому, что вы – мой союзник, Николай Максимыч. Разве не так?

«Хоттабыч» криво усмехнулся и, достав из ящика стола коробку леденцов, отсчитал три штуки и кинул в рот. Он бросил курить пять лет назад, и сейчас три леденца были эквивалентны одной папиросе. Вчера «Хоттабыч» разговаривал по телефону с братом. Положение Лузина было незавидным: слишком много денег съел Меюм, а результаты – никудышние. Газ не может восполнить затраты. У всех на устах были слова «Южный бассейн», «Панарин». Оттуда, – с юга, – как из пушки, салютовавшей разноцветьем ракет, летели радостные, будоражащие вести.

– Значит ты, Глеб, думаешь, что я тебя поддержу?

– Не сомневаюсь в этом. Ведь вы, Николай Максимыч, верите в Меюмскую нефть больше даже, чем я.

– Самоуверенный ты человек. Хват! Авантюрист! Хочешь, чтобы старик Комлев сделал себе харакири в семьдесят пять лет, да? Покорнейше благодарю! – «Хоттабыч» вытащил часы на цепочке, вздохнул. – Ладно, потолковали немного – и будя. Пора в конференц-зал.

Лузин кивнул и молча двинулся к двери. Положение – куда хуже. Епихин не приехал. Неужто и он уже против? А может, выжидает? Ничего, выдюжим. Лишь бы не забрали буровые станки. Больше всего, конечно, Лузина тревожило то, что не было Епихина. Ведь тот его поддерживал все эти последние годы…

Совещание открыл Дусов – он же и председательствовал.

– Товарищи! – деловито начал главный инженер. – Сегодня на повестке дня у нас один вопрос: «О целесообразности дальнейших поисков нефти на Меюме». Но прежде, чем развернуть дебаты, мне бы хотелось сообщить вам очень приятную новость… Позавчера в Южном бассейне сразу шесть скважин дали нефть! – Дусов улыбнулся, обвел ликующим взглядом зал. – Это очень большое событие, товарищи. Оч-чень большое! Причем, по сравнению с первыми тремя скважинами семилетней давности – дебит этих последних, шести, заметно вырос. Одним словом, все идет по восходящей, товарищи! Вот-вот должна быть большая нафть! Мы на пороге знаменательных событий, дорогие друзья!!

Зал громыхнул аплодисментами, забурлил. Звонко ударили возгласы: «Да здравствует Южная нефть Сибири!», «Нефтяникам Южного бассейна – гип-гип – ура!», «Салют геофизикам!», «Браво, Дусов!».

Лузин сидел в первом ряду и рассеянно хлопал ладонями. С тем, что происходило в Южном бассейне, – он был знаком, и поэтому сообщение Дусова не явилось для него неожиданностью. По его расчетам большой нефти на юге не должно быть. Но сейчас он понимая и другое (это, как раз, и удручало его больше всего): на Меюме за последние семь лет разведки ни одна из многочисленных скважин не подсекла продуктивный пласт. А вот в Южном бассейне нефть не только найдена, но и каждый год появляются все новые и новые обнадеживающие – так, по крайней мере, Дусов и иже с ним считают, – результаты. Попробуй, скажи теперь, что нефти там – кот наплакал и больше, чем нашли, – не будет. Засмеют. Смахнут, как майского жука с кленового листка. Хуже всего, когда веришь, чувствуешь, что прав, – а на поверку получается пшик. Пакостно на душе.

Дусов жестом пригласил выступить сидящего в президиуме начальника Южной экспедиции Панарина. Тот раскрыл лежащий на коленях новенький портфель и, вытащив две больших, наполненных черной жидкостью колбы, затрусил к трибуне.

– Вот она, наша нефть! – Панарин поднял колбы высоко над головой, улыбнулся в пышные бульбовские усы. Говорил он густым, словно из буровой трубы идущим голосом, заметно шепелявя. – Хочу, товарищи, шказать вот что. В нашей Южной экшпедичии подобралишь очень хорошие люди. Как жа прошлый год, так и жа первое полугодие нынешнего вше наши поишковые партии перевыполнили план. На вышоте было и научное руководштво экшпедичией шо штороны нашего уважаемого Геннадия Михалыча. Наштроение у вшех шейчаш боевое. Думаю, что еще не раж покажу вам колбы ш Южной нефтью Шибири. Будут хорошие подарки! И шкоро. Очень шкоро, товарищи!

В задних рядах тонко взвился шумок, перекинулся просмоленным басом на середину:

– Давай, Семеныч! С удовольствием примем…

– В яблочко, Панарин! Так держать!

– Молодцом!

И пошел, пошел гулять по залу одобрительно-волнующий гомон. Частил, захлебывался. То утихал, то снова густо стелился.

Расточая во все стороны лучистые хитроватые улыбки: знай, мол, наших! – начальник Южной экспедиции под ядреные аплодисменты сошел с трибуны и уселся, как падишах, на свое прежнее место.

«Ловко придумано, – хмыкнул Лузин. – После такой артподготовки полдела сработано. Хоть бери да и выкидывай белый флаг. Ну, нет, Гена, ты меня плохо знаешь…»

Лузин поискал глазами Морева. Тот сидел справа от него – через пять человек, – рядом с Комлевым. Лицо у секретаря райкома было сосредоточенное, хмурое даже. Почувствовав, что на него смотрят, Морев быстро повернулся и, встретившись с взглядом Лузина, подмигнул.

«То же мне, утешитель…» – качнулся Глеб.

– А теперь, уважаемые товарищи, – снова поднялся Дусов, – после столь приятных речей, позвольте перейти к нашему главному вопросу. О положении дел в Меюмской экспедиции нам поведает ее главный геолог Глеб Иваныч Лузин. Прошу.

Глеб сграбастал задубевшими пальцами папку и двинулся к трибуне. Когда проходил мимо президиума, поймал на себе взгляды Дусова и Назарова. В чуть прищуренных глазах главного инженера плавала усмешка. Назаров смотрел с любопытством, как бы оценивая, на что способен Лузин. Раскормленный дядя в золотом пенсне. В 1942-м году носил простые очки… Чего же они все ждут от меня? Покаяния? Срывов? Спокойно, Глеб. Без мандража.

– Сколько минут дадим докладчику? – Дусов скользнул вопросительным взглядом по залу.

– Двадцать минут.

– Да вы что? Мало это!

– Полчаса…

– Не успеет! Вопрос сложный…

И тут, не давая Лузину роздыху, поднялся сидящий рядом с Назаровым Минаев.

– Я думаю, товарищи, что тридцати минут Глебу Иванычу вполне хватит. Человек он деловой и привык сразу брать быка за рога.

«Иронизируете, Гавриил Захарыч, – усмехнулся мысленно Лузин. – Хотите выбить меня из колеи? К подобным осиным уколам я давно уже привык. Выработался иммунитет…»

– Гавриил Захарыч, как всегда, прав. Тридцати минут мне действительно вполне хватит. – Лузин раскрыл папку и полистал доклад. Ну, что ж, поехали.

Он поднял голову, смотрел на сидящих в зале людей… Морев, Комлев… Главный геофизик геологического управления Епифанцев… Старший топограф Мишин… Экономисты, буровики, геоморфологи… На лицах этих людей – ожидание, чуть заметная насмешка, грусть. Равнодушных, пожалуй, нет. Это уже хорошо. Есть противники и сторонники. Последних мало. Но они есть.

Лузин глубоко раздул легочные мехи, нарочито шумно вытолкнул изо рта воздух (Минаев ведь не любит вольностей!) – и стал говорить.

В застойной тишине зала он рассказывал о том, что сделано на Меюмском участке за последние семь лет. Рассказывал о тектонических структурах, геологических свитах и горизонтах. О результатах аэромагниторазведки, гравиметрии, сейсмики. Сыпал цифрами, цитировал Губкина…

– Таким образом, – закончил Лузин, – промышленное «черное золото» на Меюме пока не обнаружено. Найден только газ. Но я верю, что на второй антиклинали есть и большая нефть. Она есть, понимаете?! Подтверждением тому – обильные маслянистые пятна в ручье «Мангбада наро», на которые впервые обратил внимание товарищ Янгуй-ики Мавлинов. Вывод отсюда только один – разведку нужно продолжать! – Лузин сложил бумаги, медленно завязал папку. Руки слегка дрожали.

Аплодисментов не было. Дыбилась томительная тишина.

– Вопросы к докладчику есть? – обратился к присутствующим Дусов.

Поднял широкопалую ручищу Епифанцев.

– Сколько же скважин вы думаете еще пробурить, Глеб Иваныч? Я имею в виду, разумеется, вторую антиклиналь.

– Сейчас это сказать трудно, – повел плечом Лузин. – Все зависит от количества станков, погоды и… господа бога, наверно…

Епифанцев нахмурился и покачал бритым черепом. Хороший командир должен всегда смотреть вперед. А тут, что? Коль есть у человека сомнения, значит он в чем-то неуверен. Да и шутки сейчас ни к месту. Мальчишество. Позерство.

В третьем ряду вынырнула суперхимическая блондинка палеонтолог Смирнитская. Тщательно напудренный носик, длинные, как хвост у ласточки, приклеенные ресницы.

– Ваша убежденность, Глеб Иваныч, что на Меюме есть большая нефть, – похвальна… Но что будет, если мы, как это уже было раньше, вложим в детальную разведку второй антиклинали миллионы, – а нефти там не найдем?

– Мы найдем там нефть, Лидия Алексеевна. Обязательно найдем!

– Точно так же, как и на первой антиклинали, да? – дернула лакированные губки Смирнитская.

Лузин сжал до хруста в пальцах папку, с трудом утишил готовую выплеснуться злость.

– Геологическая разведка – это не таблица умножения. От неудач никто не застрахован.

Смирнитская села и все с той же язвительной улыбочкой на сметанно-белом личике зашептала что-то своему соседу справа.

– Еще вопросы к докладчику есть? – проутюжил сощуренными глазами зал Дусов. – Нету, да? Спасибо, Глеб Иваныч. Вы свободны.

Лузин пошел на свое место. Дусов наклонился к Минаеву, потом – к Назарову. Видать, советовался о чем-то с ними.

– Переходим к прениям… Кто желает выступить? – снова подал голос Дусов.

Лузин заерзал на стуле, царапал неторопливым взглядом Морева и Комлева. Те сидели, не шелохнувшись. Неужто им нечего сказать? А может, бояться? Выжидают? Кому охота наживать себе врагов в министерстве…

– Начну, если разрешите, я… – Минаев встал и поправил галстук. – Только что мы выслушали пространный доклад главного геолога Меюмской экспедиции. Все было в этом докладе. Внушительные цифры погонного метража бурения, красивые геологические термины, латинские названия моллюсков. Даже цитаты академика Губкина привел наш уважаемый Глеб Иваныч. Он, между прочим, любит это делать… Но, – тут Минаев сделал многозначительную паузу, – резонно заметить: зачем же ссылаться на авторитеты, когда сам дал промашку? Только для того чтобы затушевать свои собственные ошибки? Вот, мол, смотрите, люди добрые, Губкин ведь тоже говорил, что нефть на Меюме должна быть… – Минаев переплел перед собою пальцы рук и постучал сдвоенным кулачищем по столу. – На разведку первой антиклинали ушли десятки миллионов рублей. И все оказалось впустую. Теперь же Глеб Иваныч предлагает нам новую авантюру. Нет уж, довольно! Хватит разбазаривать государственные денежки. Предлагаю, не откладывая дела в долгий ящик, этим же летом перебазировать Меюмскую экспедицию – в полном составе – в Южный бассейн. Именно с этим районом связаны теперь все наши надежды! Там, и только там мы найдем большою нефть… И еще. Час назад я разговаривал с Москвой. Принято решение форсировать составление рабочих чертежей по строительству ГЭС на Оби. Отсюда – делайте выводы.

В зале зашумели.

– Конец Меюму!

– Затопят, как пить дать!

– Сколько леса погибнет…

– Если бы нефть…

После Минаева выступили Дусов, Епифанцев, экономист Палийчук, петрограф Савельева. Все они поддержали начальника производственного отдела министерства: Меюмскую экспедицию действительно надо перебросить на юг Сибири. Ставку следует делать только на Южный бассейн. Там все подкрепляется конкретными результатами. А коль есть проявления нефти – будет не сегодня-завтра и большая нефть. Там все прочно, ясно. Без сучка и задоринки.

Лузин прилип застывшим взглядом к какому-то плакату на стене. Он чувствовал, что если выступит сейчас вторично, – сорвется. Все было напряжено до предела. Коленки неприятно вздрагивали, уши горели.

Защищаться было нечем. Не было контрдоводов. Он выложил все. А Комлев боится. Факт. Не решается старик выступить.

И вот здесь-то попросил слова Морев. «Что он может? Он ведь не геолог, его голос в этой аудитории не имеет веса», – тоскливо подумал Лузин.

– Товарищи! Я совершенно не согласен с теми, кто сейчас здесь выступал. Нельзя бросаться из одной крайности в другую. Это будет не по государственному. То, что угольная фация по мере движения от Урала вглубь Западной Сибири может смениться нефтяной, никто, по-моему не оспаривает, поскольку уголь и нефть – одного и того же генезиса. И уголь действительно перешел в нефть – об этом свидетельствуют выходы «черного золота» на Меюме, о которых говорил уже Глеб Иванович Лузин… – Морев помолчал секунду-другую, бросил взгляд на Назарова: тот что-то писал в блокноте. – Мы знаем, товарищи, что там, где был раньше материк, скальные породы, – нефти нет. Но Глеб Иванович получил данные, которые ставят под сомнение существование древнего материка Кедровия. Скальные породы, которые, вскрыты скважинами на небольшой глубине, принесены, очевидно, ледником в период древнего оледенения. Это подтверждается, в частности, тем, что на скальных породах есть царапины, штриховка, щербинки, которые возникли в результате перемещения ледника, в результате длительного трения о что-то твердое. Вдобавок ко всему, под скальными породами местами залегают песчаники, алевролиты, аргиллиты, – то есть те породы, в которых вполне может накапливаться нефть… – Морев нервно потер подбородок. – Одним словом, надо продолжать искать нефть на Меюме. Я лично верю Глебу Ивановичу Лузину, сам кое в чем разобрался. Большая нефть на Меюме есть! Должна быть там большая нефть, товарищи…

«А ведь неплохо выступил! Совсем неплохо… Нашим языком говорил, геологическим. Молодец секретарь!» – подумал с теплотой о Мореве Лузин.

Не успел Морев сойти с трибуны, как зашевелился Назаров. Дусов тотчас же предоставил ему слово. Профессор вежливо поблагодарил и медленно-величаво подплыл к трибуне. Все так же, не спеша, снял золотое пенсне, протер стекла белоснежным платком. Сдул невидимую пылинку на костюме. Именно эта его неторопливость, спокойствие и производили должное действие. Подобное может позволить себе только человек умный, независимый. И с положением.

– Я буду краток, уважаемые коллеги, – мягким приятным голосом прожурчал Анатолий Григорьевич Назаров. – Свое мнение о перспективах нефтеносности Меюмского региона я неоднократно высказывал в печати. Большой нефти на Меюме нет и никогда не было. Глеб Иваныч Лузин не ошибся только в отношении горючего газа. Да, на Меюмской площади действительно открыто крупное месторождение метана. Это большое событие, я согласен. Но ведь разговор сейчас, коллеги, идет о нефти. И то, что некоторые считают: раз есть газ, значит обязательно будет и большая нефть – неверно. Я мог бы привести много примеров из нашей и зарубежной практики, показывающих, что здесь не так все просто. Но – не буду, ценю ваше и свое время… – Назаров прервался, поглядел на свои холеные пальцы. Говорил он ровным четким голосом уверенного в себе человека. Попробуй, потягайся с таким. Бесполезно! – Я полностью разделяю мнение Гавриила Захарыча. Главную ставку мы должны делать на Южный бассейн. В будущем это – нефтяная Мекка, «третье Баку»… Что же касается концепции Глеба Иваныча Лузина, – то она не только ошибочна, но и вредна. Да-да, именно вредна! Наличие нефти в песчаниках я допускаю, но вот в аргиллитах – извините! Аргиллит – это плотная глинистая порода. Нефти там быть не может. Там нет пор. Это – азбука. Аксиома. Видимо, Глеб Иваныч решил сделать переворот в нефтяной геологии. – Назаров сморщил в усмешке розовые губы. – Ну-ну… Ему, как говорится, – и карты в руки. В нашей стране в большую науку для всех открыты двери. Волнует меня другое: за подобные перевороты расплачиваться чаще всего приходится государству. И слишком дорогой ценой. Как это было уже на первой антиклинали Меюма… Петр Антонович Шатков очень убедительно доказал, что на этой площади существовал когда-то древний материк Кедровия. Сейчас вот Глеб Иваныч Лузин заявил, а Василий Николаевич Морев вторит ему, что Кедровии, дескать, не было… – Назаров снова усмехнулся, покачал головой. – Это, конечно, очень хорошо, что наш уважаемый секретарь райкома – горняк и разбирается в геологии. Но дело здесь вот в чем… Мы с Петром Антоновичем тоже бурили в свое время скважины на Меюме. И тоже получали изредка образцы скальных пород со штриховкой. Однако гораздо больше встречалось образцов без штриховки! Уместно задать вопрос: а как вы объясните присутствие именно таких пород на Меюме, а? И другое. Очень много скважин было, где никаких песчаников или алевролитов мы не подсекли. Были только скальные породы – и все. Именно так обстояло дело… Вот все, что я хотел вам сказать, коллеги. Позвольте на этом закончить. Благодарю за внимание.

Провожаемый долгими уважительными взглядами, Назаров степенно удалился на свое место. Ему одобрительно-торопливо хлопал Дусов, Минаев, хлопали люди в зале.

Лузин до боли стиснул липкими ладонями колени. Да-а, преподносить Назаров умеет. Кое-какие детали опустит, кое-что «забудет». Это было и тогда – в 1942-м, – это у него есть и сейчас.

– Полагаю, товарищи, что нам пора закругляться. Вопрос, по-моему, ясен… – Дусов постучал карандашом по столу.

– Нет, закругляться еще рано… – ''Хоттабыч» быстро встал и с несвойственной для его возраста резвостью устремился к трибуне.

– Ну, что ж, послушаем еще нашего многоуважаемого Николая Максимыча. Пожалуйста, прошу… – после некоторого замешательства сказал мягко-уступчиво Дусов.

Лузин вытянул шею. «Тяжело будет старику», – полоснула мысль.

«Хоттабыч» оперся ладонями о трибуну. Лицо у него было хмурое, злое. На лацкане пиджака огненно поблескивал орден Трудового Красного Знамени.

– В отличие от профессора, – «Хоттабыч» задиристо кивнул в сторону Назарова, – говорить кратко и вежливо я не умею. Не обучен. Другому учили нас в гражданскую войну и на рабфаке. Так что, ежели что будет не так, – прошу не обижаться…

– Давай, Максимыч! Не робей!

– Смелее, «Хоттабыч»…

Комлев успокаивающе поднял длинную сухую руку в синем прожилье:

– Подбадривать меня не надо. В своей жизни я насмотрелся всякого.

Смутить Комлева трудно. Перейду к делу… Слушал я вот речь достопочтенного профессора и диву давался, мягко говоря. Почему же все-таки концепция Лузина ошибочна и вредна, позвольте вас спросить, Анатолий Юрьевич? Только потому, что до сих пор в аргиллитах нефти не находили? Но это же – не доказательство. Я диссертаций, дражайший профессор, не защищал. Но твердо знаю одно: чтобы открыть в Западной Сибири месторождение нефти, идти проторенными дорожками нельзя. Гипотеза Лузина имеет право на существование. Более того, в большую нефть Меюма я верю давно и непоколебимо. Она есть! – «Хоттабыч» отпил воды из стакана. – Позиция товарищей Минаева, Дусова, Епифанцева, Смирнитской – мне тоже не нравится. Но больше всего, конечно, меня задело выступление Анатолия Юрьевича. Хотелось бы напомнить уважаемому профессору кое-что… Раньше полагали, что нефти на большой глубине быть не может. Тех, кто говорил обратное, считали невеждами, круглыми идиотами. Но когда Мирчинк и Баба-Заде получили на Апшероне нефть с глубины три тысячи метров, этот вопрос тотчас же был снят с повестки дня. То же самое можно сказать и в отношении возраста коллекторов нефти…

– Ну, а что именно можно сказать, что именно? – заинтересованно-снисходительно улыбнулся Назаров, повернувшись вполоборота к «Хоттабычу».

– А я скажу в свое время, скажу. Не лезьте поперед батьки в пекло, – поморщился Комлев, – Я вас слушал, не перебивая. Теперь извольте выслушать и вы меня… Совсем еще недавно в науке господствовало мнение, что нефти в древних породах нет. Особенно это касалось кембрийских отложений, возраст которых доходит до 500 миллионов лет. А вот Василий Михалыч Сенюков взял да и заложил скважину на Толбе. Именно на кембрийские песчаники. И о-го-го какой нефтяной фонтан шибанул! Отсюда вывод: не надо быть столь категоричным, уважаемый профессор. Догматизм в нефтяной геологии к добру не приводит. Большую нефть на Меюме надо искать. Рано или поздно, но мы ее там обязательно найдем. А вот в отношении Южного бассейна, – я настроен пессимистически. Те колбы, что показывал нам Панарин, на меня, извините, не действуют. По-моему, расчеты Лузина верны. Главную ставку надо делать на Меюм! Кое-кому это не нравится, я понимаю. Но тут уже ничего не попишешь. Старик Комлев живет еще, слава богу, своим собственным умом. Все.

Назаров продолжал улыбаться, Минаев царапал мизинцем кумач на столе. Встал Дусов, потрусил колокольчиком: в зале начал проклевываться шум. Одни кричали: «Правильно», «Хоттабыч»! Молодец!», другие: «Ерунда! Нефть есть только в Южном бассейне!». Третьи – молчали.

– Совещание закончено, – громко объявил Дусов. – Всех, кроме членов технического совета геологического управления прошу покинуть конференц-зал.

Когда началось заседание технического совета, секретарша Дусова вручила Минаеву телеграмму из Москвы.

«Мое окончательное мнение таково: в любом случае Лузину нужно дать возможность полностью завершить бурение скважин на Меюме тчк Помоги ему в этом зпт это моя личная просьба тчк Шатков».

Минаев два раза перечитал телеграмму, повертел ее в руках. «Эх, Петя, Петя… Почему же ты сам-то не приехал? Не хватает, друг, тебе смелости, не хватает…» – усмехнулся невесело Гавриил Захарович.

… Расходились в восьмом часу вечера. Лузин медленно спускался по лестнице. Зудило в носу, настроение было паршивым. Не думал он, что так все обернется. Обчистили, стервецы. Ободрали, как липку. Ну да полно, могло ведь быть и хуже. Психолог из него никудышный. Зря он плохо думал о Комлеве и Мореве. Если бы не они, вообще полный разгром был бы. А значит, – и прощай Меюм навсегда…

«Хоттабыч» шагал рядом.

– Ничего, Глеб, не переживай, – утешал он Лузина. – Бог с ними, с этими геофизиками. Забрали – и ладно. Обойдешься. Главное, что оставили буровые станки. Есть, чем сверлить дырки, разве не так?

– Так, но не совсем, – хмурился Лузин. – Была экспедиция, а теперь – партия. Было двадцать буровых станков, а стало – два.

– Э-э, тебе не привыкать. В сорок втором году было труднее. Вспомни-ка. И костерили похлеще, и гайки закрутили – не приведи бог. Не прав я разве? То-то же… Местоположение второй антиклинали тебе известно. Остается только просверлить дырки и укротить нефть. Только и всего! Я верю в тебя, слышь? Так что, не подкачай, уважь своих союзников, красен молодец. Иначе старые хрычи Турута и Комлев так и не уйдут на пенсию. Пожалей их немощные кости. Будущей весной жду нефтяной фонтан. Учти, не будет нефти – Меюм затопят!

– Все понимаю, Николай Максимыч. Буду стараться!

– Постарайся, голубчик… – «Хоттабыч» остановился, прищурил левый глаз. – А знаешь, Глеб, не так уж и все плохо. Есть и плюсы в нашей жизни…

– Например?

– Должен был приехать сюда его сиятельство Петр Антоныч Шатков, но он не приехал. Не потому ли, что достопочтонный академик не очень-то верит теперь в большую нефть Южного бассейна, а? Я хорошо знаю Шаткова: если дело верное, он не упустит случая, чтобы привлечь общественное внимание.

– Но ведь Южный бассейн – это ЕГО мысль, – пожал плечами Лузин. – Что же он: противоречит сам себе? Ведь он книгу написал по этому региону!

– С тех пор прошло много лет. Геологическая машина заработала на полную мощность. Трубить отбой теперь поздно. Тем более, людям такого ранга, как Шатков.

– Ваши доводы, Николай Максимыч, неубедительны… субъективны.

– Время, Глебушка, покажет, кто прав. Цыплят по осени считают.

Лузин потер лоб, вздохнул.

– Меня сейчас беспокоит только одно: мало буровых станков оставили на Меюме! Хотя бы четыре… пять, а то – два! Не очень-то набуришь, а время – на вес золота. Хоть «караул» кричи! Что делать, Николай Максимыч? Где искать правду?

– Да, два буровых станка – это, конечно, мало, согласен… Тебе нужно гораздо больше. – «Хоттабыч» задумался. – Надо попытаться выбить еще хотя бы парочку станков… В этом вопросе нам, пожалуй, может помочь сейчас только один человек…

– Кто?

– Секретарь обкома Тобольский.

– Но ведь он… даже не присутствовал на совещании!

– Ну и что? У него забот и без нас хватает. Или ты думаешь, что секретарь обкома должен жить только делами и проблемами геологов?… Никанор Борисыч не меньше нас с тобою делает для того, чтобы на Меюме как можно скорее была найдена нефть. И в том, что Меюмские площади до сих пор не затоплены, заслуга в первую очередь Тобольского! Кто, вспомни, оббивал пороги министерств в Москве, доказывал, просил, убеждал?! Кто писал в ЦК, выступал в Совете Министров РСФСР?! Забыл, да?

Лузин сконфуженно опустил голову.

– Да нет, я, Николай Максимыч, не забыл об этом… Просто… просто мне показалось, что Никанор Борисович после наших неудач… это… как вам лучше сказать… разуверился в меюмской нефти…

«Хоттабыч» нахмурил брови:

– Плохо ты знаешь Тобольского, парень!

– Что вы предлагаете?

– Тебе обязательно надо встретиться с Никанором Борисовичем… Где ты остановился?

– В гостинице «Геолог».

– Там телефон уже починили?

– Угу…

«Хоттабыч» задумчиво пожевал губами.

– Давай сделаем так. Завтра я тебе позвоню… часов в двенадцать дня… и скажу, когда именно Никанор Борисыч сможет принять нас. Я знал, чем закончится сегодняшнее совещание, и вчера предварительно уже беседовал с Тобольским…

– Вот как?! – Лузин с удивлением смотрел на «Хоттабыча». В груди поднималась волна признательности Комлеву.

– Значит, договорились, Глеб, да?

– Договорились, Николай Максимыч! Спасибо вам за поддержку. За все спасибо!

Лузин попрощался с «Хоттабычем», который отправился в буфет, – и вышел на улицу. Дохнуло вечерней свежестью. О крыши домов терлось багровое солнце. Вдоль серой, с массивными колоннами, громадины геологического управления выстроились в ряд машины. Заляпанные грязью, приземистые гусеничные вездеходы; горбатые, как черепаха, «Победы»; маленькие «Москвичи». А чуть поодаль – у долговязых березок – две зеркально-черные, присевшие на заднюю ось «Волги». Эти машины в то время только начинали свою жизнь на дорогах Сибири, прокатиться в них считалось большим шиком. В огненно-красных лучах заходящего солнца вся эта разношерстная техника показалась Лузину какой-то парадно нахохлившейся.

«Зря, наверно, отпустил шофера. Впрочем, до гостиницы можно добраться и автобусам. Тринадцатый маршрут, кажется. Да и такси ходят. Эх, если бы только в одном этом была проблема…» Он снова начал восстанавливать в памяти только что закончившееся совещание. Да, нужна нефть. Никакими обещаниями и доводами техсовет сейчас не прошибешь. Они по своему правы. Но где же он допустил просчет? Почему?

Лузин невидяще смотрел на березки…

От черной «Волги» отделилась фигура.

– Здравствуй, Глеб.

Он вздрогнул: этот грудной певучий голос был ему хорошо знаком. Годы не застили, не выветрили этот голос из его памяти – слишком многое было связано с ним… Светло-коричневый элегантный костюм, белая гипюровая блузка с огненной брошью. Тонкий залах духов «Снежана».

– Нина?! Как ты тут очутилась? – В его глазах вспыхнул вдруг ослепительно яркий белый свет и тут же погас.

– Я ехала на ваше совещание, но опоздала. Самолет задержался в Уфе, по метеоусловиям.

– Где ты живешь… сейчас? Ты только прилетела? Живешь где? – ломким нетвердым голосом спросил он, чувствуя, как щеки заливает румянец.

– Живу – в Ленинграде, работаю… у Назарова. Старшим научным сотрудником… – Она внимательно вглядывалась в него. Под светло-коричневой шерстяной тканью жакета быстро ходила тугая грудь.

– Ты что же… защитила кандидатскую?

– Да. Девять лет назад. По Башкирии, точно так же, как и Дусов. Сейчас работаю над докторской.

– Лихо. Ну, что ж, поздравляю. Молодцом!.. А я, вот, по-прежнему в поле… Ищу нефть на Меюме, ни дна б ей, ни покрышки…

– Я наслышана о тебе. В свою очередь – прими мои поздравления. За Удринское месторождение газа.

– Это ерунда. Нужна нефть, понимаешь? Большая нефть! – Лузин замедлил шаг. – Чем закончилось совещание, ты знаешь?

Она долго поправляла брошь.

– Знаю, Глеб… И вообще… я в курсе всех твоих дел. Я все знаю о тебе.

Он удивленно шевельнул бровями, улыбнулся скованно. Потом – померк, насупился. Расспрашивать ни о чем больше не стал. Если захочет, сама скажет.

– Свежо становится… – поежилась Нина. – Лето, а холодно. Сибирь-матушка. Благословенный русский край…

«Вот так, дорогой товарищ Лузин. И Дусов защитился, и Нина… Один ты – никто. Просто начальник небольшой буровой партии. Обошли тебя все. Не на вираже обошли, а на прямой. Надо уметь жить, дружок. Надо уметь делать все быстро…»

– А ты изменился, Глеб…

– В какую сторону, если не секрет?

– Волос много седых… Да и вообще…

– Постарел, хочешь сказать? Кащеем стал?

Нина улыбнулась и промолчала.

– Ну, а ты – почти не изменилась. Ты по-прежнему неотразима. – Он сделал ударение на слове «неотразима», и она тотчас же ощутила перемену в его настроении. Она почувствовала это не только в его тоне, но и в чуть заметном насмешливом изломе губ, прищуре глаз. И даже по тому, как он стал гладить левой рукой затылок. Она хорошо помнила его привычки.

– Что же, мы так и будем стоять, а?… Я страшно хочу есть, Глеб… Где тут у вас поблизости есть подходящий ресторан? – Она снова грустно улыбнулась. – Я все забыла. Восемь лет не была тут… Совершенно забыла улицы…

– Пойдем. Через квартал – ресторан «Сибирь».

– Отдаю себя в твои руки. Веди.

«Почему она сказала «восемь лет»? Не восемь, – а восемнадцать лет…

Это было в декабре 1942-го… Крутила пурга. «Дворники» на газике не справлялись со снегом. Доводилось счищать его ладонью, стоя на ступеньке машины… Четырнадцатый участок, сто двадцать второе место… А может она приезжала сюда?… Крутила пурга… сто двадцать второе место…»

Они медленно двигались по улице. Шелестели машины, прогремел трамвай. Холодным синеватым огнем вспыхнули люминесцентные трубки фонарей. Нина искоса посматривала на Глеба. В первый момент, когда он увидел ее, на его лице она прочитала неподдельную радость, минуты через три на смену этому выражению пришла тихая грусть. И вот теперь – угрюмая отчужденность. Ну, что ж, она, Нина, может ответить тем же. Каждый из них двоих считает, что прав был тогда – в 1942-м – именно он… Нет, она этого не сделает. Она всегда хотела понять его, помочь… Как все запутано… И почему это вдруг от чувствует себя стесненно? Именно сейчас, в эту минуту? Разве она одна виновата в том, что произошло?

Дрожащее разноцветье неонов. Высокое каменное здание. Тюлевые занавески на огромных окнах. Из распахнутых створок – щекочущие ноздри, смачные запахи.

– Неплохой ресторан, наверно, да?

«Четырнадцатый участок, сто двадцать второе место… Только это – их теперь и связывает… Белая дорога. Стынь и хмарь… Только это – и ничто больше… Небольшой холмик супесьной, наполовину перемерзшей – даже летом – таежноградской земли…»

В больших стеклянных дверях – отблески холодных неонов. Эмалированная табличка «Мест нет».

– Нам с тобой, Глеб, всегда везет…

– Что? Ах, ты об этом… Если хочешь, пойдем в столовую трамвайщиков. Только туда можно сейчас попасть…

– Я не против. – Нина усмехнулась невесело. Ее задел тон Глеба, особенно его слова «если хочешь». Шевельнулось в душе что-то недоброе, злое. Неужели ему все равно? О чем он думает? О перевороте в нефтяной геологии? Мир этот стоит прочно. Остается только одно: сделать выводы и приспособиться к стандартам жизни. Дабы не выделяться, как клоун в цирке… А может, он все-таки о ней думает? О том, что было между ними. И о том, – что будет дальше. Человек ведь всегда любит заглянуть в будущее.

И снова они шли по каким-то до нелепости узким улочкам с засохшими цветами в клумбах, сворачивали в проходные, пахнущие карболкой дворы, пересекали мощенные бетонными плитами площади, на которых горбатились под ветром запыленные клены…

«А ведь он хорошо знает город, – подумала Нина и тут же сама себя раздраженно оборвала: – А какое это, собственно, имеет значение? Не все ли равно…»

Ей стало тоскливо. Все получалось не так, как она хотела. Эту встречу с Глебом она представляла совсем иначе.

– Я была на кладбище… Ты поставил оградку…

Лузин молчал.

Людей в столовой трамвайщиков было мало. Посреди зала, прямо против свисающих с потолка желтых лент липучки, усеянных черными точками мух, возвышалась, как баобаб в африканской саванне, раскидистая китайская роза. Бурая земля кадушки, в которой роза росла, была «удобрена» скомканными бумажными салфетками, окурками.

Нина поморщилась и вопросительно взглянула на Лузина. Тот взял поднос и шагнул к окошку.

– Есть только котлеты без гарнира и чай. Через полчаса закрываем, – бесстрастно сказала молоденькая раздатчица в белом колпаке.

– Давайте. По две порции, – махнул рукой Лузин.

Нина подошла к рукомойнику в углу, вымыла руки. Критически взглянула на помятое, в пятнах, полотенце, вытащила из сумочки белоснежный кружевной носовой платок и вытерла ладони.

Ели молча. Лузин вяло ковырял вилкой. Аппетит пропал. Впрочем, его и не было. К тому же котлеты были твердые, как каблук геологического сапога, а чай отдавал веником. Лузин бросал исподлобные взгляды на Нину. Он пытался понять, уяснить для себя, за что он любил когда-то эту женщину. Именно «когда-то», потому как сейчас уже от того сильного чувства ничего не осталось. А может, все-таки что-то осталось? Почему его бросило в жар, когда он ее увидел у черной «Волги»? Отчего так бешено-радостно застучало сердце? От неожиданности? От удивления? Это было как удар тока. Секунду, не больше. И все… А вот сейчас было уже спокойствие, безразличие. И немножко горечи, тяжелой грусти… Но ведь того, что было прежде, из жизни не вычеркнешь. Да, он ее любил. И она его, вроде, тоже… Тонкое, чистого чекана лицо. Светло-карие глаза… Она умеет смотреть за собой. Ничего лишнего в туалете, ничего выпирающего. Все, абсолютно все тщательно продумано. От чуть приметного маникюра на тонких пальцах (на среднем – выпученный зеленый глаз перстня), до слегка подкрашенных черной тушью ресниц и гладко зачесанных назад блестящих темных волос. «Истинно красиво лишь то, что просто», – любила повторять она. Этому принципу она следует, судя по всему, и теперь. Лузин знает, чего стоит ей все это. Когда они жили вместе, ежедневно перед сном она делала по какому-то французскому рецепту массаж лица и шеи, потом втирала какие-то кремы (перед войной их высылала ей мама, Ольга Васильевна, из подмосковного города Ступино).

Он хорошо, отчетливо все это помнит… Помнит и то, как она каждую неделю мыла голову в настое дувалихи. А по утрам – специальная гимнастика для улучшения осанки фигуры… И запомнилась же такая ерунда. Надо же.

Да, это не мадам Смирнитская, у которой все выпирает, как у папуаса… И все-таки: что же он нашел в ней, кроме этой броской красоты? Ум? Честолюбие? Целеустремленность? Ну, а было ли все это у нее? Да, было. И еще – независимый и гордый, как у северных поморок, нрав. Нужно быть объективным… Он ничего не мог дать ей ни в 1938-м году, ни, тем более, в 1942-м. Это верно…

– Вот принял бы ты, Глеб, тогда предложение Горшкова, перешел бы работать в город – и Танечку можно было бы спасти. В городе ведь больницы, прекрасный медперсонал, а в поле что?… Прошлого не исправишь. Человек бессилен тут… А ведь Горшков очень хотел тогда нам помочь…

Ну, что ей ответишь? Да и нужно ли… Пожалуй, в чем-то она права. Только не все так просто. Неоднозначно… Разве он хотел того, что произошло? Если бы знать, где упадешь… На него тогда свалилось все сразу. Письмо из Сталинграда – от командира части, – где воевал отец: «Погиб смертью храбрых…» Смерть Танюшки… А за то, что самовольно начал бурить скважины на Меюме – удар под дых. Срубили одним махом. «Фронту нужна нефть, а не словесные выкрутасы, гражданин Лузин. Сейчас идет война, понимаете? Война! А вы – вторично не выполняете приказ. Ваши геологические гипотезы – чистейшей воды демагогия. Этим удобно прикрываться. Они – как защитный панцирь. Как палочка-выручалочка. Но сущность человека все равно видна. За невыполнение приказа на фронте – расстрел, знаете, надеюсь? Вот и прекрасно! Хватит, понянчились с вами. Всему есть свой предел. Будете отвечать по всей строгости закона…» Круто взялись. В тот же день передали дело в суд. Расценили его действия как вредительство в военное время, со всеми вытекающими отсюда последствиями… Это он-то, Глеб Лузин, – вредитель! И вспоминать не хочется. Тяжело, горько. Только Турута и старик Комлев были на его стороне. Ну и как теперь выяснилось, – еще и Епихин. Если бы не они… Да что там говорить… Бросили, отвернулись. А жена потребовала развод. «Неудачник, доморощенный академик Губкин…» Как давно это было… А видишь все так, словно оно происходило неделе или месяц назад…

– Я посадила цветы на могилке… Синие такие цветочки… «морозко» их называют… Они будут цвести и в холода…

«Морозко», значит… Ну-ну. О чем же еще говорить с ней? Он чувствует сейчас к этой женщине неприязнь, почти враждебность. Толстая, ледяная стена между ними. Айсберг. И никто, ничто не растопит этот лед. Ну, да бог с ним, разве дело только в этом…

– Глеб, я знаю, что была неправа. Но все это поняла не сразу… Я приезжала сюда восемь лет назад. Была на кладбище, потом отправилась в Меюмск. Большой город стал… – Нина вздрогнула, нервно захрустела пальцами. – Ах, не то я говорю, не то… В прошлом году я похоронила маму… Ты помнишь Ольгу Васильевну? Рак у нее был… Она очень любила тебя, Глеб… Перед смертью все время говорила мне, чтобы я… то есть мы… чтобы мы… помирились, Глеб… Но я… я… – Голос у Нины дрогнул, заслабел. Она отвернулась и вытерла платочком глаза.

Лузин смотрел как бы сквозь здания.

«Пухом вам земля, Ольга Васильевна… Разные вы люди с дочерью. Совершенно разные… Жаль, что не свиделись мы больше. Очень жаль. Хороший вы человек были…»

– Как плохо мы еще разбираемся в жизни, Глеб… Сколько делаем глупостей, ошибок… Впрочем, если бы на все случаи жизни существовали готовые рецепты, жизнь потеряла бы, наверно, цвет, запахи. Скучно бы стало жить… Ты тоже, Глеб виноват. Мы оба виноваты в том, что произошло. Ты согласен?

– Не знаю. Не здешний.

Она засмеялась глухим деревянным смехом.

– Ты всегда вот так… С тобой трудно. Ты, как еж. Свернулся в клубок – и все.

– Возможно. – Что-то она говорила не то – так, по крайней мере, ему казалось. Что-то было в ее словах неприятное. А может, все это он внушал себе? Может, она и вправду хотела перекинуть между ними мостик, восстановить добрые отношения? И это после того, что было… «Все проходит, все забывается…» Нет уж, простите. Ничто не проходит. Все оставляет свой след. Не то она должна была сейчас ему сказать. Не то. Какие-то другие слова. И с другой интонацией.

К столику подошла толстая, как дуб в три обхвата, уборщица с закатанными по локоть рукавами черного халата. Поставила ведро с водой, помахала перед слоновыми ножищами шваброй.

– Уходить, извиняюсь, молодые люди, пора. Закрывать кахве будем.

Нина поднялась, окинула тоскливым взглядом стол. Она почти ничего не ела. Думала, что слопает всю столовую, целиком, – получилось совсем не так. А ведь котлеты вкусные… Ах, о чем это она? Котлеты… Что за вздор? Разве это сейчас главное…

Нина и Лузин вышли на улицу.

– Где ты остановилась?

– В гостинице «Обь». А что?

Он пожал плечами.

– Ничего.

Она вытащила из сумочки плоскую, в виде медальона, красную пудреницу с зеркальцем внутри и провела ваткой по лбу, точеному носику.

– Значит ты, Глеб, решил продолжать разведку на Меюме… – Ну-ну. По-моему, одержимость твоя – маниакального происхождения.

– Да.

– Все то же чалдонское упрямство. Узнаю. Ну, а если и вторая антиклиналь окажется без нефти, что тогда?

– Чепуха. Такого быть не может. Не может, понимаешь? Там будет нефть. Много нефти! – Лузин погас, задумался о чем-то.

Лиловые в свете люминесцентных трубок, полумесяцем очерченные Нинины губы чуть насмешливо съежились.

– Ты уверен в этом?

– Да. На сто процентов, – жестко произнес он и нахмурился.

– И все-таки, как мне кажется, свою партию ты продумал не до конца… Кстати, в нашем НИИ очень часто устраиваются турниры по стоклеточным, – или как их еще называют, – международным шашкам. Жизнь – те же стоклеточные шашки, в какой-то мере. Прежде, чем сделать ход, надо хорошенько просчитать все варианты. Иначе – можешь остаться в дураках.

– А я не играю в шашки. И не люблю эту игру. Предпочитаю городки. Как старик Комлев.

– Напрасно. – Нина защелкнула сумочку, поправила волосы. Глеб ее удивлял. Такая яростная убежденность в своей правоте характерна или для людей незаурядных, или для самолюбивых, мнительных ничтожеств. Лузин не был ни тем, ни другим, считала она. Он стоял где-то посредине. Она пыталась понять его. Они прожили вместе почти пять лет, но она, пожалуй, так и не узнала до конца, что он за человек. Она всегда с недоумением, как бы со стороны, наблюдала за ним. Что-то было в нем ускользающее от ее внимания, непонятное. Для нее он всегда был загадкой. Как невидимые с поверхности земли геологические структуры. И все-таки что-то тянуло ее к этому человеку. В нем она находила то, чего порой не доставало ей самой.

– Переходи к Назарову… Он возьмет тебя. Ему нужны геологи такого профиля. Он любит сибиряков. Будешь искать нефть в Южном бассейне.

– Ты это… серьезно?

– Вполне.

– Вот так соус! – Лузин изумленно остановился. – Чего-чего, а такого поворота я, откровенно говоря, не ожидал!.. Ты что же, ведешь переговоры от имени Анатолия Юрьевича? Может, и встретилась со мной только поэтому, а?

– Не хами.

– Ну, а все-таки? Прелюбопытно, знаешь.

– У нас с ним был разговор о тебе… К тому же, вы ведь давно знакомы… Получишь квартиру в Ленинграде, диссертабельную тему. Корочки кандидата наук тебе, по-моему, не повредят, а?

Лузин тихо засмеялся, яростно посверлил пальцем в ухе.

– Даже так? Здорово! Никогда бы не подумал… Но ведь я – по его критериям – неудачник. Да и репутация у меня была подмочена – пять лет трубил рабочим на буровой за ослушание. Бывший зэк! С магаданской пропиской! Зачем же ему брать таких людей, а? Подведу и его, чего доброго, под монастырь…

– Ему нравится твоя настойчивость. Он говорит, что ты прешь, как танк, не сворачивая в стороны. Такие люди ему, в какой-то степени, нравятся.

– Спасибо за комплимент. Но только я буду работать на Меюме. Можешь ему так и передать.

Они двигались вдоль чугунной ограды городского парка. Сквозь темные жидковатые чубы деревьев виден был освещенный квадрат танцплощадки. Под звонкие рубленые всплески оркестра, играющего чарльстон, мелькали пары.

– Глупо, Лузин… – вздохнула Нина. – Правда, я тебя, в какой-то степени, понимаю: затронута честь мундира, ухлопаны бешеные деньги. Путей для отступления у тебя нет. Тебе не хочется уходить с поля боя побежденным. Но ведь есть же газ, Глеб! Крупнейшее месторождение! Открытие его связывают с твоим именем…

– Что ты хочешь этим сказать?

– У хороших спортсменов есть неписаное правило: если подпирает возраст, надо вовремя уйти. Когда ты еще в зените славы, понимаешь? Короче: в твоем активе – Удринское месторождение горючего газа. Это – немало. Что же касается денег, которые ушли на разведку Меюмской нефти, – то их спишут. Есть такая статья в геологоразведке, ибо месторождения открывают не каждый день и не по заказу. Ну, возможно, поругают тебя чуток, не получишь, видимо, премии – и все. На этом твои злоключения кончатся…

Лузин недовольно оттопырил нижнюю губу.

– Извини, но ты рассуждаешь, как торговка на базаре… А ведь большая нефть на Меюме есть. Есть, слышишь?! – В низком посаде его головы чувствовалось непоколебимость, твердость – Нина все это подсознательно ощущала, видела.

– Не будем спорить по этому поводу. Могу сказать только одно: Анатолий Юрьевич обязательно откроет в Южном бассейне промышленное месторождение нефти. И еще. У Назарова есть правило: чтобы побеждать противника, нужно не только хорошо изучить его, но и уважать в какой-то мере.

– Значит, он меня уважает?

– Несомненно.

– Вот так тюлька с маринадом… И это ты заявляешь после всего того, что было на совещании? – взвился Лузин.

Нина покачала головой: как тяжело с Глебом! Она всегда считала, что полного успеха в любом деле добивается лишь трезвый аналитик, а не мечтатель, идеалист. А Лузин – принадлежит именно к идеалистам. В душе она искренне дивилась: она давала ему шанс, а он упрямо отвергал его. Она протягивала ему спасительную ниточку, а он рвал ее. Он рушил собственное счастье.

– Ты не должен обижаться на Анатолия Юрьевича. Он резкий и прямой человек, хоть и выглядит мягким… Он любит свою работу, любит геологию.

– Прошу пардону, но по-моему он любит не геологию, а себя в ней. Он – догматик.

– Лузин, возьми тоном ниже. Он – доктор наук, профессор. С ним считается сам Шатков. А ты – никто.

– Плевать я хотел на таких профессоров?

Нина опешила, кусала нижнюю губу.

– А ты не боишься, что я… могу передать ему твои слова?

– Это – твое личное дело, – хмуро обронил он. – Ты всегда была с ним накоротке. В 39-м году у тебя даже с ним флирт был. Не знаю, правда, в каких вы теперь отношениях…

Нина прищурилась и долго смотрела на темно-фиолетовые в ночи горбы далеких сопок.

Сполошный голос автомобильного рожка:

– Осторожно, вы! Жизнь надоела, что ли… Смотреть надо!

Асфальт. Деревья. Какие-то магазины.

– А ты жестокий, Лузин. Жестокий и злопамятный. Ты ведь прекрасно знаешь, что у меня с ним ничего тогда не было. И забрал он меня к себе в институт только потому, что всегда был добр ко мне, верил в меня, как в геолога… – Ты вот даже не спросил, как дальше у меня сложилась жизнь… – Она долго молчала. – Да будет тебе известно, что я много раз могла выйти замуж. Предложений было хоть отбавляй, в том числе и от Назарова. Но я этого не сделала, Лузин. Не сделала, понимаешь? Дура я… круглая дура… Годы-то идут… – Она снова умолкла и после минутной паузы, как бы размышляя с собой, горько добавила: – В чисто товарищеские отношения между мужчиной и женщиной люди не верят. Сразу же появляется грязь…

– Возможно, – подхватил насмешливо Лузин. – Кстати, передай Назарову и другое. Если бы даже в Южном бассейне и была большая нефть, я бы все равно не перешел бы к нему. Разные мы с ним люди. Ну, а учитывая, что большой нефти там нет и никогда не было, – тем более. Всё. Я спешу… Извини.

Ветер, пыль. Откуда-то сильно тянет гарью.

– Проводи меня хоть до гостиницы. Я ведь дама. Уже поздно, а у вас тут шпаны хватает…

Пыль на зубах, пыль в носу.

– Ты всегда была очень практичной женщиной. Идем. Только побыстрее.

Шли молча, как чужие. Говорить было не о чем, и оба это ощущали.

«А ведь я его люблю… Только его, больше никого… Я это знала давно, но поняла, в полной мере, – лишь сегодня, сейчас… Но почему? За что я его люблю? Ведь он исковеркал себе и мне жизнь… Нет, я его не должна любить! Не должна…» – терзалась Нина и чувствовала, что она пытается внушить себе то, чему противится все ее существо. И от этого на душе становилось еще тревожнее, горше. Что делать дальше, как жить, – она не знала.

«Уезжай. Уезжай и больше никогда тут не появляйся. Ненавижу тебя. За твою стерильную красоту. За тонкий запах духов «Снежана». За то, что ты ненадежный партнер в жизни. За то, что ты практична до тошноты… Да, я тоже виноват в том, что произошло. Но я не хочу тебя видеть. Не трави мне сердце, уезжай. Так будет лучше для нас обоих. Жизнь расставит все на свои места…» – думал Лузин, и на впалых щеках его играли тусклые отблески уличных фонарей.

Он довел ее до гостиницы. Постояли немного.

– Я тебе письмо посылала… Ты получил его?

– Получил.

– А почему не ответил?

– Не знаю… Сначала хотел написать, а потом… – Он замолчал на полуслове и отвернулся.

– Ну, ладно, иди. А то и впрямь опоздаешь. – У нее притуманились глаза.

Он буркнул: «Бывай» – и круто-увалисто зашагал к остановке автобуса. В густой хрустящей тишине засыпающего города его шаги были, как удары хлыста.

Нина неотрывно смотрела ему вслед. Уголки сухих, твердо вырезанных губ, привяли.

А над стеклянной дверью гостиницы судорожно помигивал облезлым желто-лиловым оком испорченный неон…

Секретарь обкома принял Лузина и Комлева в три часа дня.

Глеб немало слышал о Тобольском, знал, что Никанор Борисович лично был знаком с Губкиным, неплохо разбирается в тонкостях нефтяной геологии, но встречался с ним впервые. «Как-то пойдет разговор? Удастся ли выбить хотя бы пару буровых станков?» – тревожился Глеб.

Тобольский тоже видел Лузина в первый раз и с любопытством поглядывал на него. Он знал о Лузине все: и то, как геолог искал нефть на Меюме до войны, и как очутился сначала в Магаданском лагере, а потом – на нефтепромыслах в Туркмении, как к нему относятся сейчас буровики и геофизики и что думает о нем Шатков. Он знал это не потому, что так требовала его должность – хотя и такое было, – а оттого, что этот бородатый худой геолог, о котором ему так много рассказывали секретарь райкома Морев и старый коммунист Комлев, интересовал его прежде всего как человек. Человек стойкий и непростой, упорно добивающийся своего, не боящийся трудностей и неудач. Такие люди всегда вызывали у Никанора Борисовича симпатию.

Тобольского и Лузина объединяло то, что оба твердо верили в предсказание Губкина относительно Западной Сибири, верили в меюмскую нефть. Но если геолог целиком посвятил себя ее поискам, то сфера деятельности секретаря обкома была гораздо шире. И тем не менее, они делали одно общее дело, с надеждой смотрели в будущее.

– Сколько вам нужно буровых станков, Глеб Иваныч?

Лузин улыбнулся, пожал плечами.

– Чем больше, Никанор Борисович, тем лучше. Быстрее пойдет работа.

Секретарь обкома поинтересовался, сколько людей в буровой партии, где они живут и чем питаются, какими станками осуществляется бурение, на какой глубине Лузин ожидает встретить продуктивный пласт…

И по тому, как Тобольский задавал вопросы, как он реагировал на ответы гостей и уточнял детали, чувствовалось, что он хорошо разбирается не только в геологической разведке, но и в жизни геологов вообще.

– Николай Максимыч, – обратился Тобольский к Комлеву. – Это по вашей части… Нужно как можно скорее обеспечить поисковую партию Лузина качественными шарошками и лопастными долотами, дать новые насосы. Не только всё в Южный бассейн… Считайте, что это – директива обкома партии, так можете и передать Дусову.

– Сделаю, Никанор Борисыч, – одобрительно кивнул «Хоттабыч».

– Ну а насчет буровых станков… – Тобольский снова повернулся к Лузину, – дело обстоит так. Вчера поздно вечером Николай Максимыч позвонил мне домой, а утром я разговаривал по телефону с министром геологии… Обещают дать вам, Глеб Иваныч, вместо двух буровых станков, – шесть… Я, правда, просил десять, но – увы! – ничего из этого не получилось. Так что придется вам довольствоваться только шестью. Извините, выбить больше не смог…

У Глеба радостно забилось сердце. Шесть станков! Об этом еще вчера можно было только мечтать… Ай-да секретарь обкома! Боец! Помощник!

– Спасибо, Никанор Борисович! Огромное вам спасибо!

Тобольский улыбнулся:

– Удачи вам, Глеб Иваныч! Судьба меюмских земель зависит сейчас в первую очередь от вас.