Меюмская тайга… Ни с чем ее не спутаешь. У нее свое лицо, свой ершистый облик. Нет тут бесконечных, с крутыми лбами, сопок Чукотки, пышных лап кедрового стланика Якутии, высоких, в два человечьих роста, густых плетений шеломайника и медвежьего корня Камчатки.

Трудно приживается дерево на Меюме. Полтора метра суглинистой, вперемешку с галькой, земли на твердом, как броня, песчанике или известняке. Серые проплешины вечной мерзлоты. Гнилые болота. Черные разметы озер. Холодное голубовато-размытое стеклянное небо.

Вот стоит в окружении деревьев совсем молодой кедр. Неправда, что он всегда одинаково зелен. По весне – кедр и впрямь малахитово-наряден под солнцем, зимой – хвоя с серебристая отливом, сенью – с прожелтью, а вот летом – он густой, баский, весь в орешках… Тяжко кедру сейчас, смутно. Коротыши-корни еще не дошли до живительной чудо-воды подземных таликов – уперлись в серый известняк. Птицы клюют орешки, запасают орешки на зиму белка и бурундук. А когда закосматит пурга, белка вольготно загнездует в дупле, а предприимчивый бурундук будет жировать в уютной норе. Ну, а молодому кедру прятаться некуда. Стоит кедр на одном и том же месте. Стоит один-одинешенек. Полоснет с севера ледяной ветер – гнется и шатается тонкий, в сгустках янтаря, ствол. Летят на мшистую землю сухие сучья, дыбится зеленый чуб дерева. Шумит кедр, стонет с надрывом, поскрипывает всеми своими позвонками. Но не падает долу, не ломается.

И все-таки не устоял бы молодой кедр. Особливо в первые свои годы. Когда играют молодые соки, есть азарт и есть неизбывное желание дотянуться до солнца. Когда есть мечта, а ярко-зеленая верхушка – как победоносный флаг над окружающими деревьями. По-особому статен кедр в эти годы, пригож. Но нет еще твердости в стволе, нет силы в корнях.

Несладко пришлось бы кедру в эти первые пять-шесть лет, ох несладко. Но братья-деревья помогли. Не сломался кедр, не поник. Выдюжил. От ледяных укусов северного ветра защищали не раз молодой кедр густые ели, а с запада, откуда налетал полярным волком Кев-вот-пыг – пихты с широкими ладонями-ветками, дебелые лиственницы, черно-белый атлас стойких березок. Мало кто устоял против Кев-вот-пыга. Уж больно силен, задирист, зол, чертяка. Как разъяренный медведь. Выдергивает с корнем деревья, диким смерчем крутит воду в озерах, шершавым своим языком слизывает кустарники и травы. Страшно глянуть туда, где прошелся загулом Кев-вот-пыг. Все делается мертвым, опустошенным. Но проходит месяц, другой, и на тех местах, где когда-то были пышные тальники, а сейчас – все разворочено, серо, – проклевываются из комковатой земли молоденькие стрелки травы, глянцевитые бутоны шиксы. Долго еще будет все возвращаться к жизни. А вот молодому кедру – полегче. Он ведь устоял. Он будет расти дальше.

Знатно пойдет вверх кедр. Вымахает в две буровые. Ничего ему тогда не страшно. Гордое, красивое, стойкое, истинно сибирское дерево. Стоит год, два. Стоит тридцать, сто, двести лет. Вот такое дерево, сибирский кедр…