С появлением Зины Лукьяновой в укладе внутренней жизни сейсморазведочной партии Погосяна произошли определенные изменения. Как-то совсем незаметно порушился статус-кво. Привычка – вторая натура человека. Мы усваиваем плохое и хорошее с пеленок. И если уж ты привык по утрам не умываться, месяцами не бреешься и материшься, как сапожник, по всякому поводу, а иногда и просто так, ради солено-красного словца, – то вернуть тебя на путь истинный не так-то просто. Уж больно прочно все въелось в тебя. Прилипло как магнит к железу.

К завтраку в столовую – большую десятиместную палатку – лениво сходились заспанные, взъерошенные, заросшие жестким мхом чалдоны. Бородища у каждого – как хвост у лошади. Рядом с аккуратно причесанной, приветливой, желтоглазой Зиной парни выглядели безнадежно усталыми, столетними робинзонами. Золотисто-нежная кульбаба, излучающая невидимое тепло, – среди рогатин колючего холодного татарника. Симпатичный блестящий камешек – в куче пустой породы.

Первым срезал бороду и побрился Рубилес. На завтрак он пришел в новеньком бушлате; пуговицы надраены до ослепительного блеска, на грудном треугольном вырезе переливается полосами, точно живот зебры, свежая тельняшка. Бравый матрос Тихоокеанского флота. Парень картинка.

– О-о-о, да вас сегодня не узнать, Алеша! Вы… какой-то особенный… – улыбнулась Зина.

– То есть? – закатил шалые глаза моторист.

– Вы… вы очень симпатичный сегодня, Алеша. Вам больше идет без бороды, честное слово…

Рубилес многозначительно хекнул в сложенную ковшиком ладонь и, подмигнув геофизикам, чинно уселся за стол, на котором аппетитно дымилась алюминиевая миска с гороховым супом.

Назавтра распрощались с бородой еще пять человек. А минула неделя – и в сейсморазведоаной партии вообще не стало бородачей. Более того, почти исчезла матерщина. Геофизики мало-помалу стали умываться по утрам. А как только прибыл самолет, опешившему завхозу заказали тьму-тьмущую странных вещей. Одеколон «Красная Москва», пульверизаторы ленинградского завода «Бытхим», белые сорочки, галстуки, кремы для бритья. Сроду такого не бывало.

Пронюхав, что Штанга работал «на заре туманной юности» парикмахером в Хабаровске и у него есть машинка, полевики напористо атаковали его.

– Подстриги, Венька! По-модному, а?!

– Век не забудем! Что мы, хуже городских?!

– Подстрижешь – с каждого по червонцу! Лады?

Штанга придирчиво оглядел братию и заявил великодушно:

– Заметано. Только по червонцу – это ни к чему. Перебор это. Похвалите – и на том спасибо. Елисеев – не Гобсек!

– По рукам! Давай, Веня!

– Меня первого, Венечка!

И пошло, пошло…

На танцы теперь приходили ладно подстриженные под ультрамодную «венгерку» с косым пробором. Чистенькие, благоухающие «Красной Москвой». Зина танцевала со всеми по очереди, чтобы никого не обидеть. И только Нестор Полуянский по-прежнему был с бородой…

– Молодец, Зина! Спасибо тебе. Хорошая ты дэвушка, – благодарил практикантку Погосян. – Моим мальчикам никакие вливания не помогают. Упрямые, как черти. Только красивая дэвушка и может все уладить.

– Вы преувеличиваете мои заслуги, Армен Тигранович, – потупившись, отвечала тихо Зина.

– Совсем нэт!

– Баню нужно срубить, Армен Тигранович. Надо, чтобы ребята каждую неделю мылись по-настоящему, парились. Ведь это же – Сибирь!

Здешняя банька воспета в стихах…

– Сдэлаем, Зинаида. Обязательно сдэлаем.

– Когда?

– На следующей неделе. Слово Погосяна.

Зина внимательно взглянула в агатовые глаза начальника партии.

– И пусть… пусть ребята соберут белье. Я постираю.

Погосян с благодарностью сжал маленькую горячую ладонь.

– Спасибо!

В конце августа жиганул ледяной северный ветер, пошел снег. Взбулгаченная сивером река холодно кипела, глухо стонала. Заштормило. Не так, чтоб очень, но бала четыре было верных. Полуянский и Зина почти каждый день теперь возвращались в лагерь мокрые, продрогшие. Лица у обоих были синие, как голубика, зубы выбивали чечетку.

Погосян поторапливал всех и вся – он спешил закончить съемку планшета.

Прилетел Лузин. Его полосато-красный гидросамолет с надписью «Полярная авиация» сопровождал почетный эскорт – два вертолета «МИ-4». Они были битком набиты продуктами, полушубками, хантыйскими малицами, мансийскими пимами. Сразу три борта. Как в сказке.

Лузина встречал Погосян… По рации он был предупрежден, когда именно прилетит главный геолог экспедиции, а потому велел повару приготовить обед «как в лучших ресторанах Союза» и любой ценой – хоть из-под земли – раздобыть бутылку спирту.

И повар не подкачал. Сделал все чин-чином. Вот только Лузин удивил Погосяна. Едва вывалившись из самолета, главный геолог сразу же попросил Армена рассказать о результатах сейсморазведки.

– А может, вначале перекусим, Глеб Иваныч? Обэд царский сварганил мой шеф-повар. И еще кое-что есть… – Погосян заговорщицки подмигнул Лузину, но тот был сух и деловит.

– Спасибо. В другой раз. Через час я улетаю к аэромагнитчикам. Рассказывай, что получил по годографам.

– Похвастаться пока особенно нэчем. Начал строить карту. Рассчитал глубины по отражающему горизонту в низах юрских отложений… – обиженно произнес Погосян; он все еще не мог успокоиться, что главный геолог отказался от обеда. Ведь он, Армен, столько трудов вложил в это дело. Неблагодарный человек Лузин. Гостей встречают вином и хорошей закуской. А уж потом говорят о делах. Можно подумать, что нефть хочет найти только Лузин. Нехорошо.

– Материалы с тобой? – нетерпеливо спросил Глеб.

Погосян вытащил из планшетки карту.

– Пожалуйста.

Лузин быстро расстелил карту на траве и стал изучать ее. Худое, словно у монаха, закопченное лицо. Красные, как у тетерева, глаза, а под ними – синие обводы. На парусиновом плаще оторваны с мясом две пуговицы. Напрочь затурканный вид.

Погосян вздохнул и вдруг остро пожалел главного геолога. Замотался Лузин. А он, Армен, лезет с всякой чепухой. Обижается, видите ли, еще. Нельзя так, дорогой. Не по-человечески это.

– Прибедняешься, Погосян. Сделано, конечно, мало, но уже сегодня твоя карта может сказать о многом. По-моему, на северо-востоке вырисовывается мощная нефтяная ловушка, как думаешь?

– Надо продолжать съемку, – уклончиво отвечал сейсморазведчик. – Кричать «ура» еще рано, Глеб Иваныч. Вэчная мерзлота вносит балшую путаницу…

– Да, шарад хоть отбавляй. В этом ты прав… – Лузин помолчал. – Ну, что ж, двигай дальше, Армен. Дави, как только можешь – очень тебя прошу. Мы в цейтноте.

– Буду стараться.

– Пойми, ты сейчас задерживаешь Туруту. Без твоих данных он не может бурить хорошие скважины… Кроме того, тебе надо основательно прощупать сейсмозондированиями вторую антиклиналь на «Мангбада наро». Я возлагаю на нее большие надежды.

– Но мы ведь еще первую антиклиналь не разбурили как следует!

– Ну и что? Надо смотреть хотя бы на три хода вперед. Первая антиклиналь может оказаться и пустой, вник? Одним словом: темп – и еще раз темп! Прохлаждаться некогда.

– Людей нэ хватает. Кадров!

Лузин отдал Погосяну карту, вздохнул.

– Продукты и одежду я привез – секретарь райкома Морев очень помог в этом вопросе. А вот с кадрами… с кадрами неважно. Дальше обещаний Дусов пока не идет… – Нервным движением застегнул плащ. – Послушай, а как тут у тебя наша единственная девушка-геофизик?

– Зина Лукьянова?

– Да-да.

– Она, в основном, на линии работает, с Нестором Полуянским. Построила мне все годографы, расчетов много сделала. Дэвушка с понятием. Соображает быстро. Одним словом, – толковая дэвушка. Жаль будэт, когда уедет.

Лузин думал о Зине. Он хорошо помнил ее. Так уж повелось в экспедиции, что прежде, чем практикант отправлялся в поисковую партию, его основательно прощупывал «на предмет ценности для геологии вообще и полевой жизни, в частности» Лузин. Он даже выработал на этот счет тесты. Сразу рисовал все в мрачных тонах. Кроме рытвин и ушибов на этой дороге, ничего практикантам не сулил. Были такие, что сразу просили оставить в базовом поселке – переписать пару отчетов, перечертить графику – и дело с концом. У них, как правило, были справки от врача: болезни желудка, печени. Все по закону, придраться не к чему. Но были и такие, которые, несмотря на всяческие устрашения Лузина, просились в самые отдаленные поисковые партии. Глеб помнил Лукьянову, и поэтому то, что сообщил о ней сейчас Погосян не явилось для него открытием. Тревожило его другое…

– Это хорошо, что она прижилась у вас… Не обижают ее твои мушкетеры?

– Насчет этого можете нэ беспокоиться, джан.

Лузин сунул в рот, не глядя, папиросу и не зажигал ее.

– Лукьянова из села. А коль это так, значит, из нее будет со временем стоящий геолог. Сия диалектика проверена жизнью. Все уразумел, нет? Расшифровываю: надо, чтобы после получения диплома Лукьянова обязательно вернулась к нам. За кадры нужно бороться, Армения.

– Помниться, раньше вы, джан, были против того, чтобы брать в геологические партии прекрасный пол. Более того, и другим настоятэлно рекомендовали слэдоват этому курсу.

– Уча-учимся. Один нефть не найдешь. Опять же, без Зины твои флибустьеры совсем бы закисли.

– Согласен.

– Как думаешь действовать?

– А никак, – улыбнулся вдруг ясной, как у ребенка, простодушной улыбкой Погосян.

Лузин надулся.

– Шутку не понял.

– Это нэ шутка, Глеб Иваныч. Уверен, что Лукьянова и так вернется к нам. Без обработки.

– В психологию решил удариться?

– Нэ совсем так. Просто нэмножко разбираюсь в жизни.

– Самоуверенность уже погубила Наполеона.

– Я – нэ Наполэон. Я – Армен Погосян, понимаешь, да? – Когда Погосян волновался, он сам того не замечая, переходил на «ты».

Лузин пронзил сейсморазведчика острым, как рентгеновский луч, взглядом.

– Поживем – увидим. Но предупреждаю: если что-то будет не так, с тебя спрошу в первую очередь. Уяснил? Желаю удачи.

– К черту.

Минут через десять Лузин улетел. Солнце набросило на себя дымчатую чадру. Приумолкли птицы, ворохнуло ветром кустарник. Погосяну стало отчего-то грустно.

Из-за непогоды летние сейсморазведочные работы приходилось сворачивать раньше намеченного. Морось. Стылая непроглядь. Последний профиль на реке Пуир – перед шиверой…

Полуянский и Зина спешили – хотелось обладить все, как можно скорее. Однако, когда спешишь, дело зачастую подвигается медленно. А тут еще, как назло, запутался кабель, донимали утечки тока на линиях. Совсем плохо.

Появился Штанга со своими кадрами – Уклюкиным, Шаровым, Кешкой-Паровозом.

– Пришли вам подсобить… Говори, что надо мантулить? – сказал он Полуянскому и подмигнул Зине.

– Раздобрел ты что-то… – подивился Нестор.

– А у нас работы сегодня – с воробьиный нос… Ну, так чем мы будем заниматься?

– Управимся и без вас. Сами с усами.

Уклюкин замерцал редкими зубами.

– Геркулес, значится? Шебутной Илья Муромец, да?

Полуянский молчал. Он был недоволен. А вдруг Погосян внесет в наряд еще и взрывников? Тогда не заработок будет, а копейки… А может, Штанга из-за Зины сюда пожаловал? Ишь, как поглядывает на нее. Как кот на сало. Обхаживает каждый божий день… Помогать, видите ли, захотел.

– Спасибо, мальчики. Работа найдется. Дел, как говорится, невпроворот. – Это – Зина. Сдобрила одного взрывника ясной улыбкой, второго. У третьего сняла комочек грязи с плоского подбородка.

Ну, а Полуянский, как воды в рот набрал. Отвернулся, лицо стало пунцовым. Дуб. Сыч нахохлившийся.

И тут, словно прочитав его мысли, снова подал скрипучий голос Штанга:

– Куркуль ты, Нестор… С виду ты вроде и работу любишь, и стараешься, из кожи вон лезешь, – а внутри – куркуль. Все для себя. Боишься, что мы заработок твой срежем, да? Угадал, признавайся?

– Боится, факт, – подкузьмил Полуянского Шаров, а Кешка-Паровоз заметил: – У него, славяне, есть, наверно, и другие причины. А зря, зря…

Полуянский свел в кулак прыгающие деревянные пальцы, недобро сверкнул голубоватым белком. И тогда снова вмешалась Зина:

– Нестор, не кипятись. Ребята ведь пришли помочь от чистого сердца. Верно, ребята?

– Святая правда, – сказал Уклюкин. – Партия-то – одна. Живем скопом, как пионеры в турпоходе. Значится, должны выручать друг дружку. Закон – тайга, Михал – ее хозяин.

Взрывники помогли распутать кабель, расставили плавучие боны с сейсмоприемниками. Подсекли специальным прибором места утечек тока.

– Спасибо, мальчики… Спасибо… Если бы не вы, не знаю даже, что бы мы делали, – долго благодарила их практикантка.

Когда взрывники ушли, Полуянский подумал: «А ведь Зина, пожалуй, права. Без Штанги и его хлопцев – дело было бы швах. Не управились бы и до утра…»

Он чувствовал себя неловко перед Зиной. Угрюмо молчал, виноватился в душе. Он ждал, что Зина начнет выговаривать ему, обзывать, как давеча Штанга и Кешка-Паровоз, – но она вела себя так, словно ничего не случилось.

Погода портилась с каждой минутой. Крепчал ветер, вода в реке ярилась кипенными иссиня-черными языками.

Полуянский и Зина ожесточенно садили веслами. Выкладывались, как могли. Они старались держать лодку поближе к берегу – тут не такой крутой была шедшая приступом на скалы волна. Но и это не помогло. Ястребом налетевший шквал ветра перевернул лодку. Хорошо, что в этом месте было неглубоко – только по грудь. И все же, покуда подняли с илистого дна и перенесли на берег коробку с телефонами, покуда выловили два запасных сейсмоприемника и перетащили катушку с кабелем – воды наглотались до рвоты.

– Ну и ванны, скажу я тебе! Врагам своим не пожелал бы… – лязгал зубами от холода Полуянский.

– Надо переодеться. Айда в лагерь. Живо!

Оскальзываясь на гальке, они побежали к палаткам. Лицо кусали колючие снежинки. Тугой стылый ветер слепил глаза, надрывно сипел в ушах…

Назавтра Полуянский слег. Ломило в коленях, раскалывалась голова. Голос стал сиплым, как у песца, тяжко было дышать. Замеряли температуру: сорок и одна десятая. Погосян удрученно защелкал языком, достал из планшетки замусоленные пакетики аспирина и норсульфазола.

– Пей, джан, пока хоть это.

Штанга принес яблок (он получил посылку из дому), а Шаров – большую банку брусничного варенья.

Когда напрочь стемнело, заявились Сивоконь, топограф Косых, взрывник Уклюкин. У каждого в руках – сгущенка, консервы.

– Здорово, бродяга! – приветил Уклюкин.

– Ходят слухи, что ты, Нестор, записался в секцию моржей, – улыбнулся Сивоконь, снимая черные очки.

– И соревнования по нырянию даже устроил, – в тон ему подхватил Косых.

– Было дело, – отвечал вяло Полуянский, принимая игру. – Вода вот только больно холодная. Медведей белых лишь не хватает…

– Вот, чего нету того нету… Бурых мишек – навалом. Вчерась только с одним чуть не поцапался на профиле. А вот белых – извини… – Косых посерьезнел. – Так говоришь, прихватило? Ну, ничего, Нестор. Не тужи, друг. Бывало и хуже. Рубилеса, вон тоже в обед морским узлом скрутило. Радикулит! Ни сесть, ни встать. В воду полез, траву с винта снимал… Теперь пластом лежит… Не тужи, Нестор. Все будет добренько, друг… Все будет в ажуре, вот увидишь…

Полуянский облизывал кончиком языка ссохшиеся от жара, жухлые губы, смотрел на Косых, на взрывника Уклюкина, на Сивоконя. Он работал с ними уже почти два года и, по существу, не знал, что они за люди. Он и не стремился узнать. Он был сам по себе, а они – сами по себе. Он знал одно (и к этому его приучили там, в лагерях): главное – это работа. Только она сможет помочь ему снова стать человеком. Она даст ему деньги и сократит срок. Сюда, в геологоразведку, он принес волчью психологию блатных. С ним в лагере никто не делил пайку, зеки изъяснялись друг с другом большей частью на языке зуботычин. И жили на особицу. А ведь здесь – совсем другое. Что же он этого раньше не замечал?

Как только ушли Косых, Сивоконь и Уклюкин, заявилась Зина. Она растопила в Нестеровой палатке жестяную печку, поставила на ящик, который служил столиком, стеклянную банку, а в ней – гроздья рябины с алыми катышами. Потом велела Нестору раздеться до пояса и, припав розовым ухом к его пупырчатой посиневшей груди, долго слушала. Просила перевернуться на спину, лечь на бок. Озабоченно шевелила бровями.

– Ты что, доктор? Уши у тебя холодные, заморозишь меня совсем… – ворчал, поеживаясь, Полуянский, хотя ему, на самом деле, были приятны ее прикосновения.

– Не бубни, пожалуйста, как старый дед. Мы в техникуме изучали не только сейсморазведку, но и азы медицины. Геологу без этого нельзя, особенно в поле… У тебя хрипы в легких…

– Эка важность. Пройдет, не впервой.

Зина с тревогой качнула головой и побежала к начальнику партии. Что же дальше? Болезнь наступает…

Погосян сидел в палатке и, наморщив сократовский лоб, строил сейсмокарту.

– Армен Тигранович! У Полуянского, судя по всему, воспаление легких. Нужно колоть пенициллин. Немедленно!

Погосян захрустел пальцами, встал. Он испытывал острую жалость к Нестору. И в то же время не знал, что именно предпринять. Вызывать санитарный вертолет – бесполезно. Все равно в такую погоду никто не прилетит. Снег, туман… Как же поступить?

– В нашей аптечке пенициллин… есть. И шприц – тоже есть… Но кто будэт колоть? Вроде и просто, но ведь… Как бы нэ наломать дров…

– А я… я могу… Да вы не сомневайтесь, Армен Тигранович! Все будет хорошо. У меня удостоверение. Показать? Мы ведь в техникуме все проходили… Я сейчас принесу удостоверение…

– Нэ надо. Вэру и так, – улыбнулся Погосян. – Послушай, Лукьянова, что бы мы делали без тебя, а? О такой жене можно только мечтать.

Ночью Полуянскому стало совсем худо. Грудь ходила ходуном, он давился жгучим надрывным кашлем. Не хватало воздуха, в голове мутилось. Липкй и противный озноб надсадно полоскал Нестора.

«Чего доброго, и дуба дашь. Ни больницы, ни фельдшера», – колуном ударила мысль.

Зина укрыла его всеми полушубками, которые были, печально-участливо смотрела на его осунувшееся, покрытые крупными капельками пота иконописное лицо.

– Ты иди… иди отдыхай… Чего ты… будешь тут… сидеть? – одышливо, с присвистом, говорит он ей, но она не уходит.

Через каждые четыре часа она кипятит шприц и колет ему пенициллин.

По палатке сухо шаркает снег, за тонкой парусиной кычет, как песец, ветер. В кутку шестеркой выгибается желтый язычок свечи, которая приклеена к донышку пустой консервной банки.

Тихо стонет Полуянский. Пуще прежнего полоскает его болезнь.

Дышит он прерывисто, рот широко раскрыт, как у выброшенного на берег тайменя. Ему кажется, что в палатке совсем нет воздуха. Колючими тисками сдавливает грудь, трепыхается и гулко стучит сердце. Качается палатка, качается бледное Зинино лицо. Черный полог. Красный полог. Зеленый, желтый, лиловый… Мелькают разноцветные деревья, темные зраки покинутых шурфов… Большой, залитый солнцем стадион. Зрители, много зрителей… Надо выиграть этот забег! Обязательно выиграть! За него болеет вся школа. Быстрее, быстрее! Не расслабляться. Еще одно усилие… А вот и белый домик о четырех окошках – на окраине города. Сад… Здравствуй, мать! Это я, Нестор, чуешь? Ты не плачь, мать, не надо. Теперь я буду по-другому жить… Не плачь, слышь?… Уйди, Тонька! Убью! Не убежишь, все равно убью! Из-под земли достану… Эх, мать! Зачем ты так?… Где я? Что?… Где я?… Ах, это ты, Зина… Ты… Хорошо, что ты… Не уходи… Ты, значит…

Прыгает палатка, прыгает багрово-потное Зинино лицо.

– … Иди отдыхай. Ты и так… измучилась. Спасибо тебе… Иди…

– Ничего, Нестор. Все пройдет, вот увидишь. Не унывай, потерпи капельку… Сейчас я тебе укол сделаю…

– … Ну, как тут наш Нестор джан? Нэ полегчало?

– Пока нет, Арсен Тигранович. Бредит.

– Плохо. Я уже три раза запрашивал по рации и город, и Меюмск. Как только улучшится погода, они сразу же пришлют санитарный вертолет…

– А если не улучшится?

– Тогда вся надежда на тебя…

– … Тише, ребята… Нет, пока все по-старому… Да вы что, ребята? Еды уже и так нанесли на месяц. Спасибо, больше ничего не надо. Он только пьет, ребята… Спасибо…

Заливается, гнусит на все лады сиверко, сухо щелкает голыми ветками береза по брезенту палатки. Глаза у Полуянского открыты, неподвижны. Серовато-стеклянные, с зеленоватым отливом, шарики. В уголках – блестящие дробинки слез. Он по-прежнему без сознания. Его сапный тяжелый дых все надсаднее, круче. У Зины сжимается сердце. Она сделала все, что могла. А вдруг это не поможет? Ему бы сейчас кислородную подушку, но где ее взять? Как ужасно все обернулось!.. Нет, он будет жить… И придет же такая нелепость в голову! «Все будет хорошо. Все должно быть хорошо…»

Зина несколько раз повторяет эти слова и чувствует, насколько дорог ей этот заросший рыжеватой щетиной, тяжело дышащий бледнолобый парень. Он замкнутый и сердитый, непозволительно грубый даже временами, но он – хороший. Да-да, он именно такой!

Раскатисто трещат всеми своими деревянными косточками деревья, подвывает метель. А в углу, расплывшись, догорает свеча. Трепыхается, дрожит мелкой дрожью плоский желтый хвостик…

Очнулся Полуянский лишь на четвертые сутки. Во всем теле по-прежнему была противная слабость, в груди трубно посвистывало и хрипело, но дышалось заметно легче да и лицо не так калило. В палатке остро пахло лекарствами.

– Вот видишь, дело пошло на выздоровление… Я же говорила… – вымученно улыбнулась Зина, взблескивая воспаленными белками. Она сидела на складном стуле, а рядышком – на застеленном чистым полотенцем ящике – пакетики и пузырьки с лекарствами, прибор для кипячения шприца, вата, бинты.

– Какое сегодня… число? – выдавил Полуянский.

– Третье сентября.

– Не может быть… – Он зашелся кашлем, привстал на локтях. Сегодня пошел десятый день, как присосалась эта болезнь.

Зина легонько надавила ладошкой на его грудь и, давясь сухой спазмой, прошептала.

– Лежи… Тебе надо набираться сил. Лежи.

У него кружилась голова. Проклятая хворь настолько измочалила его, что трудно было разговаривать…

Через две недели Лукьянова улетала домой. Провожала ее почти вся сейсморазведочная партия. Прямо возле брюхастого оранжевого «Антона», у широкого раскида винтов, сфотографировались напоследок все вместе.

– Мы ждем тебя. Приезжай обязатэлно, слышишь? – суетился Погосян.

– Замуж только не выходи! У нас своих бойцов хватает! Вон, хотя-бы Нестор, а? Орел! Гвардеец! Ты не смотри, что у него раньше завихрения были. В геологических партиях мозги быстро вправляют. Работа, она кого угодно вылечит… – строчил Штанга.

Говорили что-то Рубилес, Сивоконь, Уклюкин, Кешка-Паровоз…

Зина слушала, кивала – и ничего не понимала. Она смотрела на ребят, хлопала закуржавевшими ресницами и растерянно улыбалась. Чувствовала, что еще минута – и она разревется.

Зина подошла к Нестору, который держал ее рюкзак, и, сняв варежку протянула руку. И все, словно сговорившись, отошли в сторону, оставив их одних. Он опустил на снег рюкзак и обхватил ее горячую ладошку своими красными, потрескавшимися пальцами.

– Приедешь?

– Приеду, Нестор.

– Все практиканты так говорили. И ни один сюда не вернулся.

– А я приеду.

– Болота глянулись?

– Дурной ты, Нестор, – мягко и тихо сказала она.

Он застегнул ватник, потом снова рванул пуговицы.

Зина шагнула к нему и приложилась губами к его холодной щеке. Губы у нее были теплые и твердые – он это отчетливо запомнил. Резким угловатым движением он привлек ее к себе и поцеловал в лоб, затем в щеку.

Она взяла рюкзак и быстро взбежала по короткой железной лесенке.

Остановилась в дюралевой двери, обернулась к провожающим.

– До свидания, мальчики! Не поминайте лихом… – Хотела еще что-то сказать, но не смогла – щеку свело судорогой.

Полуянский прощально поднял руку и обнаружил вдруг, что без этой конопатой девчонки жизнь его станет пустой, никчемной. Совсем ненужной станет его жизнь. Вместе с Зиной уходило что-то большое и чистое. Оставалась только надежда.

– Жди, Нестор! Я вернусь. Я обязательно вернусь, слышишь?!

Отрывисто зачихали моторы самолета. «Антон» покрылся белым снежным облаком и стремительно понесся широкими лыжами по голубоватой ленте распадка.

Полуянский, не отрываясь, следил за полосато-оранжевой железной птицей. В груди что-то екнуло. Мерк, все меньше и меньше делался самолет. Вскоре он превратился в точку и растаял, как снежинка на солнцегреве, за вишнево-холодным кантом горизонта.

Пластался, тихо давил мороз. Над тайгой подрумяненная вечерней зарей колыхалась полноликая молодая луна…