В Березки Лузин приехал в два часа пополудни.
Это было большое, старинное русское село с бревенчатыми избами, двумя церквями. Домик Кошельца стоял наособь, у самого леса. Ворота на толстых вереях, резные петушки на крыше. Голубые расписанные тонким орнаментом наличники на окнах. Квочка с выводком желтых цыплят. Чистенький сарайчик.
Лузин постучал, вошел в избу. У окна стояла полная немолодая уже женщина в черном платье, в черном шарфе, черных чулках. Ее запавшие, в синих ободьях, полные затаенной скорби глаза вопросительно смотрели на гостя.
Он все понял.
– Я – Лузин, Наталья Алексеевна… Главный геолог… Меюмской экспедиции. Андрей Силыч до войны работал у нас… – Глеб смятенно замолчал, снял кепку. Глухим надломленным голосом выдавил: – Когда… когда это… случилось?
Женщина отвернулась и долго смотрела в окно.
– Он умер неделю назад… Хоронили через три дня… в субботу… Я ведь дала телеграмму Тихону Макарычу…
– Мы… то есть он не получал. Извините, у них плохо со связью. Рация поломалась…
Наталья Алексеевна опустила голову, вытащила из-под рукава платья платочек. Приложила к глазам.
– Перед смертью Андрей очень хотел увидеть кого-нибудь оттуда… из Меюма… Письмо вам начал писать…
– Мне?
– Да. Лично вам… Пойдемте. – Она провела Лузина в соседнюю комнату о трех окошках. Там стояла широкая, застеленная оленьими шкурами кровать. На столе лежали книги Губкина, Шаткова, Назарова. Здесь же аккуратно были расставлены болванки керна, разноцветные минералы. Чуть поодаль – вазон с золотистыми пуговками полярной сиверсии, толстый альбом. И снова – учебники по нефти. Журналы «Геология и разведка», «Полезные ископаемые», «Геофизика».
– Вот, возьмите… – Наталья Алексеевна протянула Глебу сложенные вчетверо два листика, вырванные из ученической тетради.
Он медленно развернул их. Крупный почерк. Неровные буквы. Дрожала рука, наверно. Трудно было писать.
«Здравствуйте глубокоуважаемый Глеб Иванович!
Давно хотел Вам черкнуть, но только теперь вот пишу. Чувствую, что не свидемся мы с Вами. Упластался Ваш покорный слуга. А ведь сказать хотелось Вам очень много. Я хоть и далеко от Меюмских планшетов, но в курсе всех Ваших дел. Тихон Макарыч постоянно сообщал мне геологические новости. Я рад, что поиски нефти на Меюме возглавили именно Вы. Ваша вера достойна уважения. То, что не сумели сделать Нобель и товарищество «Пономаренко и Ко», то, что не сумели сделать мы (разные на то были причины), должны сделать вы, наша молодая смена.
Нефть используют давно. Помните Ипатьевскую летопись, о неудачном походе князя Игоря? – «… безбожный и треклятый Кончак… бяше бо обрел мужа такового басурманина, иже стреляще живым огньем…» Все это так. Но вот совершенной методики поисков нефти до сих пор у нас нет. Много различных теорий. Много шума, ненужной трескотни. Заседаний и конгрессов. Одним словом – надо думать. Дерзать. «Недра не подведут, если не подведут люди», – говорил Губкин. Не отчаивайтесь при неудачах. Если бы все было просто, нефть в Западной Сибири уже давно бы нашли. Шипов будет много. Но, коль начал бой, – доведи его до конца.
Наиболее перспективным в отношении нефти мне мыслится восток Меюмского региона. Хуже в этом плане обстоит дело с западом. Это – мое глубокое убеждение.
При сейсморазведке много тумана навеет вечная мерзлота. Заряды надо делать по 50- 100 килограмм тротила. Взрывать целесообразно не только в скважинах, но и в воздухе. Если же…»
На этом все обрывалось. Не успел, видать, закончить Андрей Силыч. Не хватило сил.
Лузин несколько раз перечитал письмо, смотрел на минералы, вазон с северным цветком. Для него сейчас ясным было одно: все эти годы Кошелец был мыслями там, в Западной Сибири. Подточенный туберкулезом, прикованный к постели, он постоянно думал о нефти. Не сломался. Жил нефтью. Из-за нее он потерял ногу, приобрел кучу болезней. Из-за нее он стал инвалидом, умер в пятьдесят один год. Как же сильно нужно любить свое дело, быть преданным геологии, чтобы будучи смертельно больным, думать о будущем! О том, что предстоит сделать другим.
– Вы возьмите… возьмите это письмо. Он ведь писал его вам… именно вам.
– Спасибо… Можно посмотреть альбом?
– Конечно.
Он листал плотные картонные страницы альбома, в широкие дужки которых были вставлены фотографии. Многие из них пожелтели… Буровая… палатки… Полярные березки, кедры… Бородатые усталые лица… Маршруты, маршруты… Здесь же, в альбоме, хранились и вырезки из газет: «Нефть Сибири», «Советские геологи в Заполярье», «Богатства наших недр».
– Расскажите, пожалуйста, об Андрее Силыче… Для меня это очень важно. Пожалуйста…
Наталья Алексеевна разгладила скатерть на столе, отстраненно-задумчиво глядела в одну точку выплаканными глазами.
– А что рассказывать… Полюсов он не открывал, беспосадочные перелеты в Америку не совершал… Родился – в Березках, здесь же и школу кончил. Это его родина… Потом – геологоразведочный институт, работа на Севере… В 1933-м году мы приехали в Березки снова – теперь уже насовсем, когда он… его… – голос ее дрогнул, подломился, – когда Андрюшу перевели на инвалидность… Он очень переживал, что не сможет лазить по горам. Для геолога – главное ноги, говорил он. Стал преподавать в здешней школе географию. Я – химию, а он – географию. – Улыбнулась тихой, вымученной улыбкой. – Любил полярные цветы в вазонах выращивать. Особенно сиверсию, камнеломки. В лес ходил… на костылях… Каждую неделю ходил. Там есть два озерца… Сядет, бывало, на берегу, смотрит на воду. Часами вот так мог сидеть. Говорил, что эти озерца похожи на сибирские… – Наталья Алексеевна всхлипнула, затряслась вся. По белому, красивому еще лицу скатились и упали две прозрачные слезные дробинки.
– Извините. – Лузин поцеловал ей руку. Он вдруг отчетливого, до боли представил себе, как шагал Кошелец с тяжелым рюкзаком по марям, ковырял геологическим молотком породы, вел кроки. Как искал Кошелец нефть. Меюмскую нефть. И как остервенело бесились комары, ныла спина и страшно хотелось сесть, отдохнуть… И вот человека этого уже нет. И на душе – нехорошо, муторно. Почему он не приехал сюда раньше? Быть может, Кошелец нуждался в помощи? Как же мог он, Лузин, жить, спать, ходить по земле, он – молодой и здоровый, – если в старинной русской деревне умирал геолог Кошелец, его единомышленник, старший товарищ? Неьзя так. Нельзя! Ведь мы же – люди. Люди!.. Буровиков расстреляли, начальнику не помогли.
… На кладбище было тихо, пустынно. На покосившихся крестах сидели воробьи. Пахло чебрецом.
Наталья Алексеевна подвела его к свежему, желто-серому холмику на закрайке…
У Лузина сдавило горло, трудно стало дышать.
Маленький деревянный памятник. Красная звездочка на верхушке. Траурный металлический венок, букеты привядших уже, осыпавшихся георгин. С небольшой круглой фотографии, прилаженной к лицевой стороне памятника, смотрел на Лузина светловолосый улыбающийся мужчина.
«Чем, каким путем я смогу расплатиться с ним? Да и смогу ли вообще…»
Дрожала, зыбко стелилась белая тишина.
Он стоял и думал о Кошельце. О превратностях своей и чужой судьбы. О том, что ждет его впереди.
Теплый летний ветер трепал его густые, поседевшие на висках волосы.
… Вечером Лузин уехал в Таежноград.