Петр Антонович Шатков и Гавриил Захарович Минаев взяли отпуск в одно и то же время. Отдыхали вместе, в подмосковном санатории «Восход». Санаторий был от Академии наук, путевки туда достал Шатков.
Жаркое в том году было лето. В сосновом бору, где расположился санаторий, густо пахло хвоей и земляникой. Звонко лопались шишки, над пересохшим ручьем кружили темноголовые гаички, выискивая в илистой бурой земле червячков.
– Будем, Гаврюша, только отдыхать. Никаких разговоров о работе. Надо развеяться, отвлечься, а то голова скоро лопнет от всех этих нефтеносных структур, антиклиналей и опорных скважин, – сказал Минаеву Шатков.
– Да-да, Петя, ты прав. Отвлечься действительно надо, – поспешил согласиться Гавриил Захарович.
Палаты в санатории были в основном на двоих человек, Шаткова и Минаева поселили вместе. Утром они вставали ровно в восемь, завтракали в столовой и отправлялись на прогулку. Бродили по лесу, дышали озоном. Хорошо было, покойно.
Задумчиво переговаривались деревья, сквозь зеленый гипюр разлапистых ветвей просвечивало высокое голубое небо. Под деревьями стояла приятная прохлада, а на опушках – сухой горячий воздух, пожелтевшие травы, скрюченные листики подорожника, осыпающиеся, терпко пахнущие ромашки. Шорохи листьев, пение жаворонков, стук дятла, таинственно-мягкий голос кукушки, – все это действовало как-то успокаивающе, возвращало душе равновесие и устойчивость.
– Недурственно, Гаврюша! Не надо и к морю ехать, а? – говорил, улыбаясь Шатков. Он взял в санаторий складной сачок для ловли бабочек и теперь вот время от времени бросался, насколько позволяла его тучная фигура, в погоню за какой-нибудь «красавицей». К рыбной ловле он относился равнодушно, охоту с ее выстрелами, острым азартом, погонями и кровью – терпеть не мог, а вот бабочек ловить ему нравилось, он давно увлекался этим делом. Бабочек он засушивал и складывал в стеклянные банки. Много уже собралось таких банок в городской квартире Петра Антоновича, втайне он даже гордился своей коллекцией. И хотя это его увлечение вызывало у многих усмешку – несолидно как-то! в его-то возрасте! – но Петр Антонович не обращал на пересмешников никакого внимания. И только однажды он решил ответить, было это года два назад, в этом же самом санатории. Увидав, как Петр Антонович носился с сачком за бабочками, один его знакомый профессор-петрограф, рассмеялся и сказал:
– Ценю юмор, коллега, но это, извините, – мальчишество, позерство. В детстве я тоже иногда баловался этим, но сейчас… сейчас – увольте. Не оригинально! Лучше уж собирать гербарии.
– Каждому свое, коллега, – парировал Петр Антонович. – Но если уж вы заговорили о детстве, то хочу напомнить: все самое лучшее и светлое в жизни человека зачастую связано именно с его детством. Так что не надо быть столь категоричным в своих оценках. Да-с!
В пол-одиннадцатого Шатков и Минаев шли купаться. Неподалеку от санатория было большое озеро с кувшинками, песчаный пляж, деревянные «грибки».
Петр Антонович с удовольствием барахтался в теплой, как парное молоко, воде, нырял, озорно брызгался на Гавриила Захаровича, весело смеялся. А потом они катались на лодке; Минаев загребал, Шатков помогал ему.
– Давненько так чудесно не отдыхал! Давненько… – улыбался Петр Антонович, щурясь от жгучих лучей солнца.
Минаев молчал. Гавриила Захаровича, признаться, несколько раздражал благодушный вид Шаткова, его смех и улыбки. У Минаева ныл затылок – словно кусок горячего свинца туда привязали. Опять проклятая гипертония, и соломенная шляпа – от солнца – не помогала. Все это угнетало Минаева, к тому же Гавриил Захарович никогда не находил чего-то особенного в этом санатории (он отдыхал здесь уже три раза) и теперь вот поехал сюда лишь потому, что хотел поговорить с Шатковым об одном деле. Поговорить не спеша, в спокойной обстановке, чтобы никто не мешал.
После катания на лодке они устроились под деревянным грибком; лежали на шелковистом песке, смотрели на синюю, в солнечных отсветах гладь озера, на красные лодки, на пучеглазых стрекоз, которые носились над водой, на купающихся загорелых людей… Мало-помалу боль в затылке у Гавриила Захаровича отступила, настроение немного поднялось. Шатков принес шахматы.
– Сыграем, Гаврюша?
– Давай, – пожал плечами Минаев.
Шатков расставил фигуры.
– Как всегда: мои белые и ты даешь мне фору коня, да?
– А ты как хотел бы?
– Давай, Гаврюша, сегодня на равных сыграем, а?
– Пожалуйста, – усмехнулся Минаев, с удивлением поглядывая на друга.
Шатков передвинул на два поля королевскую пешку, Гавриил Захарович ответил выпадом коня. Минаев делал ходы быстро, на доску почти не смотрел, больше – на озеро, на отдыхающих, и со стороны могло показаться, что игра его совсем не интересует и разбирается он в шахматах плохо. Однако это было не так. Минаев знал толк в шахматах, увлекался ими еще со студенческих лет, часто выступал в турнирах. Первую категорию он выполнил давно, еще в 1923-м году, а в 1925-м – выиграл даже у самого Капабланки, который давал сеанс одновременной игры в Ленинградском зале филармонии. С тех пор, правда, много воды утекло; в турнирах Гавриил Захарович почти не участвовал – другие были заботы, – но шахматную литературу, тем не менее, покупал исправно, был в курсе всех шахматных новостей, ну а главное – играл в шахматы по-прежнему сильно. С Шатковым они сражались на черно-белых клетках довольно часто и почти всегда верх одерживал (без коня притом!) Гавриил Захарович.
Вот и сейчас Петр Антонович проигрывал безбожно. У него было уже на две пешки меньше, не хватало ладьи и над пристанищем короля белых – в самом углу доски – сгущались тучи. Минаев пожертвовал одну фигуру, потом вторую…
– А теперь, Петя, – сделаю вот такой выпад слоном… Справедливость – категория диалектическая. Раньше я тебя жалел: мог выиграть в два хода – и не выигрывал, нарочно делал слабый ход. Неловко как-то было: ты ведь академик! А вот теперь – извини-подвинься…
– Правильно. Коль можешь быстро утереть нос академику – делай, не медли. Только справедливость, Гаврюша, – категория еще и особая. Нерон тоже думал, что поступает справедливо, когда отправлял на смерть невинных людей. В его понимании безвинность была виной. Так что, любезный, все зависит от того, кто именно взвешивает на весах совести эту самую справедливость. Она, справедливость, должна идти от добродетели, сознания высшей правды. Необходима последовательность.
– Согласен. Только ты сейчас противоречишь самому себе! Ты, Петя, непоследовательный… Что же тогда прикажешь делать тем, кто идет за тобой? Кто предан тебе, верит в твой ум, талант геолога? «Что позволено Юпитеру, то не позволено быку», – говорили древние.
– Ишь, куда тебя понесло… Каждый из нас, Гаврюша, на своем месте, и от этого никуда не уйдешь. А как иначе? У арабов есть поговорка: «Я эмир и ты эмир. Кто же погонит ослов?» Улавливаешь смысл? Вот такая клубника со сливками, такая штуковина…
– Да, тебя, как всегда, не переговоришь. Благо у тех же арабов есть еще одна поговорка: «Да сохранит нас аллах от недостатка пищи и от изобилия слов». Шах тебе, Петя.
– Вижу, Гаврюша, вижу… Уйду королем вот сюда, на эту клетку… Вот так.
– Это плохо, сразу проигрыш. Возьми ход обратно.
– Нет-нет, – запротестовал Шатков. – На попятный я не пойду. Сколько можно? Пора и честь, как говорится, знать.
Минаев снова внимательно-изучающе взглянул на Шаткова. Петр Антонович всегда брал хода обратно, сам настаивал на форе, которую должен дать ему Гавриил Захарович, дабы хоть как-то уравнять силы, а вот теперь – ни-ни. Что же произошло?
– Ну, коль не хочешь взять ход обратно, тогда я объявляю тебе мат ферзем. Все, Петя. Нокаут.
Гавриил Захарович ожидал увидеть расстроенное лицо Шаткова, его покрасневшие уши (они всегда краснели, когда он проигрывал), ожидал услышать от Петра Антоновича ставшее уже привычным огорченное «Приехали, брат! Финита ла комедиа!» – но ничего этого не увидел и не услышал. Шатков был спокоен, более того он даже слегка улыбался.
«Что это с ним? – недоумевал Гавриил Захарович. – Хочет сделать веселую мину при плохой игре? Или действительно изменил своим принципам?»
– Я тебя не узнаю, Петя.
– Полноте, батенька ты мой. Все в жизни течет, все изменяется. Это подметил еще Гераклит в пятом веке до нашей эры.
– Еще играть будем?
– Да нет, спасибо. Хватит, пожалуй.
– Почему? Делать все равно нечего.
– Пора, Гаврюша, эскулапам показаться. Процедуры припишут, лечебную гимнастику. Санаторий все-таки. Пошли!
Минаев приглядывался к Шаткову. В характере Петра Антоновича появились новые черты. И это проявлялось не только при игре в шахматы. Раньше, бывало, Шатков никогда не спешил к врачам, а наоборот, всячески старался избегать их. «Чем реже человек думает о болезнях, тем меньше он болеет», – любил повторять он. Минаев пытался понять, что происходит с другом, откуда такие перемены и с чем именно они связаны, – но ясного ответа пока не находил. Пока были только предположения.
Санаторный врач – Алевтина Борисовна – симпатичная, средних лет женщина – послушала сердце и легкие Минаева, расспросила о работе, о жизни и, сделав пометку в курортной книжке, приписала валерьяновые капли и пешеходные прогулки. Шаткову была рекомендована лечебная гимнастика, плавание и те же самые пешеходные прогулки.
– Самое главное – больше двигаться, купаться, чаще бывать на воздухе. И ни в коем случае не злоупотреблять солнцем, – сказала напоследок Алевтина Борисовна.
После обеда был мертвый час. И тот, и другой пытались уснуть, но из этого ничего не получалось. В палате было душно, не помогало и раскрытое окно. На круглом столе стоял букет осыпавшихся полевых цветов, над ними жужжала пчела…
– А ты, Петя, все-таки изменился, – сказал тихо Минаев, поворачиваясь лицом к Шаткову.
– Может быть ты и прав, Гаврюша, не знаю, – отозвался Петр Антонович, не открывая глаз.
– А произошло это, по-моему, после того, как ты съездил к Лузину.
Шатков засопел, потянулся рукой к висящему на спинке кровати полотенцу. Медленно стал вытирать потное лицо.
– Не совсем так, Гаврюша. Просто в последнее время я много думаю о нашем бытии, о том, кто я есть и для чего живу. Ну, а встреча с Лузиным… эта встреча помогла мне лишь более критически взглянуть на себя со стороны…
– Переоценка ценностей, стало быть?
– В какой-то степени, – да.
– Но ведь у Лузина, Петя, дела идут неважно. Найти нефть он не может.
– Зато в Южном бассейне уже бьют промышленные фонтаны, да? – съязвил Петр Антонович.
– Промышленных фонтанов там пока нет, есть просто фонтаны. Разве этого мало? – возразил Гавриил Захарович.
Шатков хмыкнул, потом поморщился:
– Слушай, мы же договорились: никаких разговоров о работе. Только отдыхаем. Давай лучше поговорим о жизни вообще – на отвлеченные темы, если хочешь, но только не о работе.
Минаев встал, налил из графина воды в стакан. Но пить ее не спешил – хмуро-задумчиво смотрел на ползущую по скатерти пчелу.
– Извини, Петя, но для меня работа – это все. Может это и громко, красиво сказано, но это действительно так. Ничего у меня в жизни не осталось, кроме этой самой работы. Ничего, понимаешь?
– Тебе, Гаврюша, вредно волноваться. Давай поспим часок, а?
Минаев ничего не ответил. Молча опустился на кровать, повернулся к стене.
«Да тяжело ему, тяжело… С женой они давно не ладят, а тут еще эта трагедия с сыновьями. Глубоко несчастен Гаврик… Обижаться стал по всякому пустяку. Надо с ним поделикатнее, надо щадить друг друга. Ведь столько лет вместе…» – подумал Петр Антонович.
Шатков и Минаев были одногодки, и тому и другому было по шестьдесят четыре. Оба были родом из Пскова, оба закончили в 1914 году Петроградский Горный институт.
А вот после института пути их на некоторое время разошлись. В том же 1914 году началась первая мировая война; Шаткова, как наиболее способного студента, окончившего Горный институт с высшим отличием (фамилии таких выпускников заносились на почетную доску института) и опубликовавшему в студенческие годы свои первые оригинальные научные работы, оставляют по рекомендации академика Карпинского при кафедре – для подготовки к профессорскому званию. Шатков пишет статьи, изучает в Майкопе и Баку нефтяные структуры, отправляется в геологические экспедиции по Апшеронскому полуострову…
А Гаврюша Минаев в это же время с головой ушел в военную геологию. Под руководством Александра Евгеньевича Ферсмана он составлял для прифронтовой зоны геологические карты зеленых глауконитовых песков, которые можно было применять для маскировки окопов, искал питьевую воду, строительные материалы для фортификационных сооружений.
А потом грянула революция… И оба восприняли ее с удовлетворением, оба видели и понимали, что ни царь-самодур, ни продажное Временное правительство во главе с Керенским, не способны вывести Россию из кризиса, обеспечить подлинный расцвет духовных и производительных сил общества.
Минаев воевал против Юденича, потом помогал Ферсману в голодном замерзающем Петрограде организовывать Минералогический музей, потом снова отправился на фронт – теперь уже громить барона Врангеля, был тяжело ранен.
А Шатков читал лекции в Горном институте, изучал по ночам «Капитал» Маркса и выступал с лекциями по геологии Земли перед красными матросами и солдатами.
Смутное, грозное было время. Гражданская война, иностранная интервенция. Голод, разруха. Сыпной тиф и вши…
Встретились Шатков и Минаев снова только в конце 1921 года в Москве, на Первом съезде краеведов. Расцеловались. А вечером в не отапливаемом номере гостиницы пили, обжигаясь, морковный чай с сахарином, вспоминали учебу в Горном институте, рассказывали друг-другу о пережитом и строили планы будущих экспедиций…
Шли годы. Шатков преуспевал в науке. Он по-прежнему преподавал в институте (теперь уже, правда, в Московском нефтяном), сблизился с Губкиным и Вернадским, писал научные статьи. Летом 1925 года он был командирован Академией наук в Германию и Скандинавские страны дня ознакомления с постановкой там научной работы. В те годы многие капиталистические государства «не признавали» Советскую Россию, буржуазные газеты целого ряда стран писали о полном упадке «в Совдепии» науки, культуры. Шатков понимал, что он едет за границу не только смотреть и учиться. К нему будут приглядываться, у него будут брать интервью, расспрашивать о жизни «в Совдепии». Его, быть может, будут шантажировать, ведь там, на Западе – другой мир, там много белогвардейского охвостья, бежавшего из России после революции.
Но он выдержал это испытание. В Дании, в институте молодого ученого-физика Нильса Бора Шатков познакомился с венгром Георгом Гевеши, получившим Нобелевскую премию за открытие нового химического элемента гафния, с основателем геохимии норвежцем Виктором Морицом Гольдшмидтом. Он видел Альберта Эйнштейна, основателя квантовой теории в физике Макса Планка, обнаружившего знаменитый закон излучения черного тела, видел норвежского геолога Бреггера, петрографа Сиансена.
Вернувшись домой, Шатков с удвоенной энергией принялся за изучение нефтяной геологии Союза. Возглавив небольшую поисковую партию, он много ездил по стране. Апшеронский полуостров, Урало-Эмбенский район, полуостров Челекен, Башкирия… Где пешком, а где на лошадях, на верблюдах. Тщательно исследовал обнажения горных пород, отбирал образцы, составлял геологический разрез, дабы точно знать какой пласт лежит, выше, а какой ниже.
Особенно заинтересовала его Башкирия. Проведя съемку, он составил геологическую карту и обнаружил антиклинальную структуру, с которой часто связана нефть.
Академик Иван Михайлович Губкин, будучи в то время начальником Геологоразведочного управления Союза, помог Шаткову организовать бурение на этом участке, поддержал его. И первая же скважина, пробуренная здесь, дала… промышленное «черное золото». А потом – что ни скважина, то мощный нефтяной фонтан. Вот было-то радости!
Так появился новый нефтяной район «Второе Баку». Звезда Шаткова засверкала ярко. По рекомендации Губкина Академия наук избрала его своим членом…
Успехи Минаева на этом фоне были намного скромнее. Он входил в состав Особой комиссии по изучению Курской магнитной аномалии (комиссия эта была создана по указанию Владимира Ильича Ленина), потом работал в Горном отделе Высшего Совета Народного Хозяйства. Минаев организовывал геологические экспедиции, договаривался с иностранными компаниями об условиях продажи Советской России буровых станков и геофизических приборов, искал вместе с Ферсманом в Хибинах апатиты. За активное участие в открытии месторождение апатитов на плато Кукисвумчорр Минаев был награжден орденом. А потом – он возглавил один из отделов в Наркомате топливной промышленности, сосредоточив все свое внимание на нефти.
Они были разные люди – Шатков и Минаев. Спокойный уравновешенный, знающий себе цену Петр Антонович, и – резкий, вспыльчивый, острый на слово Гавриил Захарович. Но несмотря на эти различия, они были привязаны друг к другу, умели ценить дружбу.
После того, как в 1953 году разбились в тайге на вертолете сыновья Евгений и Федор, Минаев сильно сдал. Уголки рта опустились, на лбу появилась глубокая продольная морщина. Ну, а главное – начались нелады со здоровьем. Прыгало артериальное давление, участились сердечные приступы. Не помогали ни лекарства, ни санатории и дома отдыха…
И видя все это, Шатков старался быть помягче с другом, старался, по возможности, ничем не расстраивать его. «Для Гаврюши полезны положительные эмоции. Ничто так не успокаивает нервы, как наш русский лес с его запахами, птицами и травами», – рассудил Петр Антонович.
Прошла неделя. Жара по-прежнему не спадала, воздух был сух, неподвижен и все время хотелось пить. Окунешься в прохладную, прозрачную, как стеклышко, воду озера – и сразу как заново родился, даже вылезать не хочется. Великое дело – вода!
Вечерами, когда на раскаленную от солнечных лучей усталую землю спускалась желанная прохлада, Петр Антонович и Гавриил Захарович совершали прогулку, а потом подключались к другим отдыхающим – играли в разные игры. Чаще всего – в «Недобор-перебор», была такая нехитрая игра. И принадлежности к ней – тоже нехитрые. Стояла квадратная доска, утыканная палками-рожками (ее называли «спина ежа»), а под каждой такой палкой значились цифры: 5… 10… 20 и так далее. Выигрывал тот, кто с расстояния в десять шагов, бросая, надевал резиновое кольцо на одну из палок и набирал за десять попыток двести десять очков. Набирать больше или меньше нельзя, только двести десять.
Преуспевал здесь старичок-астрофизик – шустрый, как юноша, сухонький, бородка клинышком. Приловчившись, он обходился не десятью, а семью или, в крайнем случае, девятью попытками и после каждой партии радовался, так, словно ему удалось, по меньшей мере, открыть новую звезду в нашей Галактике. А вот Минаеву в этой игре не везло, он нервничал, сердился на себя и на других, а потом и вовсе перестал играть – уходил в палату. Не мог похвастаться здесь успехами и Шатков, но он, в отличие от друга, воспринимал свои поражения более спокойно, не унывал. Главное ведь – отвлечься от работы, хорошо отдохнуть, а остальное – чепуха, считал он.
Вечером за ужином Минаев, хмуро-недоуменно поглядывая на Шаткова, сказал:
– Я вот, Петя, никак не могу понять: ты что же… разочаровался в Южном бассейне?
– Опять о работе, да? – подосадовал Петр Антонович.
– Опять, Петя. И я очень хочу, чтобы ты ответил на мой вопрос.
Шатков неторопливо допил компот, вытер бумажной салфеткой губы.
– А из чего ты, Гаврюша, заключил, что я разочаровался?
– Из чего? Из твоих недавних высказываний… здесь, в этом санатории.
Шатков поблагодарил официантку, обслуживающую их столик под номером «13» (несчастливый все-таки номер выпал им!), и они с Минаевым, обливаясь потом, вышли из душной столовой на улицу. Садилось солнце, его косые золотисто-розовые лучи полосовали лес, как прожектора. Где-то играла музыка, слышался смех.
– Я жду, Петя.
– Фу, какая духотища… – Шатков подергал воротничок тенниски, чувствуя как неприятно прилипла майка на спине. – Напрасно, Гаврюша, ты так думаешь. В Южном бассейне я не разочаровался. Я, батенька ты мой, подумал о другом…
– О чем же, если не секрет?
– Какие могут быть секреты от тебя? Назарову я об этом не говорил, а тебе скажу… – Шатков замедлил и без того неторопливый свой шаг, поднял с земли шишку. – Я, Гаврюша, подумал о том, что Лузин может найти нефть на Меюме быстрее, чем это сделают в Южном бассейне…
– Даже так?! – удивленно поднял брови Минаев.
– А почему бы и нет? Все может быть, Гаврюша.
«Вот оно что! Значит, Петр все-таки изменил свою точку зрения. Не совсем, правда, но изменил… Я же чувствую: он стал другим после поездки к Лузину», – усмехнулся мысленно Минаев.
– Все может случиться, Гаврюша? Все, понимаешь?!
– Но ведь насчет Южного бассейна… это была твоя идея, Петя…
– А разве я говорю «нет», разве я оспариваю это? Шатков, именно Шатков втянул всех в эту разведку. Но найти нефть… промышленную нефть… в Южном бассейне могут и через десять лет… и через сто лет. И совсем не там, где ее сейчас ищут.
– Ого, даже так!?
– Да, Андрюша, именно так! Более того, возможно ее найдут, когда нас уже не будет. Или вовсе никогда не найдут. Не исключен и такой вариант. Сейчас я жалею лишь об одном: слишком долго был послушным, шел на поводу у наших партийных бонз из ЦК. Забыл, что я прежде всего ученый, а не политик!
Минаев остановился, с изумлением глядел на друга. То, что он услышал от Шаткова, поразило его, повергло в смятение. Он всегда доверял интуиции Петра Антоновича, целиком полагаясь на его ум, мудрость; для него Шатков всегда был авторитетом в области нефтяной геологии. И вот теперь Петр Антонович противоречил сам себе. Года два еще назад, он говорил совсем другое. Он тогда без колебаний отдавал пальму первенства Южному бассейну во всем, Меюм всерьез не принимался. Но ведь с тех пор ничего, по существу, не изменилось; на Меюме по-прежнему ни одна из пробуренных скважин не дала нефти. Выходит, изменила все… личная встреча Шаткова и Лузина? Нет, так быть не может. Несерьезно все это. Или другое: он, Минаев, чего-то недопонимает, не знает.
– Ты, Гаврюша, тоже нефтяник. Стаж у тебя большой, разбираешься ты во многих вопросах нефтяной геологии не хуже, чем я…
– К чему ты все это говоришь?
– Хочу знать твое теперешнее мнение о Южном бассейне.
Минаев вздохнул. Хитрец Петюша, хитрец…
– Не знаю, как ты, а я всеми силами буду стараться ускорить разведку в Южном бассейне. Всеми силами, понимаешь? Где именно мы найдем там нефть; в палеозое, в глубоких горизонтах или где-то в другом месте – это уже частности, главное, что найдем!
Шатков погладил в раздумье подбородок с ямкой посредине, прищурился и сказал:
– Лузин – дельный геолог, с размахом. Палки в колеса ему ставить не надо… Лузину нужно помочь, Гаврюша…
– Вот и помоги ему! Помоги! – взорвался Минаев. – Иди к министру и скажи: Южную экспедицию надо перебазировать на Меюм. Чего же ты стоишь, ну?! Смелости не хватает, да? Боишься, гусь лапчатый, боишься…
– Гм, кого же это я боюсь? Объясни, пожалуйста, – тихо засмеялся Шатков.
– Ты сам знаешь кого, не прикидывайся дурачком. Пуск Салехардской ГЭС связывают в последнее время не только с целесообразностью электрификации Печорского угольного бассейна и Урала, но и с необходимость резкого подъема сельского хозяйства страны. Электрический ток везде нужен. Особенно на целинных землях Казахстана. Целина – вот главное! На ней некоторые уже обожглись. А они были – не чета тебе по положению в обществе. Вот так-то.
– Ты это… о ком?
– Антипартийная группа Маленкова, Молотова, Кагановича и примкнувшего к ним Шепилова была против освоения целинных земель. Нет, мол, там базы: домов, школ, промышленных предприятий. Расходы на освоение целины не окупятся…
Шатков долго молчал, поглядывая бесстрастно вдаль.
– Аналитиком ты стал, Гаврюша, философом. Раньше не замечал за тобой такого.
– Я – рядовой боец партии. И привык выполнять то, что мне предписывают сверху.
– Извини, – нахмурился Шатков, – но это гораздо безнравственнее и опаснее того, что делаю я. Если завтра будет директива сверху: «Лузина надо упечь в тюрьму!» – ты что же, выполнишь подобное?
Минаев пожал плечами:
– Если это необходимо во имя торжества справедливости, во имя победы нашей партии и нашего общего дела – выполню не задумываясь. А вот ты… с такими, как ты, каши не сваришь! Твои сомнения, Петя, когда нибудь тебя и погубят!
Петру Антоновичу захотелось сказать Минаеву что-нибудь резкое и нехорошее, но он сдержался и промолчал. «Трудно с ним. Сложный он человек, с тяжелым характером. Ну да ладно, обижаться на него но стоит, и так жизнь его обидела…» – одернул себя Шатков.
В дверь негромко постучали.
– Да-да, войдите, – пригласил Петр Антонович.
Появился смущенно улыбающийся старичок-астрофизик.
– Добрый вечер… Не помешал?
– Нет-нет, что вы. Гостям мы всегда рады, милости просим.
– Сегодня в клубе концерт художественной самодеятельности. Звезда Альфа-Центавра в полном своем блеске… Вы, осмелюсь спросить, идете?
– Спасибо за информацию… Концерт, говорите? Ежели концерт, то пойдем, непременно пойдем, – произнес весело Петр Антонович… и почувствовал вдруг смутную глухую тоску. Из головы не выходил разговор с Минаевым.
Идти на концерт Гавриил Захарович отказался, но когда Шатков заявил, что в таком случае и он не пойдет, Минаев усмехнулся и обреченно махнул рукой.
– Ладно, пошли. А то будешь потом говорить, что я испортил тебе отпуск.
Клуб был под открытым небом. Меж санаторными корпусами, под сосной, стояли на столбиках подмостки, а внизу – одна за другой тянулись выкрашенные в синий цвет длинные скамейки. Народу собралось много, пришли даже жители поселка – их сразу можно было отличить по одежде, по тому как держались они – наособь, в стороне ото всех. Отдыхали и лечились в санатории в основном пожилые, хотя встречались и люди средних лет. Были тут важные тучные академики в очках, седовласые профессора в белых костюмах, худосочные женщины с носовыми платочками под рукавом строго пошитого платья, степенные дамы…
Шатков, Минаев и старичок-астрофизик сели в третьем ряду, сбоку. После дневной жары вечерняя прохлада была особенно приятна и желанна; она бодрила, снимала накопившуюся за день усталость. «Хорошая погода, чистый воздух, чего еще надо?» – отметил про себя Петр Антонович и перевел взор на Минаева. Гавриил Захарович отрешенно смотрел на обмятую ночным полумраком стену леса, размышляя о недавнем разговоре с Шатковым. Он не любил недомолвок. Жизнь только тогда приобретает настоящий смысл, когда ясно видишь поставленную перед тобою цель. А вот Петр Антонович, лучший его друг – начал темнить, чего-то недоговаривать. И это было не по душе Минаеву.
На сцену поднялись музыканты со своими трубами, скрипками и флейтами, расположились посередке. Появился конферансье: черный костюм, галстук-бабочка, волосы прилизаны, блестят.
– Это – главный бухгалтер санатория… Семен Ильич… – доверительно сообщил, наклонившись к Шаткову, старичок-астрофизик.
– Да-да, знаю… – ответил Петр Антонович, хотя видел бухгалтера санатория впервые.
Конферансье широко улыбнулся, обвел долгим взглядом сидящих на скамейках людей.
– Дорогие товарищи отдыхающие! Сегодня силами художественной самодеятельности санатория «Восход» будет дан большой концерт. В нашем репертуаре: песни советских и зарубежных композиторов, танцы народов Советского Союза, отрывки из пьес. Давайте, дорогие товарищи, попросим наших уважаемых артистов! – Он быстро зашлепал ладонями, поглядывая в правую сторону от сцены: там, у маленькой пристройки уже появились в ярких одеждах участники художественной самодеятельности. – Итак, начинаем наш концерт с песни… Композитор Никита Богословский, стихи Лебедева-Кумача. Песенка Дженни из кинофильма «Остров сокровищ». Исполняет Валентина Познанская. Попросим, товарищи!
На подмостки поднялась стройная черноволосая девушка в длинном белом платье. Петр Антонович сразу же узнал в ней медсестру их корпуса, повернулся к Минаеву, поддел того локтем:
– Какова наша Валечка, а, Гаврюша? Хороша!
Гавриил Захарович рассеянно кивнул.
Валечка спела три песни. После нее выступали другие участники самодеятельности – исполняли частушки, читали стихи, танцевали – но никого из этих людей Петр Антонович не знал. К тому же на него снова почему-то нашла хандра. Он слушал в пол-уха конферансье, машинально хлопал ладонями вместе со всеми, смотрел невидящими глазами на ярко освещенную сцену. Петр Антонович злился на себя. Какая муха его укусила? Ведь все складывается как нельзя лучше. Его уважают в ученом мире, ценят. Книги академика Шаткова выходят не только в Союзе, но и в Америке, Франции, Румынии. Ну и наконец – три глубоких скважины Южного бассейна дали нефть. Это еще, правда, не промышленная нефть, но будет и такая. А вот на Меюме пока ничего не нашли, Минаев прав. Стоит ли тогда придавать столь большое значение той встрече с Лузиным? Но ведь есть еще и труды Губкина, есть твои собственные сомнения, тут же возразил он себе – и вздохнул.
Нет, так нельзя. Он приехал сюда не для того, чтобы думать о Лузине, о скважинах и буровых станках. Он приехал сюда, чтобы отдохнуть, набраться сил. Ведь год был очень напряженный, а следующий – будет не легче…
Шли дни. Жара вскоре спала, прошел дождик. Дышать стало легче. Шатков и Минаев по-прежнему проводили время вдвоем. Бродили по лесу, катались на лодке, играли в волейбол, в «Недобор-перебор». Разговоров о нефти больше не вели. Вернее, о ней думали оба, но высказывать мысли вслух не решались, чтобы не портить друг другу настроение.
Пятого августа было два события. Во-первых, у Петра Антоновича был день рождения, а во-вторых, рано утром приехала из Москвы его аспирантка Верочка и привезла сигнальный экземпляр только что вышедшей из печати книги Шаткова «Поиски нефти в СССР».
Поначалу Петр Антонович рассердился на аспирантку; разыскали же черти! он ведь просил не беспокоить, забыть о нем на месяц! – но потом поостыл, расчувствовался и даже поцеловал с благодарностью, по-отечески (и не без удовольствия притом!) Верочку – она была миниатюрной, как японочка, бойкой, с точеным носиком и черными кудряшками – все в его вкусе. Эх, сбросить бы ему годиков тридцать…
Свои дни рождения Петр Антонович принципиально отмечал только раз в десять лет, когда были круглые даты – тридцать лет, сорок, пятьдесят и так далее. Но ведь сейчас вышла еще и его книга…
– У тебя, Петя, двойной праздник. Надо устроить пикник. Такие события бывают в жизни не так уж часто, – сказал, тепло поздравив друга, Минаев.
После некоторых колебаний, Шатков решил отметить день рождения и выход книги в маленьком ресторанчике, который был километрах в двух от санатория, возле железнодорожного вокзала. Вечером сюда приехали сослуживцы Шаткова, его аспиранты и ученики (список гостей Петр Антонович заблаговременно передал Верочке и настоятельно просил ограничиться приглашением только этих людей). Собралось человек двадцать пять; не слишком много, но и не мало. Петр Антонович сидел за столом рядом с Гавриилом Захаровичем и Верочкой. Он выпил две рюмки вина, раскраснелся. Шатков много шутил, рассказывал анекдоты из серии «Геолог у костра» и «Тарзан на буровой вышке». А напоследок долго танцевал с Верочкой под радиолу.
– Ах, какой шарм! Вы, Петр Антоныч, чудесно танцуете, лучше даже, чем некоторые наши аспиранты, – сделала ему комплимент Верочка, подарив белозубую пленительную улыбку.
– Мерси, – галантно поклонился Шатков.
Когда он вернулся к заставленному бутылками и закусками столу, другой его аспирант, Журба, почтительно наклонившись к шефу, прошептал с восхищением:
– Вы сегодня неподражаемы, Петр Антоныч! Все только и говорят о вас…
Недостатка в комплиментах в этот день Шатков и вправду не ощущал. Улыбки, поздравления по случаю дня рождения и выхода новой книги. Рукопожатия, подарки…
– Желаю тебе, Петя, больших успехов в науке, ясного ума, – это раз. Ну и самое главное – крепкого здоровья тебе, никогда не болей, друг, – проговорил с чувством Минаев.
– Спасибо, – тихо-смущенно ответил Петр Антонович и тут же простил Гавриилу Захаровичу его недавнюю резкость, когда они говорили о нефти Меюма и Южного бассейна.
Все вроде было устойчиво, прочно и хорошо, но вот радости почемуто не было. «Странное существо человек, – думал Петр Антонович. – Всегда ему чего-то недостает…»
Воротившись около полуночи с Гавриилом Захаровичем в санаторий, он пролежал на кровати с открытыми глазами, не раздеваясь, до утра.
– Ты чего, Петя? Захворал, а? Может, выпил вчера лишнего, а? Позвать врача? – допытывался Минаев.
Петр Антонович покачал головой.
– Не надо никого звать, Гаврюша. Я прекрасно себя чувствую, никогда так хорошо я себя не чувствовал. Просто мне хочется побыть одному. Не сердись, пожалуйста…
За окном занимался сизый тусклый рассвет. Тихо шумели высокие сосны, пропела какая-то ранняя птица. Гавриил Захарович тихонько оделся и вышел из комнаты.
Петр Антонович смотрел в потолок, думал о Губкине, о себе. Ему было ясно пока одно: напрасно он старается заглушить в себе пустоту, быть веселым и беззаботным. Не получится это.
И чувство беспричинной, непонятной вины, чувство смутного беспокойства снова подсосалось к сердцу и уже не покидало больше Шаткова.
… Через два дня, не дождавшись, когда истечет срок действия его санаторной путевки, Петр Антонович уехал в Москву. А спустя сутки – за ним последовал и Минаев.