Это место Лузин узнал бы, пожалуй, и с закрытыми глазами. Десятка полтора сосен вразброс, высокий, с тремя дуплами, кедр у закрайка ерника, а дальше – увал и синяя речка Мелтя, правая притока Меюма. Топи справа, топи слева… Здесь, на этом острове стояла буровая партия зимой 1942-го года. Здесь была просверлена последняя меюмская скважина военного времени. Точнее, была начата, но отнюдь не закончена…

И вот спустя тринадцать с лишним лет он снова здесь. Он прилетел сюда первым. Завтра тут будут гравиметристы, сейсморазведчики, аэромагнитчики. Сразу три геофизические партии. Только представить: три партии! Новейшие приборы, катера, гидросамолеты. Разве мог он тогда, в ту студеную вьюжную военную зиму, думать о такой роскоши? В мечтах разве что… Другое было время. Другие были запросы. И только желание было таким же, как и сейчас: найти нефть. Помочь фронту…

Лузин бродил по острову, разглядывал сосны с запекшейся золотистой живицей на стволах, белые россыпи багульника, вороненые норы пеструшек, затянутые красным мхом мочажины… А вот и песчаный взлобок. Полусгнивший керновый ящик, обрывок ржавого, с заусеницами, троса. Глубокая, заляпанная ягелем яма – место, где был раньше зумпф для хранения глинистого раствора. Зимой 1942-года года тут стояла буровая. Лузин тогда сутками пропадал возле покрытого белым льдом шишковатого устья скважины. Первым кидался к колонковой – тяжелой толстой трубе, которая держала в своей сквозной глотке набуренную породу, – и остервенело колотил по ней молотком. И коль на дощатый настил вылетали песчанистые болванки, – буровики тотчас же подносили ему ведро с горячей водой, и он яростно отмывал керн. Боялся опоздать. А вдруг пошли битумы? Вдруг он прозевает момент, когда надо утяжелять раствор? С нефтью шутки плохи. Разнесет вышку, запалит тайгу. Нет, тут всегда держи ухо востро. Иначе будешь потом кусать локти.

Но вот керн отмыт. Не то, не то… Разбитый, усталый, вымазанный глинистым раствором, Лузин уходил прочь. Никаких намеков на «черное золото». Неужели Нина права? С ума сойдешь от догадок и гипотез. И это не проходящее назойливо-болезненное желание заглянуть завтра в землю еще глубже, чем сегодня. Еще и еще… А расчеты твои не сбываются. И ты нервничаешь, сердишься на всех, кипишь. Словно зарвавшийся проигрывающий шахматную партию игрок. Генка Дусов, пожалуй, так же, как и Нина, – против. Хуже всего, что Дусов ничего не говорит. Он почти всегда соглашается. Или молчит. Но по лицу видно, что мучительно размышляет. О чем? Что он за человек? Они работают вместе давно, но он не может сказать, что хорошо знает Дусова. Не может… Скрытный Генка все-таки…

– … Брось, Глеб. Не мучь меня. Брось, слышишь? Это – глупейшая затея. – Нина качает головой, осуждающе смотрит на него.

Он подходит к грубо сколоченному из березы топчану. На пушистом кукуле, разметавшись, почмокивает во сне губами Танюшка. Белесая прядь упала на ее носик-пуговку. Он осторожно убирает прядь, глядит на дочь. Может и впрямь плюнуть на все и уехать? Трудно Нине, еще труднее – двухлетней Танюшке. Не хватает муки, нет мыла. Нет сахара, спичек, соли. У буровиков кровоточат подточенные цингой, раздутые десны… А каково сейчас на фронте? Разве там легче? Там умирают. А они тут – живут. Худо-бедно, а живут. Ну, а в затянутом смертельной петлей блокады Ленинграде? Даже чистый, размеренный всегда голос Левитана меркнет, когда он сообщает по радио о той осьмушке ужасного, – из муки, целлюлозы и опилок, – хлеба, что получают в день ленинградцы. Там – в Питере – нечем топить в домах, люди замерзают от холода. На улицах рвутся немецкие бомбы и снаряды. А вот у них тут – дров хоть отбавляй. Есть оленье мясо. Пристало ли сравнивать? Там – во сто крат тяжелее. И если он уедет отсюда, не получив ответа на мучившие его вопросы, он всю жизнь будет корить себя за это. Такой возможности может больше и не быть. Надо ценить это.

– Я должен пробурить эту скважину, Нина. Должен, понимаешь?

– Тише, разбудишь Танюшку… Что, тебе больше всех нужно? Не любишь ты меня, нет. Зачем ты заводил семью, Лузин? Жил бы бобылем, никаких забот, обязательств… – Она горько вздыхает, молчит. Потом он снова слышит ее горячий осуждающий шепот: – Дурачок, тебя же отдадут под суд, если в городе обо всем узнают. Под суд!

– А откуда они узнают? В буровой партии предателей нет. Свои ребята.

– Ты так думаешь?

– А что? Разве я неправ?

Нина не отвечает. Задув свечу, отворачивается к стенке.

Мерно дышит в углу Танюшка. Гудит огонь в «буржуйке». А за бревенчатыми стенами зимовки подвывает, хрипато кашляет, исходит яростью северный ветер. По стеклам, словно горохом, щелкает снегом…

Тринадцать лет… Много это или мало? Нет, сам по себе промежуток времени ни о чем не говорит. Можно и за пятьдесят лет ничего не разглядеть вокруг себя. Жить, довольствуясь тем, что есть. Мало о чем задумываясь. Ничего не требуя по большому счету, ничего не получая взамен. Живут ведь и так. И неплохо, наверно, живут. И даже оставляют после себя дерево, например, ребенка. И в этом смысл жизни? «Если ты оставил после себя ребенка и посадил дерево, ты не зря прожил жизнь». Однобока, видно, эта восточная мудрость. Примат действий над мыслями. Справедливо, но недостаточно. Реализовать эту мудрость может и хороший человек, и плохой. Нужны более объемные критерии…

Лузин долго еще стоял на песчаном взлобке, морща лоб, потом вздохнул и побрел к зеленой стене ерника. Там чернела покосившаяся, рубленая из сосны, зимовка. Окошки были заколочены, стены и крыша покрыты разводами мхов. Терем-теремок… Дверная ручка привязана к скобе толстой железной проволокой. На срубе – свежие клоки медвежьей шерсти. Топтыгин был совсем недавно. Не боится, слишком давно тут ступала нога человека. Всё чует…

Лузин раскрутил проволоку, надавил на дверь. Тонко заскрипели ржавые петли. В лицо ему ударило густым запахом мышиного помета, источенного жучком старого дерева. Запахом давно покинутого человеком жилья. Он переступил порог, вошел в зимовку. Вот здесь они и жили с Ниной и Танюшкой… Два топчана у стены, грубо сколоченный стол у окна… Густые, – с горбатым жуком посередке, – кружева паутины, голубоватый ворс плесени. На полу – изъеденная ржавчиной банка из-под американской свиной тушенки. И повсюду – толстый слой пыли, запустение… Возле топчана сидела полевка. Отвыкшая от людей, она удивленно-настороженно смотрела на Лузина крохотными выпученными угольками глаз, словно пытаясь понять, что за необычный зверь пожаловал в ее обитель. Лузин топнул ногой. Полевка дернулась, будто уколотая иглой, и шмыгнула в дырку в полу. Он подошел к окошку. Из бревенчатой, проконопаченной истлевшими мхами стены, торчала красновато-коричневая рыхлая шляпка гвоздя, а на нем – чудом уцелевший клочок пожелтевшей газеты. Он с трудом разобрал слова: «От Советского Информбюро. За истекшие сутки существенных изменений на фронтах не произошло. Наши войска вели упорные оборонительные бои с ударными немецкими соединениями группы армий «Север» под командованием фон Лееба…»

Лузин несколько раз перечитал эти строки, смотрел на белый от солнца проем двери. Память снова возвращала его в прошлое…

Радиограмму за подписями начальника Таежноградского геологического управления Горшкова и начальника Северо-западной экспедиции Назарова он получил вечером. «Срочно тчк Начальнику Мелтянской ГРП Лузину тчк Ваша партия перебазируется Башкирию целью поисков нефти тчк Предлагаем немедленно начать демонтаж бурового оборудования тчк О ходе выполнения докладывать еженедельно тчк Горшков Назаров».

И вот тогда-то в тот стылый вечер он и решил попробовать снова. Если в 1938-м году ни шута не нашли, так может теперь повезет. Ведь Меюмская площадь совсем рядом от его участка…

– Буровики – «за», – поддержал Глеба Турута, переговорив предварительно со своими людьми. – Работать будем без выходных, в три смены.

Ну, а оплата… оплата за бурение – как за демонтаж вышки.

– Заработок будет небольшой. Раза в два меньше обычного, – сказал Лузин.

– Ничё. Ребята знают. Потянем. Думаю, что суток за сорок – сорок пять скважину обладим. Ну, а потом – можно и в путь дорогу, согласно радиограмме. Уложимся в три месяца. Комар носа не подточит. А ежели нефтяной фонтан ударит – вызовем эксплуатационников. Наше дело – разведать, а затем – прости, прощай.

– Спасибо, Тихон Макарыч!

А потом был разговор с Дусовым – его заместителем. Он внимательно выслушал, поднял на Глеба голубые глаза:

– Ну, а если… если Турута не уложится в сорок пять суток?

– Уложится. Они все взвесили, все предусмотрели. Ребята – золото. Бойцы!

– Все предусмотреть нельзя, – заметил бесстрастно Дусов.

– Геологическая разведка – это почти всегда риск… Так ты «за» или «против»?

– Я – как все.

Вот такой бронированный предохранительный панцирь. «Я – как все». И голубые невинные, как у ребенка, глаза. Если все согласны, – он тоже подсобит. Если же все настроены против, – он в стороне не будет. Там, где люди, – там сила. И вместе с тем, – удобное прикрытие. Коллектив не может ошибаться. Ну, а при случае всегда можно сказать: я поддержал большинство только потому, чтобы в меня потом не тыкали пальцем – отщепенец. А вот в глубине души я… – и так далее и тому подобное.

Ровно через семь дней буровики начали проходить на Меюмской площади скважину. Лузин носился, как заведенный. От буровой – в камералку. Из камералки – в зимовку. И затем – снова на скважину. Заставлял Нину по несколько раз в день делать химические анализы проб воды, строить геологические разрезы. Помогал верховому рабочему отсоединять штанги на макушке буровой. Спешил, надеялся…

Прошла неделя, за ней – вторая, третья.

Нина скептически наблюдала за ним.

– Зачем ты все это затеял, Глеб? Нету здесь нефти. Нету, слышишь?

– Почему?

– А потому, что скважины вскрыли тут аргиллиты и скальные породы на небольшой глубине! Это лишний раз подтверждает мысль Шаткова о существовании здесь древнего материка Кедровия.

– Ну и что? А если предположить, что скальные породы принесены сюда древним ледником?

– Галиматья!

– … и что аргиллиты разбиты трещинами? Тогда в них может быть нефть.

– Ты рассуждаешь, как ребенок.

– Дети иногда рассуждают умнее, чем взрослые.

– Давай без словесного фехтования. Ты рубишь сук, на котором сидишь, неужто ты этого не понимаешь?

Он упрямо повел головой, нахмурился:

– Даже так? Что же я должен по-твоему делать?

– Прекратить бурение и начать демонтаж оборудования. Сейчас идет война. За любое ослушание с тебя спросят вдвойне… Почему ты не захотел перейти на работу в Таежноград?

– Я – геолог, а не кабинетный работник. Геолог должен работать в поле, ходить. Вдобавок ко всему, нефти в твоем Таежнограде – нету.

– Предположим, ты прав. Ну, а в Башкирии? Там, значит, тоже нету нефти? Молчишь… Да в Башкирии за пять лет можно сделать не только кандидатскую, но и докторскую!

– Кто это говорит?

– Люди. Назаров, Дусов.

– Нефть в Башкирии уже найдена. Блохиным, Трофимуком. Шатковым наконец! Чего стоит один Ишимбай!

– Вот и прекрасно! Тем больше у нас шансов открыть там еще одно месторождение. Площадь очень большая, перспективная. Недаром ее называют «второе Баку». Но изучена она – еще недостаточно. А что ты тут будешь иметь, в этой дыре? Не дай бог узнает о твоей затее начальство! – Нина метнула на него тоскливо-недобрый взгляд. – Подумай обо мне, Глеб, о Танечке… Здесь даже помыться негде. А вдруг Танечка заболеет? Лес окрест, глухая тайга на сотни километров. Болота! К кому обратишься?

Он молчал. Нина знала, чем бить его. Чтоб было побольнее. Чтоб он переживал, мучился. Ведь она же права, права…

Скважину докончить не дали – назавтра из Таежнограда прилетели Горшков и Назаров. В тот же день Лузина от работы отстранили. Кто именно «настучал» в город – было загадкой. И лишь спустя восемь лет в далекой знойной Туркмении Глеб узнал истину: радиограмму в Таежноград отбил Дусов. Отбил втихомолку, выбрав момент, когда радист вышел на несколько минут из аппаратной. Все эти детали раскопал со временем и тотчас же написал обо всем Лузину Тихон Макарыч Турута. А вскоре и сам Дусов, словно почуяв, что его «распечатали», поспешил настрочить Глебу письмо. «Пойми меня правильно, – оправдывался он, – я поступил так, как требовал мой гражданский долг. В военное время на карту поставлено слишком много. Обманывать государство я не мог. Приказ есть приказ. И его нужно выполнять. А ты поступил безрассудно, по-мальчишески. Извини, но это действительно так. Не обижайся за прямоту…» Все Генка точно рассчитал. Почти все.

И вот Глеб снова на этом месте. Через много-много лет… Старый кедр с тремя дуплами, сосновая скособочившаяся зимовка. Зеленые усы ерника. Исходящие сизым маревом топи… Те же, что и прежде деревья, те же болота. Та же зимовка. Только Лузин другой. Больно и одновременно радостно-тревожно вспоминать прошлое. Все начиналось именно отсюда. И хорошее, и горестно-пронзительное. Чудится, что тогда здесь был и ты, и в то же время не ты, а кто-то другой, страшно похожий на тебя. Почему нельзя начать все сначала? Чтобы вернуть то, чего нет, что потерял навсегда… Теперь он бы не сделал тех ошибок. Полноте. Было бы очень легко жить, если бы все можно было исправить. Впору лишь оглянуться. Прошлое – сурово. Но оно помогает открывать тебе новое. Помогает жить дальше.