Лузин прилетел к буровикам поутру. Он знал, что месторождение нефти или, скажем, вольфрама одни буровики открыть не в состоянии. Нужна помощь геофизиков: гравиметриатов, аэромагнитчиков, сейсморазведчиков. Геофизики – это как бы мозг. Они наметят перспективные площади, скажут, на какой глубине можно подсечь продуктивный пласт. Ну, а непосредственно извлечь «черную кровь» из недр земли – могут только буровики. Иногда Глебу неодолимо хотелось увидеть Туруту, Бондарева, – свою гвардию; хотелось просто взглянуть на ажурные плетения стальных вышек, вдохнуть густой запах солярки у дрожащих мелкой дрожью черных дизелей. Чего греха таить, благоволил Лузин к буровикам. Летал к ним чаще, чем в другие партии. Очень надеялся на Туруту, на его «геологический нюх» по части большой нефти. Пока, правда, все было тихо. Без всплесков. Эдаких извержений Везувия.

Как только вертолет сел, Лузин выпрыгнул на мох и размашистым шагом направился к желтому балку и палаткам, которые кучно стояли на горбыле. Навстречу ему бежали уже буровики – Черных, Хельницкий, Проняев, Тульский, коллектор Абдурахман Сулейманов. Впереди всех мчался Метан – большой, лохматый кобель с металлической биркой на шее. «Даешь нефть!» – было выгравировано на бирке.

– Ну, здравствуйте, ребята, здравствуйте… Как вы тут?

– Да мы что? Мы – завсегда в норме! А толку? Нефти-то – ни грамма! Один газ…

– Под семью замками, козявка!

– Ни ответа, ни привета! Может, и бурить больше не стоит, а?

– Надоело уже тут, Глеб Ваныч. Примелькалось все!

– Нужно менять место, Глеб-ага… Не найдем нефть – затопят Меюм!

Кобель прыгает, лижет Лузину руки. Подходят Турута, Бондарев. И снова расспросы, рукопожатия. Лузин вприщур, с едва заметной улыбкой поглядывает на полевиков. Здесь, в буровой партии он почти всегда чувствует себя свободно, легко. Будто домой пришел. Будто после долгого трудного маршрута воротился к своим. Он понимает, видит: настроение у людей не ахти. Нет ведь самого главного – нефти. Но Лузин не унывает. Ничего. Зато нет и равнодушных. Они все больны нефтью. И это – самое важное. Без этого трудно рассчитывать на успех. Без этого – трудно работать.

– Ну, как там, Глеб Ваныч? В большом мире?

– В основном все по-старому, ребята… В Таежнограде третий день шпарит дождь. Позавчера в кинотеатре «Геолог» показывали индийский фильм «Бродяга». Ну, а в Меюмске открылся новый магазин «Спорттовары». Вот, пожалуй, и все новости… – Лузин спохватывается, хлопает себя мосластой ладонью по лбу. – Извините, ребята, забыл… Я ведь вам кое-что привез… – Он торит мох к вертолету, возвращается оттуда с рюкзаком.

– Всем, Глеб Иваныч?

– К сожалению, нет. Не получилось всем, ребятки… Черных! Ты просил механическую бритву… Держи.

– О-о-о! Спасибо, Глеб Иваныч… Не забыли! Спасибо!

– А Проняеву – глазную мазь… Вот тебе тюбик, вот тебе стеклянная палочка. Будешь закладывать мазь под веко три раза в день. Я консультировался у врача окулиста: это у тебя, Володя, осложнение после гриппа. Попала инфекция в глаз.

– Добро. Благодарю.

– Абдурахман! Тебе посылка из аула. От сестры Гульнисы. Пожалуйста!

– У-у, ягши! Ягши, Глеб-ага!

– Ну, а ты, Саня, извини. – Лузин виновато поворачивается к Тульскому. – Книжку по дизелям я не достал. Нет ее сейчас в магазинах ни в Меюмске, ни в Таежнограде.

– Ладно. Так и будет.

– Да ты не унывай. Я договорился с продавщицей «Современника» в Таежнограде. Как только эта книга появится у них, тебе сразу же перешлют ее по почте. Бандеролью с наложенным платежом.

– А продавщица… кхе… – Тульский трет перепачканным машинным маслом пальцем конопатый нос, – а продавщица… молодая, старая?

– Лет двадцать. И симпатичная. Раей звать. Учится заочно в торговом техникуме. Не замужем.

– Без мухляжа?

– Разве я тебя когда-нибудь обманывал?

– Ясно, Глеб Ваныч. Вот это уже фактура! Это по мне. Данкэ шён!

– Охмуряй ее, Саня! Пускай знает наших! – Буровики улыбаются, хлопают Тульского по плечу. Потом снова лица у всех туснеют, вычернив морщинки у рта. Словно что-то давит на ребят. Какая-то тяжелая ноша. Неразрешимая проблема.

Лузин смотрит на людей в промасленных, перепачканных белой глиной брезентухах, смотрит на буровую, на зеленую щетину талов, кедры, – и память плетет россыпом кружева другого времени, довоенного. Тогда они тоже вели разведку. Был Турута, студент геологического техникума Бондарев проходил практику. И были еще люди. Другие люди. Многих из них уже нет – они навсегда уснули в земле. Нет Дины Смоляковой, Корнева, Зубровина. Нет Вани Даневича, Сергея Чернышева. Но тогда, в те предвоенные задымленные годы, ведя разведку на Меюме, все они мечтали лишь об одном: застолбить хотя бы крохотный фонтан. Эдакий махонький родничок. Нефть или газ – все равно. Только бы подсечь. А что же сейчас? Подсекли не родничок, а крупнейшее газовое месторождение. Получили крупные денежные премии, благодарности. Получили ордена. И все-таки – недовольны. Хотят большего. Ну, это, пожалуй, естественно. Как правильно заметил Турута: человек всегда должен что-то искать. Волнует другое. Тогда, до войны работать было труднее. Допотопные буровые станки, нехватка труб, насосов. Почти полное отсутствие геофизических приборов. И все-таки, невзирая на это, тогда было больше, чем сейчас, напора, неизбывного горения. Ничто, казалось, не мешало. Но почему так? Что произошло в душах людей? А может, все это ему только кажется… Может, он теперь смотрит на все другими глазами? Хочет большего? Нет, он, наверно, прав лишь отчасти. Впрочем, была бы только нефть. Остальное перемелется.

После завтрака Лузин и Турута сидели в палатке. По тайге метался ростепельный волглый ветер, а здесь было жарко, покойно. В углу гудела жестяная печка, на брезенте, вытянув толстые передние лапы в коричневых чулках, лежал Метан. Лузин кидал псу кусочки сахара. Метан ловил их на лету щелкая розовой пастью. Преданными глазами смотрел на Лузина.

– Вчера, вот, письмо… получил… от жены Андрея Силыча Кошельца, – вставил с паузами Турута. – Ты его уже не застал на Меюме… Он в 1938-м году ушел на пенсию по инвалидности. Тридцать лет тогда ему исполнилось. – Турута вздохнул с негромким простоном. – Какой геолог был! И в дождь, и в снег – всегда в маршруте. Золотая голова! Тайменей, помнится, шутя таскал из речек на восьмигранную блесну, сам ее смастерил. По голосам птиц безошибочно предсказывал погоду. Все мечтал нефть найти. Крепко верил в Меюмское «черное золото». Потом обморозился на съемке шибко, правую ногу – выше колена – отхватили… А еще раньше – буровиков из его поисковой партии расстреляли. За то, что первыми нашли нефть в Сибири. Но только не там, где надо было. Не в ту струю попали… Беда…

– Я слыхал эту историю, – тихо отозвался Лузин.

Турута помрачнел, глухим срывистым голосом продолжал:

– Три года уже, как Силыч не встает… Если бы только нога… А тут еще и туберкулез костей, отложение солей. Гос-с-поди, и что только не пристанет к человеку! Наталья Алексеевна, жена его, пишет, что плох он, Силыч-то наш. Очень плох. Часто теряет сознание, бредит. Помрет, наверно… – Турута горестно опустил голову. – Ты бы… ты бы съездил к нему, Глеб Иваныч, а? Геолог ведь, Кошелец! Я три раза был у него. Поехал бы и сейчас, да Марфа моя приболела.

– Где это? Где он живет?

– Горьковская область, деревня Березки.

– Съезжу, Тихон Макарыч. Непременно.

Помолчали. Где-то дробил дятел, глухо-печально кипел лес.

– Чую, не зря ты приехал, Глеб Иваныч, – сказал Турута, свертывая загрубелыми пальцами толстую цигарку.

– Это точно, Тихон Макарыч. – Лузин подживил сосновыми шишками огонь в печке, снова подсел к старику.

– Не тяни, говори.

– Надо перевозить буровую, Тихон Макарыч.

– Куда же, голуба?

– На первую антиклиналь. Гравиметристы подсекли ее южную границу. Пока теперь сейсморазведчики определят все ее геометрические параметры, вы сможете пробурить несколько скважин. Уточним, какие породы там. Отберем пробы на анализ.

Турута удовлетворенно крякнул, жадно затянулся цигаркой. Наконец-то!

– Согласен, Глеб Иваныч! Газ близ Удры есть (много газа!), но вот нефти – извините… Худо-бедно, а Свиридов кое в чем оказался прав…

– Ерунда! Отсутствие большой нефти близ Удры – абсолютно ни о чем не говорит. Газ и нефть – тесно связаны между собой. – Лузин встал, резко переломил еловую ветку. – Коль нету нефти здесь, – значит, надо идти дальше. Регион большой! Надо искать. Искать, Тихон Макарыч, искать!

– Я и говорю: надо искать… – распустил по морщинистому лицу улыбку Турута. Он внимательно-хитровато наблюдал за Лузиным из-под кочковатых бровей.

– Отныне вы, Тихон Макарыч, займетесь исключительно поисками нефти. Нефть – вот что главное! Она определяет все… Что же касается газа, то его дальнейшую разведку и подсчет запасов будет осуществлять Удринская поисковая партия…

– Удринская? Гм, что-то не слыхал раньше о такой…

– Эта партия организована недавно по инициативе секретаря обкома Тобольского. Газ, Тихон Макарыч, – это наше прикрытие! Не будь газа – Меюм бы уже затопили. Наличие же Удринской партии – развязывает нам с вами руки, дает возможность сосредоточить наши усилия полностью на поисках «черного золота» на Меюме.

Турута одобрительно закивал:

– Дай бог здоровья Тобольскому… Оч-чень нужное дело сделал!

– Итак, Тихон Макарыч, – в путь, на первую антиклиналь. Сколько вам месяцев нужно на перебазировку?

– Думаю, недели за две управимся.

Лузин избочил губы:

– Давайте по-серьезному, Тихон Макарыч. Шутки сейчас ни к месту.

– А я не шучу, Глеб Иваныч. – Турута открыл кочережкой дверцу печки, бросил в огонь окурок. – Мои хлопцы не сидят, сложа руки. Думают. Обо всем. В том числе, и о повышении скоростей бурения, ешти его двадцать… о перебазировках…

Лузин молча смотрел на Туруту, ждал, что он скажет еще. Но Тихон Макарыч, словно нарочно, говорить не торопился. Опять вытащил кисет, стал ладить цигарку. Теперь уже Лузин не выдержал:

– Рассказывайте, я слушаю. Почему вы замолчали? Есть какие-то мысли, наметки?

– Есть, Глеб Иваныч, есть… Вы не были у нас сколько? Два месяца, поди? Большой срок. За это время Свиридов выбил три облегченных буровых станка, трубы малого диаметра и другие причиндалы. То есть, вышки теперь будут облегченного типа, разбирать их на блоки при перебазировке не надо будет. Ну и потом… – Турута вытащил из планшетки замусоленную ученическую тетрадь, раскрыл ее и положил перед Лузиным, – потом же, вышку будут тащить три трактора-тяжеловоза. Вот по этой схеме, Глеб Иваныч.

Лузин рассматривал чертеж минуты две. Щелкал пальцами, двигал бровями. Задумчиво покачивался. Затем нахмурился, присвистнул:

– Лихо! Как же вы думаете перевозить такую махину? Вокруг – мари, болота. Трактора, как мне известно, не плавают.

– Вот здесь-то и вся соль, ешти ее двадцать, – загорелся Турута. – Леша Бондарев предложил одну штуку. Сперва-наперво выбираем, стал быть, маршрут. Потом кладем на болото продольные сосновые лежни, а на них – бревна в два-три наката. Бревна застилаем хвоей и засыпаем торфом, – чтоб дренаж был. И дорога готова! Хлопцы нарекли ее «Нефтяной Бродвей».

Лузин недоверчиво поглядывал на чертеж. Идея интересная, но ведь… Схему перевозки нарисовать нетрудно, а вот как-то оно будет в жизни…

– Ну, а если… если накат не выдержит? Под ним ведь будет топь! Угробим буровую!

– Выдержит накат. Запас прочности большой. – Турута оглушительно и долго кашлял. Заклинившееся от крутого махорочного дыма дыхание мало-помалу наладилось, стало ровнее. – Бондарев посылал свои расчеты кандидату технических наук Романову в Красноярск. Он строит мосты. Они вместе воевали… Короче: Романов ошибки в расчетах не нашел и дорогу такую – одобрил. Более того, мы уже того… опробовали ее…

«Ну-и-ну! Вот так Турута… Никогда не ожидал от него такой прыти… Плохо, видать, я знаю еще всех их. Плохо…»

– Когда же это вы успели?

– Да на той неделе… Построили втихаря сами метров сто такой дороги… Этот «Нефтяной Бродвей», Глеб Иваныч, выдюжит, аккурат, две наших бандуры. Чтоб мне провалиться на месте, ей пра! – Карие глаза Туруты блестели, как кусочки вишневой смолы. – Это ж не дело: бурим полуторакилометровую скважину двадцать суток, а демонтаж, перевозка и монтаж – два цельных месяца. Сколько непроизводительного времени, ешти его двадцать! Это же расточительство! Наше неумение!

Лузин листал тетрадь Туруты. В уголках губ играла чуть приметная улыбка. Он чувствовал облегчение. Вот и найден выход! Не один он бьется над тем, дабы ускорить бурение скважин. Да и вообще, что бы он сделал сам, без этих людей? Чего он стоит без них?!

– Спасибо, Тихон Макарыч. Молодцы! Только… только я сам должен разобраться во всем этом. Я возьму тетрадь, хорошо?

Весь следующий день Лузин дотошно изучал дорогу, которую выложили в болоте буровики. Выгваздался в грязи, продрог до костей, – но держался. Хотелось понять, что к чему. Разложить все по полочкам. Так уж он исстари привык. К тому же, «Нефтяной Бродвей» ему определенно нравился.

Когда день повернуло к вечеру, нежданно-негаданно прилетел Петр Антонович Шатков. Его сопровождали Дусов и ученые мужи из Новосибирска. Столь высоких гостей никто не ждал; буровики высыпали из балка, недоуменно поглядывая на оранжевую дюралевую птицу с надписью «Полярная авиация». Сверкнув голубыми днищами поплавков, гидросамолет пронесся над соснами и, чиркнув по темной скатерти воды, соткав пышные водяные усы, сел на озере метрах в двухстах от буровой. Открылся люк под брюхом гидросамолета, на воду спустили лодки. Минут через десять гости были уже возле балка…

– Знакомьтесь, пожалуйста, это и есть наш главный геолог, – представил Лузина Дусов.

Академик медленно, словно раздумывая, протянул Глебу руку. В его провалистых черных глазах ворохнулось любопытство: «Так вот ты какой, Лузин!» – и тут же растаяло. Шатков чуть заметно поморщился – у него болели простуженные еще в молодости почки – и уперся усталым взглядом в переносицу Лузина.

Они виделись впервые. Глеб смотрел на Петра Антоновича не мигая, с нескрываемым любопытством, интересом. По учебникам Шаткова он учился в институте, многие статьи академика – особенно его гипотезы о нефтеобразованиях под дном акваторий – Глебу очень нравились. Одно время он даже подражал кое в чем Петру Антоновичу. Ясный, лаконичный язык, ажурная законченность мыслей, блестящая концовка – всегда были присущи статьям Шаткова. Но вот в отношении Западной Сибири… Нет, тут Лузин был непримирим. Здесь для него был только один авторитет – покойный Иван Михайлович Губкин. И еще – собственный опыт.

– Рад с вами познакомиться, коллега. Много наслышан о вас от Анатолия Юрьевича Назарова. Очень много.

– Хорошего… или плохого?

– Да как вам сказать… Пожалуй, и того и другого, – низким голосом пояснил Шатков.

Лузин усмехнулся, гладил ганнибаловскую бородку. Он хотел было порасспросить более подробно о Назарове, с которым работал на Меюмской площади до войны, но Шатков направился уже на буровую. Следом за ним длинной цепочкой потянулась пестро одетая свита.

Гости изучали под лупой керн, рассматривали каротажные диаграммы, уточняли у буровиков скорость проходки. Турута, зорко наблюдавший за происходящим, видел, что все это делалось, как бы между прочим, скорее всего для того, чтобы убить время. Целью вояжа было очевидно, другое. И даже, когда Дусов увидел «Нефтяной Бродвей» и стал строго отчитывать Тихона Макарыча, почему тот не сообщил ему об этой «рации», отчего все делалось в тайне, он ведь – главный инженер и тэ дэ, и тэ пэ, – даже тогда Турута готов был поклясться в том, что и это – не повод для визита. Со стариковской мудростью Тихон Макарыч безошибочно определил, что прибытие на его скромную буровую элиты вызвано, по всей вероятности, желанием Шаткова (он ведь был самой большой шишкой среди гостей). Но с какой целью Шатков прилетел сюда? Что заставило достопочтенного академика заглянуть в эту глушь? Газ? Вряд ли. Петр Антонович не придавал Меюмскому газу особого значения. Тогда что же?

Турута ломал голову, тасовал мысли, но ответа так и не находил.

И только, когда Шатков снова подошел к Глебу и тихо стал что-то говорить ему, Тихона Макарыча осенило: Шатков, видимо, приехал к Лузину.

Турута как в воду глядел: Петр Антонович действительно не прочь был спознаться с Лузиным. Нашла на него такая странная охота. Шаткова меньше всего сейчас интересовала Меюмская площадь, газ. Ему просто хотелось взглянуть на живого Лузина. Познакомиться с ним. Ему хотелось увидеть того самого человека, который не посчитался с его, Шаткова, мнением. Человека, который шел к цели своей собственной дорогой. К таким людям Шажков всегда внимательно присматривался, стараясь определить, уяснить для себя самого, на чем именно строится жизненное кредо подобного индивида. Что или кто им управляет? Каков его внутренний мир?… Петру Антоновичу не терпелось поближе узнать такого человека, написать «его формулу». Ведь он, человек этот, бросил вызов ему, академику Шаткову. И если в табели о служебных рангах академик Шатков стоял гораздо выше Лузина, ощущал свое несомненное превосходство перед инженером Лузиным, то в вопросах чисто житейских Петр Антонович казался самому себе неискушенным, а иногда – и просто беспомощным. Случалось, он не понимал людей, их поступков. Это его мучило. И в то же время он не хотел показать другим, что в буровую партию Туруты он прилетел только потому, что здесь находился Лузин.

Таков был академик Петр Антонович Шатков, человек, коллекционирующий бабочек и метеориты, известный ученый-лауреат, с именем которого были связаны открытия крупнейших месторождений нефти в районе «второго Баку».

Побродив по буровой, осмотрев насос и дизеля, потрогав, как и полагается в таких случаях, керн в ящиках, Шатков опять подошел к Лузину, стоявшему у скважины.

– У меня есть к вам несколько вопросов, Глеб Иваныч… Давайте-ка, батенька, выйдем на свежий воздух, а? – предложил Шатков.

– Пожалуйста… Я всегда готов, – с удивлением поглядывая на гостя, отозвался Глеб.

Они медленно двинулись по-над берегом озера. Холодная, подкрашенная заходящим солнцем вода была неспокойна. Гнусаво баламутили чайки-халеи. Стрелой вонзались в воду, заполошно взмывали ввысь.

«К непогоде…» – отметил про себя Глеб и покосился на Шаткова. Тот отстраненно смотрел перед собой, кусал травяную былку.

– Я слышал, вы родом из Сибири? – глухо спросил Шатков.

– Да. Я родился и вырос в таежной деревне Пряхово. Это – Красноярский край.

– Гм… Не был там… Бабочек любите?

– Бабочек? – Лузин покачал головой. Поддерживая разговор, охотно пояснил: – Я, Петр Антоныч, люблю не бабочек, а снегирей. Очень симпатичная птица. На белом снегу – красногрудая птица. Глубокий смысл у такого контраста. Красный цвет – символ жизни, любви. А белый – первозданности, чистоты девственной. При всем при этом, снегири еще и очень умные птицы. При приближении людей они не кричат почем зря, во весь голос, как, например, варнаки-клесты или балаболки-кукши, а наоборот – умолкают. Поймать их в силки – очень трудно. Да и жалко – больно красивая птица. Пусть уж лучше летает.

– Сентиментальность, мой друг, нынче не в моде. Другая эпоха, другие скорости.

– Природа всегда одинакова, только видим мы ее по-разному.

– Возможно. – Шатков рассеянно смял былку и без видимой связи с предыдущим спросил: – Ну, а как вы все-таки объясните залежи нефти на больших глубинах? Свыше семи километров, скажем?

Лузин медленно повернулся ж гостю:

– Где именно?

– На Американском континенте, например.

– Ну и что?

– А то, что на таких глубинах органическая теория происхождения нефти не выдерживает критики…

– В Америке, Петр Антоныч, я не был. Поэтому разговор, простите, лучше всего вести о Западной Сибири, – учтиво возразил Лузин.

– Что вы хотите этим сказать? – поморщился Шатков.

– В Западной Сибири нам незачем лезть на семикилометровые глубины. Вполне хватит и полутора тысяч метров. В газоносных песчаниках на этой глубине встречены остатки фораминифер. Стало быть, газ, а с ним, значит, и нефть – органического происхождения.

Шатков остановился, насмешливо выпятил нижнюю губу.

– Но ведь нефти-то, батенька мой, вы не нашли… Не нашли! Да-с!

– Найдем! Обязательно найдем. Хоть это и противоречит вашей теории, – спокойно парировал Лузин.

– Можно подумать, Глеб Иваныч, что у вас есть своя собственная теория! Все то, о чем вы говорите, – это, по существу, перепевы высказываний Ивана Михайловича Губкина. Не более!

– Я и не претендую, Петр Антоныч, на приоритет. Я считаю себя учеником Губкина. И никогда бы не стал делать ставку в Сибири на Южный бассейн.

Спокойный тон Лузина, его выдержка были откровением для Шаткова. Он был почти убежден, что геолог-полевик яростно, с пеной у рта будет защищать свое детище; будет размахивать руками, кричать. А ведь этого не происходило. Лузин был совсем другим. Чувствовалось, что он не видит смысла и необходимости доказывать правильность своих выводов. Он просто был убежден в этом. И даже – может, это только показалось Шаткову, – снисходительно посматривал на высокого гостя.

– И все-таки вы, голубчик, не во всем последовательны. Там, где вы не можете объяснить суть, – вы уходите от прямого ответа. Это не делает вам чести, как нефтянику.

– Я практик, а не теоретик.

– Разве это оправдание? Вы – нефтяник! Вот главное!.. Вернадский пишет: «…Далеко не всегда углеводороды связаны с жизнью… Именно для метана исключительная связь с жизнью сомнительна…» Это – Вернадский! Не я!

– Читал. Ну и что же? Извините, но я не согласен с таким утверждением. Могу же я иметь свою точку зрения?

– Можете.

– Спасибо за разрешение, – улыбнулся Глеб. – А ссылаться на авторитеты – не стоит. Авторитеты тоже иногда ошибаются.

Шатков искоса поглядывал на Лузина. Лузин не заискивал перед ним, Шатковым. Не пытался он и угодить ему чем-то. Он держался с достоинством, как равный с равным. Больше того, инженер Лузин, видно, совершенно не нуждался в беседе с академиком Шатковым. А вот он, Петр Антонович, искал этой встречи. Он и сам не мог объяснить себе, почему это делает. Все вызревало как-то непроизвольно. Нет, кривишь душой, Петр Антоныч. Какая-то внутренняя подспудная связь существует. И происходит это потому, что ты не до конца уверен в своей позиции. Тебе нужен оппонент. Стойкий, башковитый. Тебе надоело слушать сладкие дифирамбы в свой адрес. Ведь червоточинка нет-нет да и дает о себе знать. А вот инженер Лузин, судя по всему, в свою звезду верит крепко. Губкин подал мысль, а Лузин развил ее, обосновал геологическими расчетами, геофизическими данными. Лузин разработал методику поисков «черного золота» в Меюмском регионе. Иначе говоря, инженер Лузин пошел дальше академика Губкина. Это – очевидно. И напрасно он, Шатков, старается преуменьшить заслуги Лузина, уколоть его. Мелко это. Несолидно. Правде надо смотреть в глаза. Хоть это иногда и не по душе.

– В Западной Сибири, Петр Антоныч, – есть нефть. Много нефти! И мы ее найдем уже в ближайшие годы. И не в палеозое. Не на больших глубинах, нет! Можете не сомневаться!

«Завидное упорство…» – подумал Шатков и почувствовал зависть. Этот долговязый, ушастый, сравнительно молодой еще человек – не профессор и даже не кандидат наук, – обладал тем, чего порой не доставало ему, академику Петру Антоновичу Шаткову. Инженер Лузин обладал твердой убежденностью в правоте своего дела. Пусть и не во всем Лузин был прав (кое-какие просчеты в его идеях – очевидны), но он был смелым, талантливым геологом. Именно об этом подумал Шатков.

– Почаще приезжайте к нам, Петр Антоныч. Сами все увидите.

Солнце село. Шатков смотрел на подернутое клочьями тумана неспокойное озеро. Смотрел так, будто оно, это взлохмаченное ветром озеро, летающие над водой чайки, желтый частокол осоки у берегов, покачивающийся на волнах птичий пух, – все это было причиной его неудовольствия, сомнений и раздумий.

– Ну, что ж, Глеб Иваныч, желаю удачи. Нас рассудит нефть. – Шатков попрощался кивком головы и торопливо зашагал к лодкам гидросамолета.

В эту ночь в балке, где жили Тульский, Бондарев и другие буровики, долго горел свет. Завтра по календарю девятое мая – День Победы. И хотя скважины бурили без остановок – в три смены по восемь часов каждая, даже в праздники, – но, тем не менее, День Победы всегда отмечали, к нему готовились. Готовились не только те, кто воевал, кто прошел по огненным дорогам войны, имел ордена и медали, но и те, кто ковал победу над Гитлером в тылу, добывая столь необходимое фронту «черное золото».

Тульский сидел на раскладушке и смотрел, как Бондарев доставал из деревянного чемодана гимнастерку и галифе, как бережно вытащил он завернутые в бархатную тряпочку ордена, широкий солдатский ремень с поблекшей от времени пряжкой, чистую майку… Так было каждый год – восьмого мая, – и Тульский уже привык к этому. Сейчас вот Алексей начнет драить кусочком мела и суконкой медную пряжку на ремне и пуговицы на гимнастерке, потом начистит до блеска сапоги и будет гладить гимнастерку, галифе…

Тульский встал, разжег примус и поставил утюг.

– Давай помогу, Леша.

– Спасибо, Саня, я сам. Солдат должен обходиться без нянек.

– А разве ты сейчас солдат? Ты давно уже сменный буровой мастер.

Солдатом ты был в войну, Леша, – возразил Тульский.

– Ошибаешься, Санечка, – покачал головой Бондарев. – Тот, кто воевал, – тот остался солдатом на всю жизнь.

– Так уж и на всю?

– Да, Саня, – тихо сказал Бондарев и строго-задумчиво посмотрел на Тульского. – Годы войны – это самые тяжкие, самые страшные для нашей страны, для всех нас годы. И в то же время – это удивительные годы! Забыть их фронтовик никогда не сможет. Слишком много он там увидел, слишком много оставил и прочувствовал… Что такое настоящая мужская дружба, я, например, узнал только на войне… Да разве только это?!

Тульский смотрел на Бондарева, на то, как раскладывал он на столе одеяло, а на нем – вылинявшую, заштопанную в нескольких местах старенькую гимнастерку, как брызгал он на нее изо рта водой, а потом старательно гладил ее, – и невольно вспоминал свою первую встречу с Алексеем, вспоминал то время, когда он был не Александр Тульский, а просто Князь. Давно это было, на Украине он тогда промышлял. Кочевал, как цыгане… Отчетливо видет он тот день. Яркий от солнечных стрел, воскресный летний день. Тогда-то все и началось…