Закончив прием посетителей, Василий Николаевич Морев поехал на мебельную фабрику. Он сидел в стареньком тряском джипе (военные отдали, за ненадобностью) на заднем сиденье, рассеянно смотрел на дорогу. На голые кусты сибирских яблонь, на дома, машины. Секретарь райкома думал о Лузине. Как-то пойдет дело с поисками нефти дальше? Будущее Меюмского района зависит от геологов. От их таланта, умения. Сейчас почти везде в районе не хватает людей: на мебельной фабрике, в леспромхозах, в охотничьих хозяйствах. И никого сюда не заманишь. Нечем заманивать! Нечем козырять. Ударных комсомольских строек – нет, крупных заводов, – где можно работая получить специальность, – тоже нет. Мало учителей, специалистов со средним и высшим образованием. А ведь Сибирь – самый богатый край в Союзе, в этом Морев не сомневался. Сколько здесь рыбы, пушного зверя, древесины! А как много богатств таят земные недра! Ведь недаром же этот симпатичный старик Мавлинов наткнулся на ручей с выходами нефти на дневную поверхность! Есть тут нефть. Точно так же, как и алмазы, железная руда, вольфрам. Э-э, да чего только нет в недрах Западной Сибири… Правда, все это предстоит еще найти. Просто так, на слово никто не поверит. И денег Стройбанк не даст. Только – под научно обоснованный проект, который прошел экспертизу Госстроя. Хорошо, что хоть горючий газ нашли. Это уже плюс. Коль есть газ, легче разговаривать в верхах, легче вымаливать машины, бульдозеры.

Секретарь райкома вытащил папиросы, закурил не спеша.

– В контору геологов заезжать будем? – спросил, полуобернувшись шофер.

– Нет, Коля. Подождем, когда приедет Лузин.

Джип несся мимо доков речного порта. Мелькали потрепанные, прошедшие войну студебеккеры с прицепами, синие лебедки с белой надписью «Речфлот», трактора. У пирса стояла длинная темная баржа. На палубе, привязанный толстыми тросами, лежал решетчатый хобот стрелы экскаватора, чуть поодаль – приземистая, похожая на танк главная опора; большой, пузатый бак для пара, ковш с тросом, крохотная кабина для машиниста…

«Паровой гусеничный экскаватор марки ППГ, – мысленно определил Морев. – Для горняков. Из Омска в Таежноград едет, а оттуда – на карьеры. Долго же он едет, долго. Навигация в этом году еще не скоро откроется. Сколько же он стоит здесь? Наверно, с осени… Паровой гусеничный… Жив, курилка. Но уже есть экскаваторы, работающие на электрическом токе, а у американцев – даже шагающие…»

Василий Николаевич Морев начинал свою трудовую деятельность горным инженером на одном из угольных карьеров юга Таежноградской области. К партийной работе он себя не готовил и, по правде говоря, никогда и мысли не держал, что придется быть секретарем райкома. Но жизнь рассудила по-своему. Морев работал на угольном карьере гидрогеологом. Здесь он женился, здесь его приняли в партию.

– Твоя задача проста, – не раз говорил ему начальник карьера Петрищев. – Убрать из горных пород воду и обеспечить безопасные условия для людей и горных машин. Остальное: проходка вскрышных траншей, добыча угля, отсыпка пустой породы, – удел других, оно тебя не касается.

Василий днями пропадал на участке. Буровики сверлили на угольном месторождении скважины, а отряд горных гидрогеологов под руководством инженера Морева устанавливал в скважинах и подземных дренажных штреках железные трубы с дырочками и насосы. Воду качали круглые сутки; замеряли прибором – «хлопушкой» (провод – и обрубок снарядной гильзы) уровни подземных вод. Как только прибор касался воды, – раздавался гулкий хлопок, оставалось определить расстояние.

– Уходит водичка, – ронял кто-нибудь из гидрогеологов.

– И слава богу, – отвечал ему другой. – Шахтерам будет легче.

Василий видел, что безопасные условия при разработках месторождения он-то создает, но при этом происходит и другое: вокруг участка – в радиусе до десяти километров – проседает местами почва. Образуются провалы, глубокие воронки. Деревья валит набок, с корнями выворачивает лиственницы, вековые кедры, березки. Жухнут мало-помалу травы, исчезают птицы. Тайга становится серой, опустошенной. Словно смерч пронесся…

– Эдак, Иван Палыч, мы весь лес угробим. Лунный ландшафт тут скоро будет, а не тайга. Так дальше нельзя, – сказал как-то Петрищеву Василий.

– Что же ты предлагаешь? – спокойно спросил начальник карьера.

– У нас на участке – особые геологические условия. Я просмотрел много книг по инженерной геологии. Таких больших осадок почвы при осушении горных пород в Сибири ранее не зарегистрировано…

– Не спорю.

– Ну, а коль так, то мы должны исходить из того, что есть именно у нас, ориентироваться нам не на кого.

– Короче, – деловито буркнул Петрищев.

– Оседание земной поверхности происходит из-за того, что мы забираем из горных пород воду. Резко падает горное давление…

– Это давно известно, – усмехнулся начальник карьера. – Вопрос стоит так: или мы даем стране уголек – или бережем кустики разные, травку, березки. Вот такая дилемма. Или-или.

– Но ведь это… это бесчеловечно… Нехорошо это, – вспыхнул густым румянцем Морев.

Петрищев повел широким плечом:

– Другого пути пока нет. И вряд ли когда будет. Земные недра, полезные ископаемые для того и существуют, чтобы сделать нашу жизнь лучше, богаче!

Василий молчал. То, что говорил начальник карьера было в общем-то правильно, но вместе с тем навевало такую дремучую тоску и боль, что хотелось тут же возразить, закричать, поспорить. Но разве от этого что-то изменится? Ничего конкретного Василий предложить не мог. Подточенная тяжелой войной страна очень нуждается в угле. Уголь – это топливо. Без угля не сваришь сталь, без угля не будет работать тепловая электростанция, потухнет печка, остановятся паровозы. Из угля можно даже получить нефть – путем гидрогенизации его, то есть насыщения водородом, – об этом Василий читал в журнале. Правда, получение нефти из угля – это дело будущего. А пока уголек и так есть где применять.

Спустя несколько месяцев после того памятного разговора с Петрищевым молодой инженер Василий Морев побывал с делегацией сибирских горняков на нефтяных промыслах Азербайджана. Горнякам показывали новые буровые станки и турбобуры, заводы по переработке нефти, геофизические приборы. Продемонстрировали даже, как быстро сейчас укрощаются горящие газовые фонтаны на скважинах, как добывают «черное золото» в открытом море при шторме… И все же не это поразило больше всего Василия. На Апшероне, – где потрескавшаяся от жары земля, чахлые кустики, желто-коричневые сиротливые стебельки злаков, – все, казалось, пропахло бензином, – он увидел метрах в двухстах от буровой большое озеро. На черную, затянутую плотной нефтяной пленкой гладь его с черными камышами у берега садились птицы. Садились они домовито, весело гогоча, доверчиво опускаясь на воду, предвкушая, что сейчас утолят жажду и отдохнут от давящего зноя. Но, увы! – подняться они уже не могли. Неистово шлепали крыльями, тоскливо-пронзительно кричали, отчаянно дергали головой. А в черной маслянистой воде плавали полусгнившие скелеты их собратьев, оттуда тянуло густым неприятным запахом…

«Неужели так будет всегда? – думал потрясенный увиденным Морев. – Неужели там, где человек, должно быть и опустошение природы? Мы ведь обкрадываем самих себя. Нам, нашим детям, внукам и правнукам жить на этой земле. Что же мы оставим после себя?»

Возвратившись на угольный карьер, он долго ломал голову над тем, как помешать омертвению тайги вокруг горных выработок. Снова и снова перечитывал книги по инженерной геологии, делал расчеты… Идея пришла внезапно, среди ночи… Соскочив с кровати на пол, он схватил карандаш и блокнот, стал подсчитывать… Получается! И притом как здорово! Один к одному… Надо же! А ведь все так просто… Нужно немедленно сообщить обо всем Петрищеву.

Василий глянул на часы: начало четвертого. Глухая ночь. Спит Петрищев. Надо подождать. Успокоиться и еще раз все просчитать. Еще и еще раз. Ошибок быть не должно.

Насилу дождавшись утра, Василий побежал в контору.

– Есть мысль, Иван Палыч! – выпалил он, ввалившись в кабинет к Петрищеву. – Осадок земной поверхности больше не будет! Сразу же после того, как заберут из земли уголь, надо закачивать в скважины воду! Пока давление не достигнет первоначальной величины. Все просто, Иван Палыч! Провалов и воронок больше не будет! Выход есть!

– Ты погоди, погоди… Не нужно кричать, – поморщился Петрищев. – Спокойно и толково все объясни… Не спеши.

И Василий еще раз поведал начальнику карьера о своем предложении. Рассказывал обо всем четко, без запинок – как человек, твердо уверенный в своей правоте. А напоследок – подсунул расчеты. Глядите, мол, Иван Палыч. Все продумано, просчитано. И все сходится, тютелька в тютельку. Разве это не победа, а?!

Петрищев долго смотрел на расчеты. Кое-что уточнял, переспрашивал. То хмурился, то поощрительно улыбался. Василий не отрываясь глядел на шефа.

– Стало быть, качать воду в скважины ты будешь не из озер и не из рек, так?

– Да. Я буду для этих целей использовать только ту воду, которую мы забрали из горных пород при их осушении. Это – наиболее рациональный вариант.

– Ну, что ж, идея оригинальная, смелая, – неторопливо-задумчиво проговорил начальник карьера. – Насколько мне известно подобного еще никто не делал на шахтах и карьерах. Не до этого было.

– Значит, вам нравится? – возликовал Василий.

– Идея, повторяю, хорошая… Но практически, Вася, из этого вряд ли что получится.

– Почему?

– Здесь много «но»… Во-первых, где ты будешь хранить воду? Ну, ту, которая необходима тебе для закачки в скважины? Нужны специальные водохранилища, водосборники.

– Разве это проблема?

– Построить, конечно, можно. Но кто этим будет заниматься? Кто даст людей и денег на такое строительство? А дополнительные насосы? трубопроводы? распределительные емкости?

Морев молчал. Он ждал, когда выговорится Петрищев.

– Нет, Василий Николаевич, все это нереально. Страна еще не залечила раны войны. Хлеб по карточкам выдаем! А сколько еще разрушенных заводов, фабрик, домов! Уйма нерешенных вопросов, жизненно важных, подчеркиваю, вопросов! А ты – о травках разных печешься, таежных цветочках… У нас забот и так хватает. Угля-то недодали за прошлый год!

Василий выпрямился, плотно сжал губы.

– Я не согласен с вами, Иван Палыч.

– Как знаешь, как знаешь… Я объяснил тебе ситуацию. Дальше думай сам… Извини, я должен заняться маркшейдерами. – Петрищев нажал кнопку селектора. – Митрофан Кузьмич?… Как у тебя там с реперами? Что-что?… Ну, нет, так делать я не позволю… Не позволю, слышишь?!

Василий нажал ладонью на дверь и вышел из кабинета.

На следующий день он рассказал обо всем своим товарищам по гидрогеологическому отряду. А еще через неделю – ознакомил со своей идеей горняков на общем собрании экспедиции по случаю Дня шахтера. Большинство поддержало Василия: надо добиваться выделения денег на строительство водосборников, на приобретение дополнительных насосов и трубопроводов. Портить тайгу нельзя. Не пристало так поступать.

Петрищев не возражал, не противился. И только тихая усталая усмешка на круглом веснушчатом лице как бы говорила: напрасно стараешься, парень. На бумаге все получается, а вот в жизни…

Василий написал два письма: в обком партии, и в Москву – в министерство. В этих письмах он от имени горняков излагал суть вопроса по осушению месторождения, просил помочь. Заварил кашу.

Дело завертелось не сразу. И не так быстро, как хотелось того Василию и горнякам. Прошел месяц. Потом еще один, еще… Но вот на угольный карьер приехал секретарь обкома Тобольский, за ним пожаловала комиссия из министерства…

Расчеты Василия Морева оказались правильными и через два года (раньше – никак не удалось) на месторождении началась закачка воды в скважины. Мощных водохранилищ, о которых мечтал Василий, не построили, но зато водосборников – глубоких котлованов с дном, покрытым глиной, не пропускающей воду, – было много. Осадки земной поверхности прекратились, тайга на этом участке была спасена.

Люди потянулись за Моревым, выбрали его парторгом. Боязно было Василию на первых порах: а вдруг он не справится? Мучило и другое: правильно ли он поступил, уйдя на партийную работу? Ведь он же – горный гидрогеолог. У него есть специальность, он ее любит. Василий терзался, подолгу размышлял. Новая работа не сразу пришлась по душе. Опыта никакого, новые задачи, новые методы. Был даже момент, когда Василий хотел дать самоотвод, попроситься на прежнюю должность, – но потом понемногу втянулся. Да и неловко было идти на попятный: ведь его выбрали товарищи. Они надеятся на Василия, верят в него. Подводить их нельзя!

Пять лет проработал Морев парторгом на угольном карьере. Разные вопросы доводилось ему решать. К Василию шли за советом, за помощью. Одного – надо подбодрить, поддержать дружеским советом; с другим – нужно пожестче, третьему – лучше всего объяснить, почему именно надо поступать в институт в этом году, а не в следующем; через год ведь все забудет, и так с горем пополам закончил десятый класс вечерней школы. Петрищев – хороший специалист, но любит иногда показать свое «я», щегольнуть тем, что начальник на карьере именно он, Иван Павлович Петрищев, а не кто-то другой. Маркшейдер Изоткин – мягкий, добрый человек; если его не защитить, – на голову Изоткину сядут. А вот бригадир проходчиков Доланцев – совсем иной. Тот больше на глотку берет, хитрит. Иногда и приписать несколько метров может, завысит категорию крепости горных пород. Два раза уже Морев беседовал с ним предупреждал, просил. Если не поймет человек, не исправится, – надо будет принимать более суровые меры.

Каждый день приходилось чего-то добиваться, что-то решать, доказывать, спорить. Василий ощущал, что должность парторга не только принесла ему много забот и хлопот, но и предоставила прекрасную возможность как можно ближе познакомиться и сойтись с людьми, узнать кто чем живет, о чем думает, – и это, второе, было, пожалуй, главным. Работая парторгом он впервые так остро почувствовал всю ту большую ответственность перед людьми за дело, порученное ему. Парторгу верили, за ним шли, а значит – и ошибаться ему не к лицу. Но вместе с тем, он – живой человек, а не автомат. Совсем не ошибаться он не может. Однако, чтобы ошибок этих было как можно меньше, сложные вопросы нужно решать скопом. С людьми, которые выбрали его на эту беспокойную и трудную должность. Если его занесет часом, – поправят. А если что-то не получится, если ему будет тяжело, – впору попросить помощи. Стесняться тут нечего.

Так размышлял Морев.

Возглавить Меюмский райком партии ему предложил секретарь обкома Тобольский.

– Спасибо за доверие, Никанор Борисович, но должность эту я не потяну. Не по Сеньке шапка, – ответил удивленный Морев. – Одно дело парторг – и совсем другое дело секретарь райкома. Другие масштабы, иной подход ко всему. В парторги карьера когда выбрали, и то жилки тряслись. А тут такая ответственность: целый район! Нет, не потяну.

Секретарь обкома прищурил левый глаз, сел против Морева.

– Ответственности, значит, боитесь?

– Боюсь…

– А вы не бойтесь, Василий Николаевич. Половину ответственности я возьму. Вдруг и потянем, а?… Хватка у вас есть. С людьми работать умеете. Верите в людей. А это уже немало. – Тобольский помолчал. – Вы работали большей частью на производстве, одним словом – технарь вы. Ну, а Меюмский район – это лесозаготовки, рыболовные и охотничьи хозяйства, пушнина. Но это – пока! В будущем район будет индустриальным. Найдут геологи газ, нефть. Появятся заводы, тепловые электростанции, железные дороги, аэропорты. Район станет другим.

– Когда же это будет, Никанор Борисович?

– Скоро. Думаю, что скоро.

– Я слышал, что на Оби хотят строить крупную электростанцию. А на землях Меюмскега района – будет огромное водохранилище… Всё – все затопят!

– Полагаю, что до этого не дойдет. Будем бороться! Но геологам надо подсобить. И вот здесь-то опыт ваш и пригодится… Ну, а где нужно, – мы поможем, начинать всегда трудно. Так что, подумайте, Василий Николаевич. Я жду вас через две недели.

Ровно через четырнадцать дней Морев снова был в кабинете Тобольского.

– Я согласен, Никанор Борисович.

Секретарь обкома обхватил широкопалой ладонью руку Морева:

– Спасибо. Я энал, что вы согласитесь. Итак, в добрый путь, Василий Николаевич.