Рано поутру, когда восток только-только начал зыбко светлеть, а на небе догорали молочные россыпи звезд, Янгуй-ики и тихоня Ай-Сали двинулись в путь. До озера их сопровождал Ай-Яныг.
Шли молча. Вчера обсудили все. Осталось только одно: добраться до Меюмска, передать фляжку с водой секретарю райкома Мореву.
Янгуй-ики шагал впереди, чуть сзади – поскрипывал протезом Ай-Яныг, а за ним двигался тихоня Ай-Сали.
На берегу озера Ай-Яныг отвязал моторку от лиственницы, и втроем они перетащили ее с песка на воду. Перенесли в лодку скарб: торбы с лепешками и юколой, две малицы, ружье, подбитые камусом широкие охотничьи лыжи, оленью шкуру и тщательно завернутую в тряпки фляжку с нефтью. Проверили весла и руль.
– Всё, – сказал Ай-Яныг и сел.
– Всё, – согласился Янгуй-ики и тоже сел.
Тихоня Ай-Сали вытер руки пучком травы, поглядывал на Ай-Яныга.
– Ветер, – сказал Ай-Яныг и вздохнул.
– Ветер, – сказал Янгуй-ики, уставившись в темную воду.
– Однако чаек нет. Погода будет. – Ай-яныг достал курительную трубку, вставил ее в обветренные губы. Молча кивнул Янгуй-ики и тихоне Ай-Сали и, выбравшись из моторки, заковылял по песку к тропе.
Тихоня Ай-Сали запустил старенький, переделанный для лодки, мотор от кинодвижка. Янгуй-ики поудобнее устроился на кормовом сиденье, опустил ладонь на черный рычаг. Повернул лицо в сторону берега: Ай-Яныг стоял на холме и смотрел на лодку.
– Давай, – поднял руку Янгуй-ики.
Мотор взревел пуще прежнего, забурлила вода вокруг маленького винта. Лодка мягко отчалила и поплыла.
Тихоня Ай-Сали сидел подле мотора. Старательно протирал тряпочкой цилиндры, счищал ягелем пыль и масло с карбюратора. Он любил технику: машины, самолеты, катера. Сразу же после войны Ай-Сали закончил в Меюмске шестимесячные курсы мотористов, работал на катере. А потом заболел отец, пришлось вернуться в стойбище…
Янгуй-ики не снимал скрюченной ладони с руля. Крепко обхватив пальцами залощенный рычаг, зорко вглядывался в воду. Доводилось лавировать, сбавлять скорость: мешали льды. Тонкие пластины голубоватого, с просинью, льда часто преграждали путь. Тихоня Ай-Сали, вооружившись веслом, отталкивал их, тужился. Янгуй-ики старался держаться тех мест, где водная поверхность была чистой, без красных лишайников и таежника-ползуна, а сама вода – черной, с лиловатым отливом. Эти участки не замерзали и в лютые зимы, здесь – ворота в царство Нуми-Торума. Чистая парующая вода. Вода писинга. Вода удачи. Так говорит его народ.
Ветер стих. Над тайгой поднималось солнце…
К вечеру они были на озере Ойнга. Лодку вытащили на берег, привязали веревкой к сосне. Ночевали у костра, на куче бурелома, тесно прижавшись друг к другу. Было морозно, воду в ручьях затянуло льдом. Небо вызвездило, холодно и безразлично сияла желтоватая луна. И Янгуй-ики, и тихоня Ай-Сали почти не спали: подкладывали сушняка в костер, поеживались. Оленья шкура помогала мало, стужа донимала все больше.
Едва за темной зубчаткой леса начал отбеливаться рассвет, оба тотчас же поднялись. Вскипятили воду в медном чайнике. Съели по лепешке и по два вяленых налима, выпили крутого навара чаги.
– Надо спешить, – сказал Янгуй-ики.
Тихоня Ай-Сали согласно закивал.
Они быстро залили костер, погрузили в торбу пожитки. Стали на лыжи…
Продвигались в основном долинами ручьев, где рос тальник. Там еще лежал глубокий снег. А на лысых увалах и на отлогих взгорьях – уже дымилась земля, выглядывали из серых мхов желтые пуговки камнеломок. В тайгу стучалась весна…
Впереди шли попеременно – то один, то другой. Так было легче прокладывать лыжню.
Янгуй-ики совал лыжами и думал о покинутом чуме, о старухе Этвит. Догадается ли она починить невод? Он ведь говорил ей об этом давно, еще до первой луны в этом году. Забывать стала. То вместо брусники кладет в чай горькую шиксу, то невод никак не починит. Но и он хорош: давно пора чувал новый в чуме поставить, зачем до лета откладывать? Тяжело старухе, дыма много. Глиняные стенки старого чувала потрескались, мало, видать, соломы в глину положил. А много дыма – глазам больно, голове плохо. Оттого, наверно, и забывчивость на старуху нашла. Впрочем, в роду Этвит почти все забывчивые. Солвал, вон, до сих пор отдает примус. Янгуй-ики примус этот, конечно, не нужен, но ведь главное не в этом. Человек должен помнить то, что обещал. Солвал одолжил примус прошлым летом, в Месяц Большого Солнца. Сказал, что осенью – в Месяц Хоров – привезет… Если Солвала в стойбище Тынзун нет, плохо будет. Кто тогда даст оленей? Ездовые олени – это не просто олени. Это – особые олени, дорогие олени… Но разве фляжка с нефтью нужна только Янгуй-ики и тихоне Ай-Сали? Нефть в тайге искали давно. И не только сын Янгуй-ики Хурипыг, но и сын Солвала, другие люди. Нефть нужна всем. Русским хантам, ненцам, манси. Нет, оленей на стойбище, пожалуй, должны дать. Не могут не дать.
Янгуй-ики остановился, смахнул пот с лица. Жарко. Пить хочется. А пить нельзя: чем больше пьешь, тем больше сохнет во рту. Хороший охотник, когда его мучит жажда, жует листья болотной мяты. А когда ее нету – вот как сейчас, – терпи. Янгуй-ики поправил ремень на лыже, скользнул придирчивым взглядом по тихоне Ай-Сали – все ли ладно? – и заскользил дальше.
Тихоня Ай-Сали двигался еледом. Он рассеянно поглядывал по сторонам и думал о своем отце Хале, что остался в деревне. Отец болел давно. Несколько раз в деревню прилетал на вертолете врач, выстукивал молоточком колени отца, слушал через блестящую трубку дыхание старика и его сердце, толстой иглой брал кровь из вены. И каждый раз настойчиво уговаривал старика Халя уехать с ним в Меюмск, лечь на месяц-другой в больницу. А Халь всегда отказывался. «Из родного чума никуда не уйду», – говорил он. Врач давал таблетки, качал головой и хмурился. А потом улетал, чтобы через три месяца снова появиться здесь же, в этой маленькой, заброшенной деревушке. Врач уговаривал не только старика, но и Ай-Сали. «Поймите, вашему отцу обязательно нужно лечь в стационар, – терпеливо втолковывал врач Ай-Сали. – Нужно провести детальные исследования, сдать все анализы. Отцу надо очень серьезно лечиться. Необходимо пройти полный курс лечения. У него ведь запущенный ревматизм! А что я могу здесь? Почти ничего!» – оправдывался врач. Ай-Сали неоднократно пробовал уломать старика лечь в больницу, но из этого ничего не получалось. Упрямым был старый Халь. Между тем с каждым годом ему становилось все хуже и хуже. Суставы по вечерам опухали, он уже с трудом передвигался по чуму… Мать Ай-Сали умерла давно, и они с отцом жили вдвоем. Правда, люди им всегда помогали. Приходили соседи, часто приезжали на оленях родственники из дальних стойбищ. Старуха Этвит растапливала по утрам чувал, пекла лепешки. Старуха Толхэн доила оленей. Туйт и Ай-Яныг заготавливали сухостой для печки…
Ай-Сали вздохнул, направляя лыжи по следу Янгуй-ики. Ехать в Меюмск он вызвался прежде всего потому, что в отца кончилось лекарство. Надо купить в аптеке таблетки, встретиться и поговорить с врачом, который прилетал зимой – тот оставил свой адрес. Ну и кроме того, Ай-Сали очень хотелось привезти в город фляжку с нефтью. Если в Меюмской тайге геологи найдут нефть, жизнь тут сразу изменится. По рекам пойдут большие пароходы, вертолет в их деревню будет летать не раз в три месяца, а каждую неделю. Тайга заселится людьми, появятся новые заводы. Да и деревня ихняя превратится, наверно, в крупный поселок, а может, – и в город. Такой, как Меюмск, например. Отец тогда ляжет в больницу – она будет под боком. А он, Ай-Сали, будет работать по специальности. Снова Ай-Сали будет мотористом на катере. Или на буровую пойдет, к геологам. А то, что за толк сидеть сиднем в деревне? Ведь ему еще и пятидесяти нет! Эх, отец, отец…
Шедший впереди Янгуй-ики замедлил ход, свернул к поваленной лиственнице. Опустился на нее.
– Отдыхать надо мало-мало.
Тихоня Ай-Сали сбил рукавицей снег с лыж, присел возле.
– Переживаешь за отца?
– Плохо ему.
– С ним будет ночевать Ай-Яныг. Старуха Этвит сварит мясо.
Тихоня Ай-Сали вздохнул.
– Съешь лепешку.
– Не хочу.
Янгуй-ики снял с плечей сыромятные ремни торбы, размял мягкими движениями пальцев икры ног, шумно потянул в себя весенний воздух.
– Большая дорога. Длинная дорога.
Янгуй-ики прилег на ствол дерева, блаженно закрыл глаза. Ай-Сали незаметно переложил из его торбы в свою свернутую оленью шкуру.
– Богатое хозяйство у Нуми-Торума. Все есть: олешки, росомахи, рыба, нефть. А почему геологи не нашли до сих пор огненную воду, а? Отчего молчишь, Ай-Сали? – Янгуй-ики расклеил веки, покосился на спутника. Тот повел острым плечом.
– Плохо ищут. По-другому нужно искать.
– А как, Ай-Сали? Как?
– Так, как мы охотимся на Хозяина Тайги или на волка. Сообща. Всей деревней. Тогда зверь не уйдет. Геологов мало. Им трудно. Нефть должны искать не только геологи.
– А кто еще?
– Рыбаки, охотники, лесорубы. Все те, кто живет в тайге. Только тогда будет толк.
Янгуй-ики удивленно поглядывал на тихоню Ай-Сали. Он впервые слышал от него так много слов. Ай-Сали говорил обычно очень мало, два-три слова произносил или вовсе отмалчивался. А тут сразу застучал как дятел. Накопилось в человеке. Думал, видно, об этом много. А ведь сказал он правильные слова! Вот только перегнул немного насчет охоты. Не то сравнение. Охотиться, наверно, легче, чем искать нефть. Хозяина Тайги – медведя – видишь перед собой, волка – тоже. А когда видишь зверя, тогда и стрелять легко. Ну, а нефть… нефть, брат Ай-Сали, никто не видит. Нуми-Торум крепко запрятал ее в землю. Пьет Нуми-Торум нефть. Бывает, что она ему в рот не попадет, тогда и в ручей немного просочится. Вот здесь только не зевай. Спешить надо. Всем. В том числе и ему, Янгуй-ики. Иначе нефть не найдешь – убежит она вместе с водой в большое озеро.
Старик поднялся, покряхтывая, стал на лыжи. Взял торбу. Больно легкая что-то. Раньше еле тащил. Чего же нету? Оленья шкура выпирала, где она теперь? Неужто потерял? Нет, связано все крепко. Оленьи жилы никогда еще не подводили, это не магазинная веревка… Янгуй-ики повернулся к спутнику:
– Ты забрал у меня шкуру?
Ай-Сали чуть заметно кивнул.
– Забрал.
– Зачем?
– Тебе тяжело. Ты старше меня.
Янгуй-ики хотел было закричать на Ай-сали, забрать шкуру назад – подумаешь какой силач нашелся?! – но не сделал этого. Лишь нахмурился и махнул рукой:
– Пошли.
Почти трое суток продвигались они на лыжах. Спали у костра, на лапнике, по два-три часа, потом пили чай с лепешками и шли дальше. Никаких компасов и карт у них не было. Единственным ориентиром служили ручьи. И Янгуй-ики, и тихоня Ай-Сали твердо знали одно: все ручьи бегут в одном направлении – к большой реке Меюм. Стойбище Тынзун находилось где-то посредине между озером Ойнга и большим городом Меюмском.
В полдень вышли к широкой пади, которая пересекала ручей. Падь была заполнена водой. Мутная вешняя вода; обломки вздувшегося льда, сгустки бурого мха, корни злаков. Вода была и справа, и слева. А за падью – на той стороне – ручей снова делался маленьким. Но до противоположного берега далеко. Там, словно дразнясь, стоят четыре ярко-зеленых, пронизанных солнечными лучами кедра.
Янгуй-ики и тихоня Ай-Сали, тяжело дыша, стояли у самой воды. Бросали нетерпеливые взгляды в разные стороны, напряженно думали о том, что делать дальше.
– Обойти надо, – сказал Ай-Сали.
– День потеряем. А может и больше. Не видно, где эта вода кончается, – возразил Янгуй-ики.
Тихоня Ай-Сали выломал длинную ивовую палку и замерил глубину у берега.
– Плохо. Много воды.
– Плот надо делать.
Они посмотрели друг на друга и сняли торбы. Лыжи торчмя воткнули в снег, натерли их живицей. После этого направились к сосняку, что был возле. Здесь было много поваленных бурей деревьев. Выбрав два, срезали топориком сучья и ветки и, передохнув немного, потащили к воде. Янгуй-ики связал деревья тонкими и гибкими сосновыми корнями, а тихоня Ай-Сали набросал в углубление между стволами лапчатой хвои.
– Теперь хорошо, – сказал Янгуй-ики.
– Хорошо, – подтвердил тихоня Ай-Сали.
Спустив плот на воду, погрузили лыжи и торбы. Сели сами. Тихоня Ай-Сали оттолкнулся шестом от берега…
Плот уверенно продвигался к противоположному берегу. Гулко хлюпала, плескалась вода. Там и тут мелькали источенные гнилью корни деревьев, коряжник, а иногда и целые кусты, вырванные, видно, бурей. Сидевший впереди Янгуй-ики отводил их от плота прикладом ружья, а тихоня Ай-Сали усердно работал шестом. До берега с зазывными кедрами оставалось метров двадцать, не больше. И вот здесь-то тихоня Ай-Сали сплоховал. Стараясь поскорее пристать к берегу, он глубоко засадил шест в грунт. Плот пошел быстрее, но шест не вытаскивался – засел крепко. Ай-Сали резко дернул его и, потеряв равновесие, бултыхнулся в воду. Она враз обожгла его тысячей ледяных иголок. Малица намокла, потянула ко дну. А руки – словно веревкой связали. Тяжелые непослушные руки.
– Плыви ко мне! Хватай за приклад ружья! Плыви, плыви… – волновался Янгуй-ики, вытянув морщинистую шею. – У-ух, Куль! Плохо! – Он отчаянно стал грести руками, пытаясь подогнать плот поближе к Ай-Сали.
– Тяжело…
– Сними малицу и пимы! Снимай, снимай…
Освободившись от одежды, Ай-Сали сделал несколько гребков и ухватился за приклад ружья Янгуй-ики. Отдышавшись немного, попытался забраться на плот. Но из этого ничего не вышло – снова шлепнулся.
– Не спеши. Куда спешишь? Зачем?! Не суетись… – хриплым голосом говорил Янгуй-ики. И сам спешил, сам суетился, краснел.
Наконец тихоне Ай-Сали удалось подтянуться на руках и забросить на плот правую ногу. Янгуй-ики, изловчившись, ухватил товарища за рубаху и помог выбраться из воды…
Несколько минут Ай-Сали лежал на животе – приходил в себя. Дышал часто и тяжело, с присвистом. Чихал, отплевывался. Наглотался воды, ослаб. Его била дрожь. Мокрая рубаха из ровдуги и штаны ледяным панцирем обхватили тело. Щемили глаза, на зубах похрустывали песчинки.
Янгуй-ики подогнал плот к берегу, помог тихоне Ай-Сали сойти.
– Ничего. Все хорошо. До стойбища Тынзун совсем близко, – утешил товарища Янгуи-ики, а сам подумал: «Совсем плохо. Заболеет человек. И надо же было этому проклятому озеру случиться! Никогда тут не было столько воды, – а теперь есть. Совсем плохо!»
Янгуй-ики решительно снял через голову глухую – без пуговиц малицу, потом – штаны; остался в байковых шароварах.
– Раздевайся, Ай-Сали. Снимай все мокрое.
– Зачем? – дробно выбивая зубами, спросил посиневший Ай-Сали.
– Быстрее, брат, быстрее. – Янгуй-ики протянул малицу и штаны. – Одевай. – Достал из торбы меховые чулки-чижи и сапоги из оленьей шкуры.
– А ты… как?
– Ничего, я не замерзну. Я в воде не был.
Тихоня Ай-Сали снял все мокрое, натянул сухие штаны, чулки-чижи. Надел сапоги и малицу, поднял пушистый капюшон. Тепло! Что бы он делал без старика?
– Пумасибо.
Янгуй-ики вздохнул.
– Поехали. Надо засветло добраться.
Где-то под вечер они подходили уже к стойбищу Тынзун…
Солвал был возле чума – обкладывал стены и крышу свежей берестой, весной она толстая и прочная. Поздоровались сдержанно, как и подобает в подобных случаях. Чувства держи в сердце, словам волю не давай.
Янгуй-ики и Ай-Сали молчали, а старый Солвал – ни о чем не спрашивал. Сначала надо накормить гостей, напоить их чаем, а уж потом – разговор.
Вошли в чум: Янгуй-ики – первым, он был самый старший, потом – Солвал, а за ним – тихоня Ай-Сали. Разделись не спеша, присели на топчан. Усталый взгляд Янгуй-ики скользнул по незатейливой домашней утвари. Медный котел, деревянные тарелки, кружки. На кедровой колоде – примус. Тот самый… Янгуй-ики узнал его сразу – по зарубкам на бачке для керосина. Хороший примус. Горит не хуже чувала.
– Примус… не мог вернуть. Замотался. Ты не обижайся, – сказал Солвал, перехватив взгляд гостя.
Янгуй-ики махнул рукой: ладно, чего уж там.
Весело потрескивали дрова в чувале, пахло вареным мясом и оленьим молоком.
– Ай-сали искупался в озере. Надо лечить мало-мало.
Солвал взглянул на тихоню Ай-Сали, покачал головой. Повесив сушиться одежду гостя, кашлянул скрипуче. В чум бесшумно вошла его жена Анха – скуластая старуха в цветистом халате, украшенном по обшлагам и подолу оловянными бляшками.
– Пася олэн.
– Пася.
Солвал что-то тихо сказал Анхе. Она принесла бутылку спирта и кувшин с горячим оленьим молоком. И снова удалилась за перегородку.
– Раздевайся, – сказал Солвал тихоне Ай-Сали.
– Зачем? – подивился гость.
– Лечить буду. Совсем раздевайся.
Тихоня Ай-Сали послушно разделся донага и лег животом на топчан. Солвал налил в сложенную ковшиком ладонь спирта и стал растирать гостю спину, икры ног, шею…
Ай-Сали слышал хриплое дыхание Солвала, видел краешком глаза его толстые руки, протертые на коленях штаны… Короткие красные пальцы Солвада словно наперегонки бегали по спине гостя; мягко давили на ребра, сжимали лопатки, поколачивали икры. Вверх-вниз, вверх-вниз… Вначале тихоне Ай-Сали было тепло, потом стало жарко, а потом – и вовсе невмоготу.
– Терпи. Вся хворь уйдет, – усмехнулся Янгуй-ики.
И тихоня Ай-Сали терпел. Он не должен болеть. Ему обязательно нужно добраться до города. Купить отцу лекарство, снести фляжку с нефтью секретарю райкома. Один Янгуй-ики не может идти. На дальние расстояния надо ходить только вдвоем. Тайга не прощает лихачества.
Покончив со спиной, Солвал стал растирать гостю грудь. И снова Ай-Сали молчал. Только поскрипывал зубами и тихонечко вздыхал. Жарко было, горячо. Болели кости. А сердце колотилось, как у куропатки. Солвал раскраснелся, с пористого круглого лица капал пот, рубашка прилипла к телу. Он все сильнее и сильнее надавливал на грудь гостя. Бил кожу ребровиной ладони, пощипывал, стегал… А потом – стал втирать тихоне Ай-Сали оленье молоко. Оно было густое, как клейстер, и пахло болотной мятой.
Долго втирал Солвал молоко. Крякал, пыхтел. Становился на корточки, вскакивал…
«Хорошо. Молодец Солвал. Я бы, наверно, так не смог, – подумал Янгуй-ики и тут же сам себя утешил: – Солвал младше меня на четыре луны. Совсем молодой. У него больше сил».
После растираний Солвал укутал Ай-Сали шкурами и усадил возле пышущего жаром чувала.
Ужинали долго. Ели дымящуюся вареную оленину; ели усеянное белыми жилками сердце, мягкую ароматную печень. Тщательно высасывали из костей мозги. А хозяин все подкладывал и подкладывал. Почки, глаза оленьи, легкие. Снова печень. Гостям – лучшие куски.
Солвал снял с примуса медный чайник, из щербатого носика которого с шипением вырывался пар, и поставил второй. Разлили чай по деревянным кружкам…
После первого чайника Янгуй-ики передвинул ремень на одно деление, после второго – сразу на три. А после третьего чайника – откинулся на шкуры и закрыл глаза.
Солвал молчал – начинать ведь должны гости.
– В Меюмск едем… – сказал негромко Янгуй-ики, не открывая глаз.
Солвал не шелохнулся.
– … к секретарю райкома Мореву, – добавил Янгуй-ики, и тихоня Ай-Сали поддакнул ему.
Солвал бесстрастно смотрел на желтый язычок керосиновой лампы.
– Везем ему фляжку с нефтью. – Янгуй-ики сделал паузу, встал. – Я нашел нефть.
Солвал молчал.
– Нужны ездовые олени… с нартой, – повысил голос Янгуй-ики.
– Нет оленей, – засопел Солвал и отвернулся.
Янгуй-ики и тихоня Ай-Сали переглянулись.
– Мы видели оленей, когда подходили к чуму.
– Волки вчера были.
– Зарезали?
– Двух важенок.
– Вожак цел?
– Слава богу.
– Коль вожак цел, – все в порядке. Завтра едем на нарте в Меюмск. Три перехода – и город.
Солвал покачал головой:
– Нет оленей.
Янгуй-ики стал дергать ухо: это происходило с ним в минуты сильного волнения. Экий упрямец, этот пузатый Солвал! Младше ведь на четыре луны. А держится – как старейшина!
Тихоня Ай-Сали шагнул к хозяину чума, нахмурился.
– Мы все равно пойдем. На лыжах пойдем!
Солвал пожал плечами.
– Глупая затея.
Янгуй-ики вскочил с топчана, забегал по чуму.
– Купец ты, Солвал! Примус заправляешь чем? Керосином! А птица-вертолет привозит тебе письма и муку почему? Потому, что птица эта пьет бензин, Солвал! А керосин и бензин получают из «огненной воды»! Так мне сын Хурипыг говорил! А ты…ты купец, Солвал! Скупой и толстый купец Орай!.. Пойдем, Ай-Сали. Нам нечего делать в этом чуме! Тьфу! – Янгуй-ики устремился к двери.
– Погоди. Не жужжи, как овод. Сядь. – Солвал загородил дверь. – Сядь, говорю! Ну, дам я оленей. А если на вас нападут дорогой волки? Их тут сейчас – как комаров летом в тайге.
– Так ты о ком печешься? О нас… или об оленях?
– И о вас, и об оленях.
– У нас есть ружье.
– Э-э… Что даст одно ружье, если волков много? Ездовых оленей я учил три лета и четыре зимы. Пропадут олени – я буду как без рук. И Нуми-Торум не поможет. А пропадете вы – совсем плохо. Что я тогда скажу Этвит и Халю?
– Много говоришь, Солвал.
– Нет.
– Хитро говоришь.
– Зачем так, Янгуй? Солвал – не купец Орай. Солвалу не нужно объяснять, что такое нефть. Оленей я… дам.
– О-о, Куль! Так бы сразу и сказал! А то вначале все жилы вытянешь.
– А сразу – нельзя. Сразу даже грибы после дождя не вырастают, нужно время. Не дуйся, Янгуй… И ты, Ай-Сали. Надо, чтобы вы берегли и себя, и оленей. Поедете утром. А сейчас – спать.
Поднялись Янгуй-ики и тихоня Ай-Сали рано-ранехонько – еще и Полярная Звезда не погасла. Но еще раньше встал Солвал. Накормил оленей, приготовил нарту. Бросил в нее две медвежьи шкуры, два кожаных мешка, широкую деревянную лопату и щетку. Янгуй-ики, не передоверяя, собственноручно проверил лямки и постромку. Дернул рукой спинку нарты: хорошо ли держится? Он долго ходил возле оленей. Пристально рассматривал их, трогал сосновое бревно, которое было подвешено к шеям оленей – оно сковывало передние ноги, с ним не убежишь. Янгуй-ики нагибался, ощупывал копыта оленей. Сейчас в тайге снежный наст образовался. Олешки часто ранят копыта об наст. Олень с такими ногами – не олень. И лишаев не должно быть. Олешки с лишаями непослушны. Ни длинный хорей, ни вожжи-тынзян не помогут. А путь до Меюмска – долгий. Все должно быть исправно, прочно.
– Зачем время теряешь? У меня плохих оленей нету, – недовольно сказал Солвал.
Янгуй-ики промолчал.
Солвал подошел к белому, с рыжеватыми подпалинами, статному оленю. Любовно похлопал его по спине. Олень косил светло-коричневым, навыкате, глазом, бил копытом снег.
– Вожак. Тынзян не любит. Грибы любит, я положу тебе в торбу. Говори с ним с помощью хорея. Только не бей. Слушаться перестанет… Хо!
Солвал дал Янгуй-ики и тихоне Ан-Сали свое ружье и полсотни патронов, заряженных крупной дробью, Анха – приготовила еды на дорогу. Подошли к нарте. Янгуй-ики сел спереди; взял в левую руку вожжи, а в правую – хорей. Тихоня Ай-Сали устроился сзади. Солвал и его жена стояли возле дверей чума, смотрели на упряжку, на гостей. Янгуй-ики гортанно крикнул, поднял хорей – и двенадцать оленей, дружно дернув постромки, понеслись во весь дух.
Остался позади приземистый берестяной чум, пузатый Солвал и его молчаливая жена Анха…
По лицу плещет ветер, из-под оленьих копыт летит снег. Олешки попались послушные, шустрые – это Янгуй-ики сразу же понял. Малейшее прикосновение хорея к спинам животных или движение вожжами – и тотчас же чувствуешь, что твое желание исполнено. Вожак бежал первым, справа. Его высокие крепкие рога – словно куст в морозном утреннем воздухе. Из ноздрей вылетает густой пар, стремительно мелькают мускулистые тонкие ноги – ноги ездового оленя. Пар опушил морду и уши вожака, игольчатый иней выбелил спину.
– Аро-о! Аро-о! – кричит Янгуй-ики, и упряжка неудержимо-отчаян-но скользит по белой снежной перине, скользит все быстрее и быстрее. А ветер высекает из глаз слезы, колюче оглаживает лицо… Аро-о! Аро-о!
Янгуй-ики обернулся к тихоне Ай-Сали и, показав рукой на оленей, улыбнулся. «Хорошо идут!» – как бы говорил его взгляд. Ай-Сали согласно закивал: «Хорошо!»
Давно скрылись за розовато-фиолетовой полоской горизонта последние чумы стойбища Тынзун, дальше была тайга. Маленькие одинокие сосны, хилые березки. Белые лоскуты снега, темные проплешины каменистых увалов. И только вдоль ручьев снег лежит сплошняком – глубокий, смерзшийся, ноздреватый.
Рассекая ветвистыми рогами ветер, мчались долиной ручья олени. Подпрыгивала, качалась нарта. Тихоня Ай-Сали смотрел на снег, смотрел на одиноко мелькавшие деревья, рогастые кустики прошлогоднего багульника, отполированные ветром валуны, – а мыслями был дома, возле отца. Как там старый Халь? Сейчас утро, он, наверно, уже встал. Лежать долго не хочет. Ходить трудно, плохо – очень болят колени, сердце бьется с перебоями, – но Халь заставляет себя двигаться. Иначе завтра будет еще хуже – так сказал врач… Утром, пришли, наверно, соседи. Старуха Этвит и старик Туйт помогут сварить болтушку из муки, сварят оленину и приберут в чуме. Хорошие люди… Тяжело Халю. Если бы отец не занемог, Ай-Сали давно бы уехал из деревни. У него есть специальность. Он любит моторы, трактора и машины. Две грамоты есть у Ай-Сали. Большие красивые грамоты. «Мотористу Панееву С. Х. за высокие трудовые показатели», – так написано там. Это – когда он работал в Омском порту. С тех пор много воды утекло в большой реке Оби. Не раз проносился над тайгой Кев-вот-пыг, высыхали и снова полнели ручьи. Не раз желтели и осыпались лиственницы, прилетали, чтобы осенью снова уплыть в теплые края, белые гуси. Умерла жена Ай-Сали, вышла замуж и уехала дочь. Старели деревья, старел длинный Халь и его сын Ай-Сали. Все в жизни стареет, всему свой черед. Обидно не поэтому. Обидно оттого, что не можешь заниматься тем, к чему лежит твоя душа. Но изменить сейчас ничего нельзя. Ай-Сали давно смирился со своим положением. Отца бросить он не может. К тому же и уезжать из деревни Халь не хочет. А ведь когда-то все было по-другому. Когда-то и Халь подолгу не ночевал в родном чуме. Исходил тайгу от могучего старика Урала до широкой Оби. А в углу чума повесил на счастье голову медведя. «Нехс пити» – красивое гнездо соболя, дом счастья и тепла – называл свой чум. Помогал Халь геологам искать нефть в тайге. Долго ходили они, долго искали «огненную воду». Но не нашли ничего… И вот теперь он, Ай-Сали, – сын Халя – тоже хочет помочь геологам… Тяжело геологам, трудно. Но нефть они должны найти. Будет очень несправедливо, если они ничего не найдут.
Тихоня Ай-Сали укутал ноги медвежьей шкурой, задумчиво поглядывал вдаль, полулежа на задку нарты…
Мчались олени, скрипели полозья нарты. Янгуй-ики крепко сжимал вожжи и хорей, хмурил чело. Деревья встречались все реже и реже. Смогут ли они с Ай-Сали добраться засветло до Заячьей долины? Там хороший сосняк. Много шишек, сучьев. Все есть для костра. А без костра ночью в тайге нельзя. Особенно зимой. Костер и согревает, и зверей отпугивает… Лучшего места для ночлега, чем Заячья долина, не сыщешь. Олешкам давно пора отдохнуть, а людям – набить животы лепешками и вареным мясом. Оленям труднее – они все время бегут. Розовые языки высунули, из ноздрей валит пар. Тяжело.
Янгуй-ики мягко потянул на себя вожжи, убрал хорей. Олени замедлили ход.
Так ехали они до самых сумерек. В Заячьей долине были, когда напрочь стемнело, и на небе зажглись звезды. Выбрав место посуше, Янгуй-ики распряг оленей. Тихоня Ай-Сали раскидал деревянной лопатой снег и, добравшись до ягеля, привел вожака, за которым потянулись и остальные олени. Они с жадностью набросились на корм.
Пока олени с монотонным хрустом жевали ягель, Янгуй-ики и тихоня Ай-Сали очистили щеткой их спины от инея.
– Теперь можно подумать и о себе, – заметил Янгуй-ики.
– Костер надо соорудить, – сказал тихоня Ай-Сали и, захватив кожаный мешок, отправился в сосняк. Набив мешок сухими сучьями и шишками, он воротился вскоре к стоянке.
Разожгли костер. Вскипятили чай в большой жестяной банке, поужинали.
– Спать будем по очереди: сначала – ты, потом – я. Нужно присматривать за оленями, – назидательно сказал Янгуй-ики, собрав в торбу остатки продуктов.
– Вдвоем будем присматривать, – ответил после некоторого раздумья тихоня Ай-Сали.
– Нет. Надо поспать. К утру нужно быть свежими.
Тихоня Ай-Сали постоял немного возле Янгуй-ики и побрел к нартам. Поднял капюшон малицы, накрылся медвежьей шкурой.
Вскоре он уже храпел…
Янгуй-ики подошел к оленям. Животные пощипывали ягель. Вожак повернул голову в сторону Янгуй-ики, тихонечко фыркнул. В бледном лунном свете его выпуклый глаз был как наплыв живицы на стволе кедра. Олень дышал ровно, почти беззвучно.
– Отдыхай, хор, отдыхай. – Янгуй-ики погладил вожака по холодной жесткой спине и, взяв деревянную лопату, очистил от снега еще одну площадку. Там был густой ягель. «Это – оленям еда на ночь», – подумал вслух Янгуй-ики и, вытащив из кармана два засушенных гриба, поднес их вожаку. Тот обхватил гриб волосатыми от инея, толстыми губами, быстро стал жевать, вздрагивая спиной, мелко шевеля длинными ушами.
– Нравится, да? Ну, ешь, хор, ешь. Завтра много ехать, – Янгуй-ики еще раз окинул оленей придирчивым взглядом и пошел к костру.
«Напрасно Солвал беспокоился, – думал Янгуй-ики, подживляя огонь сухими сосновыми ветками. – Спокойно все, тихо. Звери спят, люди спят. Еще два перехода – и Меюмск… Отнесем с тихоней Ай-Сали фляжку с нефтью секретарю райкома Мореву – и пойдем по магазинам. Чая плиточного надо купить, сахару. Ниток надо купить… Лузина надо увидеть. Рассказать ему о фляжке с нефтью. Он давно ищет «огненную воду». Морев должен знать, где Лузин… А может, надо вначале показать фляжку не Мореву, а Лузину? Лузин – геолог. Он знает о нефти все, как сын Хурипыг. Нет, сначала нужно повидаться с Моревым. Морев – как вожак-хор. Его слушаются все… Этвит просила купить байковый халат. Денег однако мало… Спать хочется…»
Янгуй-ики встал, потер виски снегом. Послышался тихий, прерывистый вой. Он исходил из сосняка, что был справа от костра, шагах в ста. Янгуй-ики настороженно завертел головой, прислушался. Вой повторился. Заволновались олени. Вожак боднул рогами воздух, забегал, задышал шумно. А вой то усиливался, то ослабевал. Тоскливые тревожные звуки плыли по залитой лунным половодьем тайге, холодили кровь, давили на уши… Волки!
Янгуй-ики взял ружье, напихал в карманы патронов. Будить тихоню Ай-Сали не стал – пускай спит. Сел возле костра, зарядил ружье. И снова зорко стал вглядываться в темный сосняк.
Волки показались не скоро. Вначале исчезло подвывание, установилась гулкая неприятная тишина. Шумно дышали, вздрагивали, чуя опасность, олени. На озере потрескивал лед. Упала одна звезда, вторая… «Собираются. Сейчас пойдут на разведку», – подытожил вслух свои мысли Янгуй-ики. И как бы в подтверждение его слов из сосняка вышли три волка. Двурогая луна светила сбоку, и на снегу отпечатались волчьи тени, превышающие в несколько раз истинные размеры. Волки уселись на снегу и, задрав кверху длинные морды, снова противно завыли. Можно было стрелять, до них было шагов пятьдесят, – но Янгуй-ики лишь нахмурился и подбросил в костер шишек. Надо беречь патроны.
За свою долгую жизнь в тайге Янгуй-ики не раз встречался с волками, хорошо изучил их повадки. Знал он также и то, что сегодня они вряд ли нападут. Они чуют оленей, они голодны и злы. Но сегодня их мало, – это по вою можно определить, – иначе выли бы беспрерывно, скулили и дрались. Сегодня волки боятся огня и людей. А вот завтра или послезавтра – другое дело. Тогда их будет много – больше, чем пальцев на руках и ногах Янгуй-ики. Волки воют не оттого, что они голодны. Они кличут своих собратьев, разговаривают, советуются со злым духом Кулем. А когда их много, – они ни с кем не разговаривают и ничего не боятся. Ни костра, ни людей с ружьями, ни самого Нуми Торума. Нет тогда зверя в тайге, опаснее волка. Ничто и никто не устоит перед ним.
До самого рассвета просидел Янгуй-ики с ружьем у костра…
– Почему не разбудил? – недовольно спросил тихоня Ай-Сали, протирая кулаком замутненные сном глаза.
– Жалко было. Хорошо спал. Отпугивал храпом волков, – улыбнулся простодушно Янгуй-ики.
Тихоня Ай-Сали насторожил слух, долго смотрел на сосняк. Никаких волков не было.
– Шутишь?
– Нет.
– Сколько их было?
– Трое. Вечером будет много. Больше, чем оленей в упряжке.
Съев по лепешке, двинулись в путь. Отъехав немного, сразу же обнаружили за нартой «хвост» – волки бежали следом.
– Один… четыре… восемь…одиннадцать! – сосчитал вслух тихоня АйСали.
– Это не все. Жди большего, – вздохнул Янгуй-ики и дернул вожжи: олени понеслись быстрее.
Тихоня Ай-Сали сжал приклад ружья. Так же, как и Янгуй-ики, он не раз уже встречался с глазу на глаз с волками, участвовал в облаве на них, когда те напали на оленье стадо. Тихоня Ай-Сали, несмотря на свою застенчивость и сдержанность, был в общем-то не из робкого десятка. И все же встретиться еще раз с волками он не хотел. Не улыбалась ему такая встреча. Еще и сейчас, когда прошло уже добрых три года с той встречи в кедровнике, болит правое плечо – волк «поцеловал». На соболя тогда промышлял Ай-Сали. Если бы Туйт не выручил, остался бы старый Халь один, без сына…
Три раза останавливал в этот день нарту Янгуй-ики, – чтобы покормить оленей, дать им передышку. И все три раза тихоня Ай-Сали пересчитывал преследовавших нарту волков. К вечеру их было уже двадцать восемь. Держались они пока на некотором отдалении – шагов за двести, и лишь изредка подходили ближе. Белые, голодные, с облезлыми хвостами и впалыми боками.
«Солвал оказался прав, – не преминул отметить Янгуй-ики. – Хорошо, что ружье дал второе. А я, старый бурундук, раскричался на него, обозвал купцом Ораем… Солвал все же скуповат. Давать не очень любит…»
Янгуй-ики поднял хорей:
– Живее, братья, живее!
Быстро стемнело. Над тайгой сомкнулся фиолетово-плотный шатер ночи. Янгуй-ики гнал упряжку, пока олени совсем не сдали.
– Хватит, – сказал тихоня Ай-Сали.
Место для ночлега выбирали долго. Оба понимали, что самым лучшим выходом в создавшемся положении было бы ехать дальше – на мчащиеся нарты волки редко когда нападают. Но ехать дальше было невозможно, олени нуждались в отдыхе. Так и загубить животных недолго. А без оленей – они не выберутся, пропадут. И нефть к Мореву не попадет.
У высокой лиственницы запалили два больших костра. Не снимая лямок, привязали оленей за постромки к березе, что росла неподалеку. Уселись на нарте и, положив на колени заряженные ружья, съели по куску вяленой оленины. Напряженно поглядывали по сторонам. «Спать сегодня не придется», – подумал тихоня Ай-Сали.
Волки плотным кольцом окружили людей и оленей. Они выли, хищно клацали зубами, рычали.
– Стрелять только наверняка. Когда они подойдут совсем близко, – сказал Янгуй-ики.
Тихоня Ай-Сали схватил тлеющую головешку и, отбежав от костра, метнул в стаю. Волки зарычали пуще прежнего и отпрянули немного. Но стоило Ай-Сали воротиться к нарте, как они снова начали подбираться к оленям. Одни – настырно ползли по снегу, другие – осторожно, словно боясь споткнуться, подкрадывались, вытянув морды, третьи – передвигались прыжками и затем замирали на секунду-другую, опасливо поглядывая на людей в нарте – эти, видно, уже имели дело с охотниками. Волки бесновались, в их зеленоватых колючих глазах играли оранжевые отблески костра. Тихоня Ай-Сали снова и снова метал головешки, но это уже не помогало – волки упорно лезли вперед, приближаясь к оленям и людям.
– Пора… Давай! – крикнул Янгуй-ики, обернувшись к тихоне Ай-Сали.
Они выстрелили почти одновременно, из двух стволов… Визг. Лай. Жалобное скуленье. А на снегу – четыре туши…
Дальше ехали без приключений. Три раза в день останавливались, кормили оленей. Пили чай с лепешками, отдыхали. И снова – вперед, туда, где смыкались белая тайга и синее небо.
В Меюмск Янгуй-ики и тихоня Ай-Сали приехали, когда солнце уже поднялось над домами. Оставив нарту и оленей двоюродному брату Солвала, который жил на окраине, отправились к секретарю райкома Мореву.
– Лекарство нужно купить, – сказал тихоня Ай-Сали.
Они зашли в аптеку, сняли рукавицы. Провизорша – молоденькая веснушчатая девушка – долго рассматривала рецепт, который протянул ей тихоня Ай-Сали.
– Этого лекарства… у нас сейчас нет. Зайдите, пожалуйста, дней через пятнадцать. Может, тогда будет.
– Зачем через пятнадцать? Давай сейчас. Ищи, – насупился Янгуй-ики. – Завтра мы уедем отсюда. Ищи.
– Нету, понимаете? – развела руками девушка. – Что, мне жалко…
– Плохо говоришь. Ищи! Мы ехали сюда семь дней. На лодке плыли. На лыжах шли. На оленях ехали.
Девушка сочувственно улыбнулась, потом вздохнула.
– Все понимаю… Вы – издалека. Долго добирались, очень устали. Но лекарства этого у нас сейчас нету. Извините.
В двух других аптеках им отвечали примерно то же. Лекарства не было. Тихоня Ай-Сали помрачнел, вконец расстроился. Как помочь отцу? Старому Халю очень помогают эти таблетки. Возвращаться в деревню с пустыми руками нельзя. Отец надеется, ждет. У отца болят суставы, кружится голова, печет сердце. А он, Ай-Сали, большой и здоровый, ничего не может сделать. Скверно! Обидно!
И словно прочитав мысли своего спутника, поняв его состояние, Янгуй-ики мягко положил ему на плечо руку:
– Ничего. Что-нибудь придумаем. А пока – давай отнесем фляжку секретарю райкома.
Они шли по улицам и расспрашивали, как выйти к райкому партии. Янгуй-ики бережно нес завернутую в чистую тряпочку алюминиевую фляжку. И Янгуй-ики, и тихоня Ай-Сали видели Морева лишь однажды: было это три года назад, когда секретарь приезжал на несколько дней в их деревню, Аюрик. С тех пор в Аюрик постоянно летает из Меюмска вертолет. Привозит продукты, почту, ткани. Правда, летает он один раз в три месяца, но ведь раньше и этого не было. А Морев – добился. Как-то он их встретит сейчас? К секретарю райкома приходит, видно, много людей. Человек он занятой. Разве может он помнить старика Янгуй-ики и тихоню Ай-Сали из далекой мансийской деревни? Лучше было бы разыскать Лузина. Тот занимается только «огненной водой». И Янгуя-ики, наверно, не забыл.
В приемной секретаря райкома – большой просторной комнате с портретом Ленина на стене – сидели трое: пожилая женщина в очках, парень с папкой и тучный мужчина в темно-синем костюме, с портфелем на коленях. В углу – возле квадратного, с вазоном на подоконнике окна – клацала на машинке секретарша. За высокой коричневой дверью с табличкой «Секретарь райкома Морев В. Н.» негромко разговаривали…
Янгуй-ики поправил малицу, кашлянул. Тихоня Ай-Сали нерешительно остановился у порога.
Секретарша перестала печатать, подняла строгие глаза:
– Вы… к Василию Николаевичу?
– Нам, дочка, нужно поговорить с секретарем. Шибко нужно.
Она покачала головой.
– Сегодня не получится… Сейчас у Василия Николаевича совещание с председателями леспромхозов, а потом – он должен ехать на мебельную фабрику. На прием посетителей остается минут пятнадцать… Вон, товарищи дожидаются, видите? – Секретарша жестом пухлой руки указала на сидящих в комнате людей.
– Нам недолго, – тихо сказал Ай-Сали.
– Откуда вы? По какому вопросу?
Янгуй-ики подошел ближе, лицо его было важно, сосредоточенно.
– Мы из деревни Аюрик. Семь дней добирались до города. Мы привезли секретарю райкома нефть. – Старик не без торжественности поднял над головой алюминиевую фляжку. – Мы нашли нефть в ручье. Понимаешь?
Секретарша задумчиво-бесстрастно поглядывала то на беловато-серую фляжку, то на Янгуй-ики и тихоню Ай-Сали.
– Хорошо. Я доложу о вас Василию Николаевичу.
– Пардон, только в порядке очереди, – строптиво заметил парень. – Мы уже тут три часа толчем воду в ступе, а я лично – очень спешу. Да и другие, – он посмотрел на женщину в очках, потом на тучного мужчину с портфелем, – вас не пропустят. Всем некогда, все спешат.
Женщина сняла очки, торопливо потерла крохотные розовые вмятины от дужек на переносице.
– А вы, молодой человек, за всех не расписывайтесь, пожалуйста. Говорить от имени всех не нужно, слышите? Люди принесли нефть, они пришли сюда не по личному делу. Они хотят помочь геологам. Потому как нефть – это дело государственное, не только их дело…
– Согласен. Очень правильно и хорошо сказано, – поддержал женщину мужчина с портфелем. – Мне, согласно очереди, идти первым. Уступаю эту возможность вам, – он дружелюбно кивнул Янгуй-ики и тихоне Ай-Сали.
Парень пожал плечами:
– Пожалуйста, я не возражаю. Лишь бы соблюдалась очередь.
– Ну и прекрасно, – усмехнулась женщина.
– Пумасибо. – Янгуй-ики подмигнул Ай-Сали.
Коричневая дверь распахнулась, из комнаты стали выходить люди. Когда все вышли, туда неторопливо-величественно уплыла секретарша. Однако не прошло и минуты, как дверь снова отворилась, и на пороге вырос Морев. Он внимательно-изучающе смотрел на Янгуй-ики и тихоню Ай-Сали.
– Здравствуйте… Это вы из деревни Аюрик?
– Мы, секретарь. К тебе мы пришли. Нефть принесли. Долго несли.
Морев улыбнулся, расстегнул верхнюю пуговицу на пиджаке. В узких голубых глазах сверкнуло оживление; на чисто выбритых, отливающих синевой, щеках сплелись морщинки, потом разгладились, исчезли. Знакомые лица! Как же фамилия этого старика, дай бог память… Он еще показывал ему, Василию Николаевичу, рыболовные сети. Было это три года назад, летом… Надо вспомнить…
– Нефть, говорите? Ну, что ж… нефть – это хорошо. Заходите, пожалуйста.
Морев усадил Янгуй-ики и тихоню Ай-Сали; взял в руки алюминиевую фляжку, отвинтил пробку. Понюхал.
– Пахнет бензином… Любопытно, любопытно… – Морев шагнул к висевшей на стене большой карте Меюмского района, вытащил авторучку. – Это – наша вотчина… а вот – деревня Аюрик, на новых картах она уже есть… – Он уперся блестящим металлическим колпачком авторучки в маленький, величиной с маковое зернышко, черный кружок. – Вспомните, пожалуйста, где именно вы набрали в фляжку этой воды? Где этот ручей? Это, товарищи, очень важно для наших геологов!
Янгуй-ики и тихоня Ай-Сали подошли к Мореву. В своей жизни Янгуй-ики почти не имел дела с картами, разве, что сын Хурипыг показывал ему однажды геологическую карту, но то было очень давно. На карте – тесно, скучно. Там нет деревьев, нет птиц и зверей. Карта всегда молчит. В тайге – намного интереснее, лучше. Тайга – как человек. Она и напоит, и накормит. А когда надо – и отомстит. Тайга – добрая и суровая.
– Я, секретарь, по карте не понимаю… Я тебе лучше расскажу без карты, объясню все на словах…
– Ну-ну, я вас слушаю… – заинтересованно проговорил Морев.
– Я шел к этому ручью полдня. За куропаткой охотился. Когда я вышел из чума, солнце было у меня сзади. А когда пришел к ручью, – оно тоже было сзади. Только шибко поднялось над лесом… Значит, я попал в «Мангбада наро» – в «Бедную тайгу», так ненцы называют это место. Там нет озер, нет рыбы. Только один ручей там, секретарь.
– Ну, а где же все-таки это на карте будет… где? – как бы размышляя сам с собою, произнес Морев.
– Можно… я скажу? – предложил свои услуги молчавший до этого тихоня Ай-Сали.
– Пожалуйста!
Толстый, с обломанным ногтем указательный палец тихони Ай-Сали закрыл на карте площадь как минимум в пятьдесят квадратных километров.
– Где-то тут.
– Вы… не ошибаетесь?
– Нет, товарищ секретарь. «Мангбада наро» на восток от Аюрик. Туда будет от нас – километров двадцать. А вот ручья… ручья на этой карте нет, не тот масштаб. – Тихоня Ай-Сали умолк, а Янгуй-ики мысленно отметил, что его спутник вторично уже за последние семь дней произнес столь длинную речь. По делу произнес. Ай-Сали говорит редко, но всегда толково. Почему Янгуй-ики этого раньше не замечал? Столько прожили вместе в одной деревне…
– Ай-Сали не ошибается, секретарь, – заметил Янгуй-ики. – Он долго работал мотористом на пароходе, знает карту. Он учился на курсах.
– Тем лучше. Давайте оконтурим вашу «Мангбада наро», – сказал Морев и обвел красным карандашом то место, которое указал на карте тихоня Ай-Сали. Потом жестом пригласил гостей сесть, опустился на стул сам. Пристально всматривался в Янгуй-ики.
– А ведь я вас помню… Вы мне сети рыболовные показывали, плетеные каким-то мудреным узлом… Ваша фамилия, если не ошибаюсь, – Мавлинов?
– Верно. Твоя правда. – Янгуй-ики расцвел: все помнит секретарь. Давно было, а помнит. Крепко держит всех людей в голове. Молодец!
– А вот фамилию товарища вашего – запамятовал… Он меня на лодке перевозил… Большая такая лодка, долбленная из цельного бревна…
– Панеев я, – смущенно отозвался тихоня Ай-Сали.
– Ага… Точно! Вот теперь все вспомнил. Панеев Сали! А поскольку рост у вас небольшой, то к вашему имени добавляют слово «Ай» – «маленький» по-мансийски, – улыбнулся снова Морев.
– Так и есть, товарищ секретарь.
– За нефть – большое спасибо! Нужно сделать химический анализ этой воды. Фляжку я передам Глебу Ивановичу Лузину. Это ему – как подарок. Давно мечтает найти в каком-нибудь ручье выходы нефти.
– Мы, секретарь, тоже знаем Лузина. Хотели увидеть его. Где он сейчас? – спросил Янгуй-ики.
– Он сейчас в поле… в геологической партии. Дней через десять приедет в Таежноград, в обком партии. Я там тоже буду… – Морев встал, прошелся в раздумье по комнате. – Ну, а что нового, товарищи, у вас в деревне? Вертолет к вам летает? Как с продуктами?
– Живем, секретарь. Рыбу ловим, соболя промышляем. Горностая и белку бьем. Сдаем шкурки в пушную факторию. Птица-вертолет привозит газеты, муку, соль, спички. Кофе привозит. Один раз в три месяца. А чаще нельзя?
– К сожалению, нет. Пока – нет. Очень мало у нас еще вертолетов. На весь район – только один, и тот со скрипом дали. – Морев сделал паузу. – А в чем ваши односельчане еще нуждаются? Чего в деревне сейчас не хватает, товарищ Мавлинов? товарищ Панеев? Говорите, не стесняйтесь.
Янгуй-ики посмотрел на тихоню Ай-Сали, а тот, в свою очередь, – на Янгуй-ики. И тот, и другой не знали, о чем именно следует сказать секретарю райкома. Вертолетом в деревню доставлялось далеко не все, о чем просили люди. Кое-чего просто не было на базе, кое-чего не хватало. Но стоит ли об этом говорить Мореву? Тайга большая, таких деревень, как Аюрик, в районе немало. На всех не настачишь.
Но Янгуй-ики все же решился:
– Кофе привозят много. А кофе манси не пьют. Чая плиточного мало привозят, секретарь. Сахару мало привозят.
Морев раскрыл блокнот и сделал пометку.
– Что еще? Говорите… Смелее, товарищи, смелее…
– Пороху охотничьего не хватает, – вставил тихоня Ай-Сали.
Морев и это записал в блокнот. Янгуй-ики хотел было сказать, что совсем не привозят ниток и женских байковых халатов, – но промолчал об этом. И так хватит. Не стоит забивать секретарю всякой чепухой голову. Нитки Янгуй-ики сегодня купит в Меюмске, а на байковый халат для Этвит – все равно не хватит денег. Дорого стоит халат. Надо было сдать соболиную шкурку в пушную факторию, тогда бы на все хватило.
– Вот у него… – Янгуй-ики кивнул на тихоню Ай-Сали, – у него отец болен. Шибко болен, секретарь. В больницу не хочет. Третий год лежит в чуме на топчане… Лекарство надо. А его в аптеках нет. Помоги достать, а?
– Как называется лекарство?
Тихоня Ай-Сали торопливо протянул Мореву рецепт:
– Вот… От ревматизма лекарство.
Секретарь райкома пробежал глазами рецепт, подошел к телефону.
Взяв трубку, набрал номер…
– Алло? Районная больница?… Мне главврача Кудрявцева, пожалуйста… Семен Петрович? Здравствуйте, это Морев вас беспокоит… Что?… Послезавтра заеду, не беспокойтесь. И сам лично все проверю… Нет, не стоит… Я по другому вопросу звоню сейчас. Тут у меня сейчас сидит товарищ Сали Панеев из далекой мансийской деревни Аюрик… У него рецепт на лекарство. Да-да, в аптеках нет… От ревматизма… Тут по-латыни написано, очень неразборчиво… Вроде так… Что-что? У вас в больнице есть? Так в чем же дело?… Вот теперь правильно… Значит, договорились, да? Всего доброго, Семен Петрович.
Морев положил трубку, поднял на тихоню Ай-Сали глаза:
– Отправляйтесь сейчас в районную больницу и найдите там главврача Кудрявцева. Он даст вам лекарство.
– Спасибо, товарищ секретарь?
– Где вы ночуете? В гостиницу вас устраивать нужно?
– У нас есть, где ночевать, секретарь. Завтра домой. Сначала на оленях. Потом на лыжах. Потом на лодке. Доедем, не волнуйся, – обнадежил Морева Янгуй-ики.
Секретарь райкома поднялся, крепко пожал руки Янгуй-ики и тихоне Ай-Сали.
– Ну, что ж, счастливой вам дороги, товарищи. Еще раз большое спасибо за нефть! Пумасибо!
– Йор, йор!