Эту дебелую, серовато-коричневую с белым крапом на шее куропаку Янгуй-ики приметил еще утром. Но тогда он не успел выстрелить – птица скрылась в начинающих уже зеленеть талах. И вот сейчас он снова ее увидел – возле высокого валуна, у старой пихты. Куропатка преспокойно расхаживала по слегка притрушенной снежной крупой полянке, выискивая камешки и жучков. Янгуй-ики послюнил палец и определил направление ветра. Дул Луи-вотпыг – северный сквозняк. Толкал в грудь, плевался снежинками… Можно подобраться поближе, птица все равно не услышит.

Янгуй-ики пригнулся и бесшумно, по-рысьи ступая, подкрался под прикрытием темно-зеленых лап кедрача к валуну. Теперь он хорошо видел куропатку, ее выпученные, как у хариуса, красные глаза-дробинки, серый хохолок на крошечной головке.

«Ну, все, отныне ты моя. Вкусный суп будет», – весело-злорадно подумал Янгуй-ики и осторожно повел ружьем. Руки слегка дрожали, и он долго не мог поймать куропатку на мушку. А когда поймал, птица вдруг дернулась и, захлопав крыльями, понеслась низко над землей, почти касаясь белой травы сизым брюшком.

Старик досадливо выругался – и затрусил следом.

Он настиг ее в ернике. Можно было стрелять. Но теперь уже слезились у Янгуй-ики глаза, будь они неладны. Да и руки тряслись пуще прежнего. Совсем невмоготу.

И пока старик переводил дух и ладил ружье к выстрелу проклятая куропатка опять улепетнула. Она словно дразнилась: «Ну-ка, старый сундук, попробуй, догони!»

Осерчал Янгуй-ики. Это, чтобы какая-то паршивая птица да издевалась над ним? Таежник он или нет? Манси смеяться будет.

Старик преследовал куропатку неотступно. Она то садилась, то снова ракетой неслась над землей. Она, на удивление, очень точно улавливала момент, когда он сжимал залощенный приклад ружья и опускал указательный палец на курок. Ш-шух крыльями – и поминай как звали. Была – и нету. Хоть плачь.

«Бесстыдница. Шаманка…» – замотанно выдохнул Янгуй-ики, ощерив беззубый рот.

Старик взмок, дых стал свистящим, тяжелым. Под облезлой малицей ходуном ходила грудь. Отвыкать он стал от охоты. Обрюзг. Глазами обнищал. Никчемный бурундук. Стыдно. Старуха Этвит и спать с таким не захочет… Но где же эта гадкая птица?

Куропатка сидела на поваленном дереве – шагах в пятидесяти и победоносно поглядывала окрест.

«Напрасно торжествуешь. Все равно перехитрю», – нахмурился Янгуй-ики и припал к обледенелому прошлогоднему ягелю. Затаился.

Тихо было. Лишь стонал на морщинистых гольцах ветер. Лежал старик долго. И только, когда куропатка покинула свой наблюдательный пункт и спустилась на траву, Янгуй-ики пополз.

На этот раз он рассчитал все точно. Раскатисто шлепнул выстрел. Отозвался хриплым басом на покрытых белыми шкурками взгорьях, раздробился и ушел в голубой шатер неба.

Янгуй-ики подобрал теплую еще, залитую дымящейся кровью птицу и долго разглядывал ее. Он силился обнаружить в ней что-то особенное, несхожее с другими куропатками. Но так ничего и не нашел. Разве что тяжелая. Жирная, видать. А так – обыкновенная птица. Надо же. Столько времени потерял. Вон уже где солнце!

И все-таки то, что он ее подбил, значит много. Ему обязательно нужно было победить сегодня. Совсем ведь разуверился в себе. Священный горностай мстит. Кто кого пересилит.

Янгуй-ики смахнул загрубелой рукой пот со лба и, спрятав в торбу куропатку, осмотрелся. Далеко он зашел. Раньше тут никогда не бывал. Плохие места: озер – нет, рыбы – тоже. Только деревья да рога кустарника… Жарко, устал он. Отдохнуть надо.

Янгуй-ики опустился на кучу бурелома. Открыл торбу и снова пронзил лежащую там мертвую куропатку негодующим взглядом. Нехорошая птица. Хитрее росомахи. Совсем замучила, вертихвостка.

Старик вытащил замусоленную пачку «Беломора». Повертел ее, понюхал. Жалко. Не стоит портить.

Он схоронил папиросы обратно в карман и достал кисет с махоркой. Так будет лучше. Справедливее. Папиросы курят только настоящие охотники.

Янгуй-ики свернул козью ножку, прикурил от кресала. Жадно и глубоко затянулся.

Дым был крутой, горклый. Он вышибал из глаз слезы, обкладывал иголками горло. От него остро щипало в носу. Но Янгуй-ики был доволен. Крепкий табак – вышибает дурь. Полоскает мозги.

Янгуй-ики попыхивал самокруткой и думал о Жизни. Жизнь в его представлении сосредоточивалась в трех точках. Три главных столба в зарубках «катпос». Первый столб – это село, где он жил. Второй столб – тайга. Третий – озера. Старик понимал, что Жизнь существует и за пределами нарисованного его воображением пространства. Но ту Жизнь – он знал плохо. И быть судьей там не хотел. К тому же, в последнее время он никак не мог разобраться в своей собственной Жизни. Янгуй-ики одолевали сомнения. Если он – частица Жизни, то почему же тогда большинство явлений в этой Жизни (дождь, например, гроза, метель) происходят независимо от того, хочет Янгуй-ики этого или нет? Чем он отличается от полярной совы или горностая? Сова кладет яйца, высиживает птенцов, охотится на евражек и мышей. И в этом заключается вся ее Жизнь. Неинтересно, скучно. Впрочем, недалеко ушел от совы и горностай. Он тоже живет примитивно, лишь бы день к вечеру. Хоть и священный зверек.

Ну, а что же Янгуй-ики? Он ловит рыбу, ест, заготавливает на зиму сухостой. Иногда охотится – особенно, если рыба не идет в ловушки. Почти та же Жизнь, что и у совы, горностая. Скоро Янгуй-ики умрет. Он уже слышит дыхание злого духа Куля. Сиплое тяжелое прерывистое дыхание. Похоронят его на берегу реки; вместо гроба – лодка, по старинному обычаю… Много раз он видел Ночь Долгой Темноты и День Большого Солнца. Танцевал хурх на «Празднике Медведя». Были у него радости и печали. Были разочарования и победы. Много всего было. И вот теперь он скоро уйдет из этой Жизни. Жизнь Янгуй-ики – это лишь небольшая часть таежной тропы. Он, правда, никогда не был там, где эта тропа начинается. И уж, конечно, не будет там, где эта тропа обрывается. Тропа бесконечна, как сама тайга. Вот так: пришел – и уходи, не задерживайся. Наверно, это справедливо. Иначе не хватило бы для людей рыбы в озерах и соболей в тайге. Янгуй-ики умрет, но камни от этого не загорятся, и большая река Обь не повернет вспять. Он – маленький человек. Но зависеть от горностая он не хочет. Хуже всего, если ты от кого-то зависишь!

Сын говорил, что когда-то в этих местах было теплое море, росли деревья-пальмы и плавали большие рыбы-крокодилы. Круглый год было жарко, как сейчас в День Большого Солнца. А вот теперь тут дуют совсем другие ветры. Лед сковал землю. Часто идет снег. Жизнь изменилась. Но почему так? Где в этой Жизни то, что является главным? То, что определяет ее ход? У дерева главное – это корень. У куропатки – крылья. У песца и соболя – ноги, пожалуй. Ну, а у Жизни?

Янгуй-ики озабоченно тер сморщенную, как оленья шкура на крыше чума, щеку. В последнее время его все чаще стали донимать подобные мысли. От них не было спасу ни днем, ни ночью. Хоть беги на озеро и суй голову в воду. Совсем постарел он. Свихнулся, наверно. Голова не так думать стала. Узнает об этом хромой Ай-Яныг – плохо будет. Всем расскажет. Засмеют.

Однако хватит. Надо испить воды из ручья и трогать. Идти придется много. До чума далеко.

Янгуй-ики поднялся, покряхтывая, с кучи бурелома, одернул засаленную малицу. Поискал глазами густой тал – там должен быть ручей. Нашел не сразу.

«Надо спешить. А то домой приду ночью. Опять старуха ворчать будет», – подумал невесело Янгуй-ики.

Ручей был большой и быстрый, у бережка он зашелся крапчатым льдом. Взахлеб шепелявила вода. По зеркальной, чуть зыбучей ленте плыли редкие стружки облаков.

Старик вытащил деревянную кружку, зачерпнул. Шумно потянул носом, скривился. Ку-уль… Ну и запах! Как у мотора вездехода.

Пить он не стал – вода сильно отдавала бензином. Бросал недоуменные взгляды то на ручей, то на кружку. Откуда тут бензин? Вот же диво! Радужная маслянистая пленка на воде… Машины и вездеходы тут сроду не бывали. А может, на лодке-моторке кто-то носился по озеру? Хромой Ай-Яныг или скряга Ворт? Только у них есть моторки. Прохудился бак – и бензин попал в воду… Не-ет, такого случиться не могло. Ручей впадает в озеро. Вот если бы наоборот – озеро питало водою ручей. Да и не ездят сюда АйгЯныг и Ворт… А бежит ручей этот издалека – успел вширь раздаться. Как же сюда попал бензин? А может это… нефть? Сын говорил, что «огненная вода» просачивается иногда из нутра земли на поверхность. Ну, а если тут – что-то другое? Как бы не опростоволоситься…

Янгуй-ики вздохнул и, достав алюминиевую фляжку, наполнил ее водой из ручья. Тщательно завинтил, обмотал тряпочкой и схоронил в кожаную торбу на боку. Надо показать воду Ай-Яныгу. Он хоть и хромой, но голова у него работает хорошо. Так будет вернее.

…В эту ночь в чуме Янгуй-ики долго не гас жировой светильник. О своем открытии старик поведал только Ай-Яныгу. Но не успела еще на темно-фиолетовом пологе неба вспыхнуть Полярная звезда, как о странном ручье, в котором вода пахнет бензином, знало все село. Все десять дворов.

Набилось в чум людей. Кряхтят, кашляют. Дымят гнутыми курительными трубками, как смолокурня.

На вделанных в стену оленьих рогах висят песцовые, росомашьи и заячьи малахаи; у чувала на длинном разлете палок сушатся меховые чулки-чижи.

– Нужно написать геологам. Они давно ищут нефть в тайге, – сказал здоровяк Туйт.

– Писать – это плохо. Нужно ехать к ним, – сказал костлявый Вотпыг.

– Правильно, – подтвердил папаша Сэных.

– А куда ехать? Мы же не знаем, где геологи. Тайга большая, – возразил скряга Ворт (не любил он дальних поездок – расходы большие).

Тихоня Ай-Сали поддакнул чуть слышно, а старуха Толхен, запихнув в ноздрю щепотку табаку вперемешку с болотным перцем, громко чихнула.

– Что-то надо делать. Сидеть, сложа руки, нельзя.

Стало тихо. Все, как будто, было ясно. И в то же время никто не мог ничего предложить путного. Беда.

И тогда все обернулись к хромому Ай-Яныву. Он не встревал в разговор – сосал потухшую щербатую трубку.

– Почему молчишь? – нахмурился здоровяк Туйт.

Ай-Яныг вскинул на него тусклые глаза, в которых плясал бледно-желтый язычок жирового светильника. Скрипуче выдавил:

– Надо фляжку с водой отвезти в Меюмск. Завтра же.

Зашумели, вздыбились. Загалдели.

– Как это… отвезти? На чем?

– Глупости говоришь!

– Долго добираться. Трудно. Не получится.

Ай-Яныг поднял руку с зажатой трубкой, держал ее на отлете.

– Спокойно, Туйт. Не мельтеши. И ты, Вотпыг, сядь. Не надо прыгать и шипеть, как голодная росомаха. Я дам лодку-моторку. На ней можно добраться до озера Ойнга. Оттуда – пешком до стойбища Тынзун. Там попросить ездовых оленей. Три перехода – и Меюмск. Другого выхода не вижу. Почтовый вертолет будет нескоро.

Все долго молчали, обдумывая предложения хромого Ай-Яныга. Он, пожалуй, прав. Но ведь Меюмск – так далеко…

– Я согласен, – сказал Янгуй-ики.

– Это хорошо. Но тебе нужен помощник, – вздохнул Ай-Яныгч. – Если бы не моя проклятая нога…

В дальнем углу чума зашевелился тихоня Ай-Сали:

– Можно… мне?

– А почему нет?

Ай-Яныг зажег трубку и поднялся, скрипнув протезом.

– Всё. Пошли спать. Утро принесет свет, утро принесет силы.

– Погоди… А кому они отдадут фляжку с водой? – насмешливо сломал реденькие, как хвоя лиственниц, брови скряга Ворт. – Понесут в центральную пушную факторию? Или в ресторан «Обь»? Геологов в Меюмске нет…

– Фляжку надо отдать самому большому начальнику, – невозмутимо отвечал Ай-Яныг.

– Кому же это? Никанорову? Шулихарину?

– Волосы, Ворт, у тебя на голове белые, как у песца зимой. Прожил ты много. А вот в самой голове – гуляет сквозняк Луи-Вотпыг. Пусто в голове. Потому и чирикаешь, словно ронжа перед дождем. Самый большой начальник у нас один. Это – секретарь райкома Морев.