В этот предвечерний час посетителей в ресторане «Сибирь» было немного. Тихо звякали ножи и вилки, на эстраде – в конце уютного, с лепным потолком зала, – музыканты из ресторанного джаз-оркестра проверяли боевую готовность своих скрипок, флейт и саксофонов. Пахло жареным мясом.

Лузин и Дусов сидели за квадратным, заставленным тарелками и бутылками столом у окна, под высоким глянцевитым фикусом. Дусов нанизывал на блестящие жала вилки коричневые кусочки мяса и зеленые дробинки горошка, нюхал и отправлял в рот. Пережевывал долго и тщательно, запивая минеральной водой «Арзни». Лузин дымил сигареткой и поглядывал на эстраду. Рю-ри… рю-ру… рю-ри… – выводила флейта. На зеркально черном пианино сидела рыжая белка и безмятежно грызла орехи в станиолевой обертке. Лузин плеснул в рюмки водки, наполнил свой фужер пивом. Дусову подлил воды.

– Ну, давай.

– Не много ли? Пиво с водкой – это бомба замедленного действия. Развезет.

– В самый раз. Я человек закаленный.

Дусов улыбнулся и выпил. В голове уже приятно шумело. Дусов закусывал поджаристым лангетом и думал о том, зачем он понадобился Лузину. Сам ведь предложил сходить в ресторан. Не ради же того, чтобы послушать музыку и поглазеть на женщин. На Лузина это непохоже.

А Глеб молчал. Он допил пиво, вытер бумажной салфеткой влажные губы и уставился в окно. Ресторан стоял на горе, а внизу, залитый заходящим зимним солнцем, лежал город. Ровные, как на шахматной доске, квадраты площадей и кварталов; дома деревянные – рубленые из кедра и сосны, – и дома каменные, с массивными колоннами и лепными карнизами. Старинный, с башенками, кремль на холмах; огненно-желтые купола собора; изящная, в сизом ворсе инея, гранитная пирамида – памятник Ермаку. А еще дальше – весь в розовато-золотистых снежных блестках – катил под метровым панцирем льда свои студеные воды старик Иртыш.

– Опальный князь Меньшиков, отбывая ссылку в этих местах, назвал их таинственными и дикими, – задумчиво произнес Лузин. – Что касается таинственности, то здесь я согласен: Западная Сибирь – особенно ее недра – действительно таит много тайн, которые надо еще разгадать. Но вот насчет дикости этих мест… извините… Разве можно считать землю, на которой растут сорокаметровые кедры, бегают шустрые олени, а в озерах и реках – играют таймени по четыре пуда весом, – дикой, а? Вот на Луне ландшафт – и впрямь дикий, застывший… – Лузин медленно повернулся к Дусову, переменил тему разговора. – Читал твою последнюю статью в журнале «Недра Сибири»… Ты там даешь геологический разрез по междуречью Южного бассейна. Оч-чень большая статья, только членам редколлегии могут выделить столько места. Почти полтора авторских листа! Нам, крестьянам, об этом можно только мечтать. Да и печатают нашего брата – раз в два года, не чаще…

Дусов отставил в сторону фужер с минеральной водой, растянул губы в усмешке. Закурил.

– Тебе, Глеб, что-то не нравится в этой статье?

– Ты, как мне кажется, преднамеренно убрал там одну скважинку… Мы ее бурили до войны вдвоем… Скважина № 307, помнишь?

– Она была без керна. Ее можно… надо даже было убрать. Что б не портила общего фона. Так все геологи делают. Не вижу криминала, как сказали бы в милиции.

– Ну, а если предположить, что по этой скважине не граниты, – а песчаники? Тогда рушится вся твоя теория.

– Ты прекрасно знаешь, что песчаники там не подтверждены каротажем.

– Ну и что? До войны приборы были допотопные, дедовские. Измеряли параметры с точностью до двух слонов.

Широкоскулое лицо Дусова покрылось густыми пятнами румянца. Он разломал хлебную корочку, бросил на салфетку.

– Чего ты… хочешь?

– Мне нужно тысячу метров нового морозоустойчивого кабеля – для сейсморазведчиков. Только и всего, – простодушно улыбнулся Лузин, но это еще более раздосадовало Дусова. Он нахохлился.

– У нас нет сейчас такого кабеля.

– Есть. Я был на складе вчера. Завхоз проговорился.

– Это НЗ «Геолог». НЗ, понимаешь?

– Вот и отдай этот НЗ «Геолог» мне. Очень тебя прошу. Хочешь, на колени стану?

– Не могу.

– А в Южную экспедицию дашь, конечно?

– Нет. НЗ «Геолог» используется в исключительных случаях. Если совсем нечем работать. Сгорело, например, всё при пожаре. Или утонуло в реке. Есть специальная инструкция по этому поводу, – терпеливо пояснил Дусов и подумал тоскливо: «Зачем я пошел с ним в ресторан? Сейчас он начнет орать на меня, обзывать нехорошими словами. Скандала только мне не хватает в общественном месте…»

Но Дусов ошибся: Лузин вел себя довольно спокойно. Лузин снова налил в фужер пива, выпил не спеша, маленькими глоточками. Морщил напряженно лоб, – словно решал какую-то трудную для себя задачу, никак не мог решиться на что-то.

– Я слышал, что скоро перевыборы редколлегии журнала «Недра Сибири». Ты, Гена, пишешь докторскую, тебе надо много и часто печататься. А тут вдруг – появляется опровержение на твою статью. Зачем тебе это накануне перевыборов, а? – Лузин достал из кармана пиджака сложенный вчетверо листик, развернул его. – Вот… Подпиши заявку на кабель.

Дусов встал, снова сел. Кончик длинного носа побелел.

– Это… это называется шантажом! Удар исподтишка!

– Я, Геночка, играю в открытую. И подножек никому не ставлю. Пора бы уже и знать друг друга, – тихо, но раздельно, чеканя слова проговорил Лузин и отвернулся.

– Всё-то ты разлинеил, Глеб… Всё.

– Твоими же методами. Я человек скромный, пальму первенства не хочу забирать у друга.

– Иронизируешь?

– Боже упаси. Только констатирую факты.

Дусов покачал головой:

– Что-то я не совсем понимаю тебя. Может быть, объяснишь все без недомолвок?

– Изволь. Насколько мне известно, ты недавно получил из Ленинграда восемь новых высокоточных гравиметров. Серийный выпуск их еще не налажен, следовательно, ты приобрел их минуя официальное каналы, по блату, так сказать. Восемь гравиметров, подумать только! И все передал в Южный бассейн! И это несмотря на то, что для Южной гравиметрической партии вполне хватило бы и шести. А Лузину, стало быть, – шиш с маком! Как хочешь, так и делай геофизику… Вдобавок и кабель зажимаешь!

– Помнится, ты однажды тоже не очень был щедр…

– Э-э, то совсем другой случай! Экспедиция Лузина испытывала тогда – точно так же, впрочем, как и теперь! – острую нехватку гравиметров. А вот в Южном бассейне их сейчас – больше чем нужно.

– Ну и что? Хороший начальник всегда должен иметь что-то про запас.

– Далеко пойдешь, Гена. Оч-чень далеко!

Дусов вертел в руках вилку. Лицо у него было серым. «Давит Глебушка. Мертвой хваткой хочет взять…»

– Шантажируя меня, ты, Лузин, поступаешь непорядочно!

– К сожалению, в теперешней нашей жизни, чтобы верно служить делу, приходится подчас изворачиваться, как самарский купец, хитрить, быть ловкачом и даже плутом. Иначе – будешь в проигрыше. В этом – трагедия времени. И так – еще долго будет. Оч-чень долго!

– Это почему же, извини?

– «Красота тела есть душа», – говорил английский поэт Уитмэн. Бытие, то есть материальная и производственная деятельность людей, определяет, как известно, сознание людей. Но если оно, это бытие, несовершенно, с существенными изъянами, то и душа… сознание такие же. Слишком низкий еще уровень сознания у людей нашего общества…

– У всех? Или у некоторых? – Дусов испытующе смотрел на Лузина.

– Скажем так: у многих.

– Смело, смело… А ведь это уже – оскорбление целого общества. Я не разрешаю тебе говорить в моем присутствии такии вещи! Не разрешаю, слышишь?! – От резкого движения правой руки Дусова покачнулась бутылка с минеральной водой на столе. Он раздраженно переставил ее в центр стола. – А ты, Глеб, не боишься, что Я… ТОЖЕ… могу написать на тебя кое-куда, а? Большие неприятности могут быть!

Лузин неторопливо дожевал бифштекс, ровным голосом заметил:

– Пиши. Ты, Гена, уже один раз писал. Только неискренность людей, боязнь не угодить кому-то в верхах и назвать веши своими именами, мнимое благополучие во всем – ты этим доносом не ликвидируешь. Скорее наоборот.

– Не знаю, не знаю… В дневниках Льва Толстого есть любопытная запись: «Все глупости людские ясны только до тех пор, пока сам не вступил в них». По-моему, очень глубокая мысль! Особенно для таких небезгрешных философов-мудрецов, как ты.

– У Льва Толстого, помнится, есть в этих самых дневниках и другая запись: «Чем мудрее люди, тем они слабее. Чем глупее, тем тверже».

– И как же это… прикажешь понимать? – поднял брови Дусов.

Лузин усмехнулся и стал сосредоточенно рассматривать фужер.

Дусов качнул головой, перевел взгляд на окно. Долго молчал, размышляя.

– Ну хорошо, а где гарантия, что ты, Глеб, не напишешь в журнал, если я… если я подмахну заявку?

– Слово Лузина.

– Слово – понятие скользкое.

– Смотря для кого. Для меня, например, слово – закон, – сказал подчеркнуто жестко Лузин, и Дусов ощутил неприятную пустоту под ногами. Во рту стало кисло.

– Учти, Глеб, на испуг меня не возьмешь. Я не боюсь.

Лузин покрутил головой, ухмыльнулся.

– Так уж и не боишься? Ну-ну.

– Да, не боюсь.

– Мне нужен новый кабель, Дусов.

– Повторяю, у меня его нет.

– У тебя есть НЗ.

– Обойдешься. Не один ты работаешь на старом кабеле.

– Это меня не интересует. До войны сибирские геологи работали больше на энтузиазме и собственных ногах, чем на приборах. Ну так что, будем возвращаться в ту эпоху?

– Ты эгоист. Ты думаешь прежде всего о себе, о своей экспедиции. А я забочусь о всем геологическом управлении. О всем, понимаешь?!

– Тебе невыгодно со мной ссориться. По целому ряду причин. К тому же, я сейчас, дорогой товарищ, пекусь не только о своей экспедиции, не надо утрировать. Здесь не частная лавочка.

Дусов глядел в сторону, молчал.

– Подписывай. Ну? Я жду.

Дусов колебался еще секунд десять. Потом вытащил авторучку, вздохнул. Еще раз взглянул на Лузина и, поморщившись, поставил свою подпись на заявке.

– Бери. Радуйся. Только не думай, что я испугался. Я чист, как стеклышко. Просто мне жаль тебя.

– Вот как! – оживился Лузин.

– Оставь этот дурацкий тон. Противно.

Дусов вздохнул, долго смотрел на Лузина.

– Тяжело с тобой… Многое ты, Глеб, забыл…

– Что именно, если не секрет?

– Кто тебя в 1940-м году спас? Когда тебя медведь помял, а? Десять суток я тащил тебя раненого на горбу. Нас догонял огонь! Горела тайга… А я тебя тащил на горбу…

– Было такое.

– Вот видишь, – поднял указательный палец Дувов. – А как ты отблагодарил за это? Все время подножки ставишь.

Лузин покачал головой:

– Неправда, Гена. Я тебе никогда не ставил подножки… Зачем ты все это сейчас вспомнил? Если ты сделал когда-то доброе дело, то этим козырять не надо, Гена. На твоем месте тогда, – в тайге, – я бы поступил точно так же. Ведь мы с тобой – геологи. Иначе…иначе просто нельзя.

– И все-таки ты неблагодарный человек, Глеб.

– Я, Гена, не вижу, где и когда я поступил нечестно по отношению к тебе. Не вижу, понимаешь? А вот ты…

– А что же я? – прищурился Дусов.

– А вот ты неоднократно ставил мне палки в колеса.

– Ерунда. Я защищаю научную идею. В Южном бассейне уже есть нефть. Добыта нефть, понимаешь? А на Меюме что? Шиш! Да и вообще, чего ты лично достиг, а? Я имею в виду последние пятнадцать лет, начиная с 1941-го года?… Молчишь?

– Ты за меня скажешь.

– И скажу. Очень малого ты достиг, Глеб. И для себя, и для людей.

– А ты?

– Во время войны я открыл два месторождения нефти в Башкирии.

Написал четыре монографии по геологии. У меня, наконец, три ордена, восемь благодарностей в трудовой книжке. Я защитил диссертацию.

– Ну, что ж, ты сделал немало. Много ты сделал.

Дусов насмешливо выпятил нижнюю губу, махнул рукой.

– Спасибо за оценку. – Примолк, царапнул ногтем салфетку. Потом снова встрепенулся: – Ладно, пойду я. Прохлаждаться мне некогда – слишком много дел. Ну, а ты…ты, Глеб, подумай о том, что я тебе тут сказал. Подумай!

– И ты тоже, Гена.

Дусов пожал плечами и, бросив, не глядя, на стол денежную купюру, пошел к выходу.

Лузин вытащил заявку на кабель, поглядел на витиеватую подпись Дусова. «Почерк, как у министра. Преуспел Генка, изменился. Раньше расписывался совсем по-другому – более скромно, разборчиво. Портит власть человека. Мда… Короче: да здравствует журнал «Недра Сибири»! Хороший толстый журнал…» Лузин аккуратно сложил заявку и с довольным видом спрятал ее во внутренний карман пиджака. Теперь можно и уходить. Погосян ждет радиограмму, надеется. Надо его обрадовать.