Вот уже третий месяц, как сейсморазведочная партия вела съемку в этой котловине…

Рабочий Нестор Полуянский с трудом продвигался по глубокому снегу. В руках он сжимал кирку и деревянную лопату, широкие покатые плечи его сдавливали лямки пузатого рюкзака, по правому бедру тупо шлепала набитая инструментами, облезлая коллекторская сумка.

Гулко хрупал под разношенными валенками Полуянского снег, время от времени отчаянно потрескивало от забористого мороза дерево. Холодное северное солнце лизало фиолетовые шпили далеких кедров и сосен.

Торопится Полуянский. Хочется как можно скорее обладить дело, вернуться в теплую сейсмостанцию.

Тугой и резкий, как газированная вода, воздух обжигал стынью легкие, забивал дыхание. Брови у Нестора клейко закуржавели, воротник черного нагольного полушубка оброс стеклянными льдистыми фасолинами.

Через каждые тридцать шагов он останавливался и, сбросив поклажу, раскидывал широкой деревянной лопатой снег. Вчера топы разбили в этом месте профиль, однако ночью бойко гуляла метель и теперь доводилось все раскапывать. Добравшись до желтого пикетного колышка, Полуянский расширял площадку и хватал в руки кирку. Теперь надо сделать небольшую, но аккуратную ямку для установки сейсмоприемника. Длинный, никелем поблескивающий клюв кирки хрустко кусал мертво скованную морозом почву. Вверх-вниз, вверх-вниз… Режет плотный, как студень, воздух стальная кирка, тускло поблескивает земля. Сосредоточен Полуянский. То деревянной лопатой взмахнет, то проедет щербатым напильником по кривым стенкам ямки. Большой, сверкающей на солнце финкой старательно выковыривает мерзлые комья. Ровняет все, утрамбовывает.

Отступив на шаг от ямки, оценивающе поглядывает, стреляя изо рта белесыми клубами, на свою работу: ладно ли получилось?

«Ну, теперь, кажись, в самый раз», – размышлял вслух Полуянский и вытаскивал из рюкзака сейсмоприемник – желтоватый, напоминающий обрубок снарядной гильзы прибор, – и длинный штырь, который следовало приладить к днищу сейсмоприемника для обеспечения контакта с почвой.

Привинчивать штырь в рукавицах было несподручно, и Полуянский снял их зубами. Забирал мороз. Пальцы прилипали к металлу, делались деревянными.

– Вот же, ч-черт… – злился Полуянский и грел дыханием грязные, скрюченные от стужи ладони.

Установив все двадцать четыре сейсмоприемника, он воротился на первый пикет. Метрах в тридцати темно-зеленой бронированной махиной застыла самоходная артиллерийская установка, на которой была смонтирована сейсмостанция. Чуть поодаль чернели на снегу катушки с кабелем и коробка с телефонами. Открылся люк, выглянул начальник партии Армен Погосян в огромной, словно копна сена, росомашьей шапке.

– Как дэла, Нестор?

– Нормально, шеф. Осталось проложить линию.

– Давай, джан, давай. Время нэ ждет, – прогундосила росомашья шапка. Люк захлопнулся.

Полуянский намотал на левую руку вперехлест конец кабеля, а в правую взял коробку с телефонами… Нис-цур, нис-цур… – поскрипывала катушка. Он подходил поочередно к каждому сейсмоприемнику и загонял штекеры… Из горбатого снежного сугроба сиганул огненно-красный песец и стремглав кинулся к седым зарослям ерника. От неожиданности Полуянский выпустил коробку. В алмазных лучах солнца на фоне белой снежной перины окраска зверька – как росчерк молнии.

– У-ух, приоделся, стервец… – восхищенно выругался Нестор, следя за песцом. Зверек взметнул задними лапами снег и скрылся в зарослях. Полуянский приладил штекер к последнему двадцать четвертому сейсмоприемнику и, хлопнув ладонью по алой крышке прибора, подсоединил к линии телефоны. Потом нажал рычажок на коробке и, с трудом разнимая спекшиеся губы, прошамкал в трубку:

– Альо, шеф?… Это я. Как слышно? Нормально?… Ну и добренько. У меня все в полном боевом… Что? Бацнуть по дереву? Для проверки чувствительности? Это мы могем… – Полуянский схватил кирку и с придыхом хватанул ею по пеньку. Теперь можно посидеть. Погосян будет записывать пробную сейсмограмму минут тридцать… Нет, не усидишь. Климат не тот.

Полуянский потер рукавицей задубелый кончик носа, стал пританцовывать на месте, крутить руками «мельницу», пытаясь согреться. Бегал от одного кедра к другому, хекал, гудел, как бегемот. Насобирав шишек, открыл «огонь» по клестам… Резко завизжал телефон. Среди устоявшейся тишины леса его звук был настолько необычен, что сидевших на лиственнице кедровок тотчас же словно ветром сдуло.

Полуянский поднес к уху трубку и услышал глуховатый голос Погосяна.

– Нестор? Цепь в порядке. Только вот нэт связи с взрывниками… Выручай, дорогой. Проверь все там у них. Понимаешь, да?

Полуянский вздохнул и, сердито-отчаянно махнув рукой, побежал вдоль линии. Поравнявшись с двенадцатым пикетом, свернул направо. Теперь он двигался медленно, цепко вглядываясь в оранжевые провода на снегу, которые ответвлялись от главной линии. Два провода. Резина местами потрескалась, ободралась. Где-то был обрыв и его надо найти. Полуянский взял в руки кабель и стал прощупывать его метр за метром. Он это делал машинально, по привычке, а сам в это время думал о взрывниках, о старом, непригодном для сибирских морозов кабеле связи. Почему так? Почему почти каждый день приходится искать обрывы? Неужто не могут прислать сюда хорошую сейсмоустановку? Забытая всеми богами земля… «Очкарики чертовы! Болтуны! Сидите в теплых кабинетах, пьете «Нарзан» и требуете нефть, А чем искать ее, а? Это же – рухлядь, утиль, а не приборы», – кипятился Полуянский.

Под рахитичной лиственницей один из проводов был подозрительно мягким и податливым. Полуянский несильно дернул. Кабель распался. Из оранжевой резиновой оплетки торчали желтоватые проволочки. Вот он, треклятый обрыв!

Полуянский зачистил перочинным ножом проволоку, достал из коллекторской сумки инструменты. Связав оборванные концы, обвернул их тонкой медной пластинкой и крепко стянул щипцами. Потом обмотал изолентой и, подув на негнущиеся пальцы, собрал все в сумку.

Взрывники встретили его неприветливо.

– Опять волынку Погосян тянет? Мы тут скоро в сосульки превратимся…

– Связи с вами, авантюристами, не было. Чем языком трепаться, лучше бы обрыв на линии поискали, – прошелестел одеревеневшим языком Полуянский, опускаясь на колени перед красным ящиком с телефонами.

– Ишь, чего захотел! А ты нам много помогал? Молчишь? То-то вьюнош, – усмехнулся старший взрывник Елисеев, позванный за свои тощие члены Штангой.

– Сачки вы… мелкособственники…

– Это мы-то? – насупился Шаров. – Я бы на твоем месте молчал… Ты ведь ради денег готов на все. Поиски обрыва кабеля в наряд не записуют. Потому ты и помощи просишь! Иначе вкалывал бы сам. Никому бы и слова не сказал!

Полуянский отвернулся, сдвинул заиндевелые брови. Заворочались Кешка-Паровоз и Уклюкин:

– Наше дело заложить взрывчатку – и бабахнуть с помощью старушки «Миледи». А связью, друг Нестор, занимайся сам…

Елисеев сидел со своими кадрами в затишке, на поваленном кедре. Здесь же, на разостланном брезенте – желто-оранжевые, залитые парафином шашки аммонита, блестящие электродетонаторы, красная взрывная машинка с черной надписью на футляре: «Миледи».

– С устатку да с морозу – стаканчик бы спирту или чифирку, а, Штанга? – вставил кто-то из взрывников.

– А суррогатного кофе из жареного ячменя не хошь?

– В печенках уже сидит…

– Стало быть, тащи свою арбу молча. Не выступай, не ворчи, как некоторые. – Штанга зыркнул на Нестора, поднялся с ущербного кедра.

Полуянский яростно крутанул ручку зуммера и взял трубку.

– Шеф? Это снова я… Что? Понял. Иду. – Полуянский встал, стряхнул снег с ватных штанов. Глянув на взрывников, хмуро бросил: – Команда будет минут через двадцать. Готовьтесь, архаровцы. – И косолапо зашагал к сейсмостанции.

«Хотя бы поскорее убраться из этой котловины. Больно глубокий снег. Надоело… – думал Полуянский. – Елисеевцы треп развели, как бабы на базаре. Можно подумать, что они сюда приехали не деньгу зашибать, а романтикой дышать… Эх-ма, надо бы письмо батьке написать вечером… Как там Витька, сестры? Домой бы сейчас! Хотя бы на пару часиков! Какая жизнь была! Раздолье. Потренируешься хорошенько на стадионе, примешь душ. Потом слопаешь тарелку борща, наешься вареников с творогом, отдохнешь. А то еще в кино можно махнуть, на концерт. Не ценят люди того, что имеют, не ценят. Стукнул дурман в голову. Спутался с этой шалавой Тонькой, наколбасил. А теперь, вот, тяни лямку… расплачивайся за все…»

Подойдя к самоходной артиллерийской установке, Полуянский подобрал на снегу несколько шишек и запустил по броневой обшивке.

– Это ты, Нестор? – глухо, словно из дупла кедра, прозвучал голос Погосяна.

– Угу…

– Лезь, дорогой. Люк открыт.

Полуянский взобрался на броню, зачихал. Откинув люк, медленно спустился вниз.

– Замерз, да? Чихаешь? Ну, грейся, джан, грейся… Болеть тебе никак нэльзя. Хватит того, что водитель и оператор гриппуют… – Погосян подмигнул Нестору. – Надо оконтурить Лузину антиклиналь, дать буровикам точные координаты разведочных скважин.

В середине было тесно, но тепло. Металлические стенки и пол обложены оленьими шкурками. Мягко светились плафоны, в углу гудели, как вулкан, два примуса. Сзади была фотолаборатория – она отгорожена толстым брезентом, – а впереди, на широкой доске стояли в ряд, словно в радиомагазине, приборы. Весело перемигивались мелочно-желтые глазки контрольных датчиков.

Погосян щелкнул блестящим рожком, повертел эбонитовые ручки.

– Будэм начинать… – Он поднял телефон. – Алло, Елисеев! Приготовиться… Есть, да? Прекрасно. Огонь!

Гулко ухнула земля. Зашуршал лентопротяжный механизм с широкой фотобумагой; на узкой, точно карандаш, смотровой щели осциллографа заплясали в диком африканском танце голубовато-красные змейки.

«Начало подходящее», – подумал удовлетворенно Полуянский, грея над примусом покрытые синевато-коричневыми цыпками кисти рук.

Когда сейсмограмма была записана, Погосян снял с барабана лентопротяжного механизма рулон с фотобумагой и нырнул под брезент – в фотолабораторию.

Пока он проявлял, Полуянский лениво рассматривал операторский отсек. На полу лежал толстый большой альбом. Нестор придвинул его к себе, открыл наугад. Рисунки… рисунки… И все – черным карандашом. Ручей, чубатый кедр, а под ним – крадущийся соболь… Широкоскулые, улыбающиеся (рот до ушей) ханты-охотники тащут здоровенную шкуру медведя… Белая тайга, а вверху, над деревьями в пышной кухте – вертолет с привязанными к бегемотному брюху буровыми трубами… Хэ, а это кто? Неужто это он, Нестор? Ну да, он… Облезлая собачья доха есть в партии только у него… Подметил же, дьявол. Вот так Погосян! Когда же это он намалевал? Похоже.

Полуянский теперь уже с интересом листал альбом дальше. То, что Погосян рисует, он слышал, но работу его никогда не видел. И вот – целый альбом. Чего тут только нет… Особенно Полуянскому приглянулся один рисунок. Самоходная артиллерийская установка ведет беглый огонь по стоявшему на крыше геологического управления, – рядышком с новой сейсмостанцией, – длинноносому человеку с усиками. В этом человеке Полуянский сразу признал Дусова, которого не раз видел в поле.

Раздвинулись створки брезента, выглянула дремуче-расстроенная физиономия Погосяна.

– Плохо, джан… Надо передэловат.

– Почему? – захлопнув альбом, подивился Полуянский.

– Двенадцатый сейсмоприемник барахлит… Скорее всего, нэт контакта с почвой. Взгляни-ка, сам. – Погосян очень часто поступал вот так. Он почти никогда не приказывал. Взгляни-ка, мол, и все. Хитрец. Психолог.

Полуянский взял еще не просохшую осциллограмму. Фотобумага сплошь была исписана синусоидами. В одном месте они были больше и острее, в другом – меньше, с плавными переходами. Полуянский нашел по цифровой сетке двенадцатый канал, тихо ругнулся. Сейсмоприемник не среагировал на взрыв. Плавная линия, пропадай она пропадом. Надо же!

Погосян кольнул Полуянского нетерпеливым взглядом. Тот сразу все понял, вздохнул.

– Эх и жизнь пошла, шеф! Ладно, где наша не пропадала. Звони взрывникам. Пусть снова закладывают аммонит. – Нестор выбрался наверх и спрыгнул в снег. Взяв рюкзак и кирку, пошел вдоль приемной линии, считая вслух пикеты.

Двенадцатый сейсмоприемник стоял как все – ровно и устойчиво. Однако как только Полуянский отключил цепь и поднял его, то сразу же понял, в чем дело. К контактному штырю примерз кусок льда. Вот тебе и весь ответ. Хреновина такая.

Полуянский отколупал лед, зачистил металл напильником. Углубил финкой ямку и осторожно опустил в нее сейсмоприемник. Подсоединил зубчатые зажимы-«крокодильчики» к линии, придирчиво осмотрел со всех сторон. Придавил для верности сейсмоприемник ладонью. Годится. Теперь должен работать, шкет, как часы.

Минут через двадцать Полуянский снова был возле Погосяна. Как и в прошлый раз, Армен проверил по датчику напряжения, установил развертку осциллографа. И точно так же, как и в прошлый раз, скомандовал взрывникам «Огонь!». Все повторялось. Только теперь Полуянский уже не листал альбом, а лежал пластом в кутку, тупо уставившись в одну точку. Глаза у него слипались.

Тихо жужжал лентопротяжный механизм, равномерно выстукивало реле…

– Ну, теперь будэт хорошо. Уже видно… Ты что, спишь, Нестор? Нэ надо, джан. Нэ надо… Нестор джан?

– Че, шеф?

– Нэ спи, дорогой. Понимаешь, да?

– А я не сплю, шеф. В могилках будем отсыпаться.

– Правильно, джан.

Погосян проявил осциллограмму. На этот раз и вправду все было нормально. Армен замурлыкал веселую песенку из кинофильма «Вратарь». Настроение заметно поднялось. Задвинув осциллограмму в щель электросушилки, он снова повернулся к Полуянскому. Пока фотобумага не высохнет, можно покалякать.

– В апреле отпуск. Поеду домой, в Армению, – ввернул Погосян, мечтательно поглядывая на синевато-огненные усы примуса. – У тебя, джан, тоже, по-моему, отпуск в апреле. Куда поедешь?

– Не знаю.

– У-у, плохо. Заранее надо все знать. – Погосян привстал, мелкая рябь морщинок вокруг смеющихся черных глаз разгладилась. – Послушай, джан. Поехали к нам в Армению, а? Будэт что вспомнить, да! У моих стариков остановимся. Дом – у-ух. Места всэм хватит. Сад – у-ух. Картинка, да! Коньяк армянский будэм пить. Шашлыки будем кушать. Все-все будэм дэлат. Научу тебя танцевать кочари. Есть такой танец у наших чабанов, да…

– Не люблю танцульки. Бабье это дело.

– … Горы увидишь, джан. Армению увидеть. Самая красивая гора в мире, знаешь как называется? Нэ Джомолунгма и нэ Казбек, нэт. Арарат самая красивая гора. Я покажу тебе ее. А дэвушки какие в Армении, а?! Мечта!

– Шалавы они, твои девушки.

– Зачем так? Нехорошо, дорогой. Армен Погосян врать нэ любит. Поедешь со мной – сам все увидишь.

Обветренное, с шелушащейся обмороженной кожей лицо Полуянского посмутнело.

– Не получится, шеф.

– Отчего?

– Мягко стелешь. А почему? Да потому, что на линии должны пыхтеть трое рабочих. А барабанит – один Полуянский. Нету у тебя людей. Вот и боишься, что я дам деру. Не бойся, Нестор Полуянский привязан к геологоразведке, как баржа к пароходу. Мне поселение дали – после того, как отбыл срок. Я же тебе, шеф, рассказывал уже об этом. Короткая у тебя память.

Погосян пригладил коричневым от химических реактивов мизинцем пышную бакенбарду.

– Извини. Забыл, джан, это правда. Ну и что? Я тебе от чистого сердца предлагаю. Кончится срок твоего поселения – и все равно съездим к нам. Вместе – веселее, лучше. Мы ведь с тобой, Нестор джан, одногодки: тебе – двадцать шэст, и мне – двадцать шэст.

– Трепология все это! Ты, шеф, – инженер, начальник партии. Закончил институт. А Полуянский – простой работяга. Бывший уголовник! Дороги у нас с тобой разные.

– Плохо говоришь, – нахмурился Погосян. – Совсем плохо. Дэло нэ в должностях и регалиях, а в человеке. Ты мне нравишься. Есть в тебе что-то твердое, мужское. Хватка есть. Как у пирата – в хорошей понимании этого слова.

Ореховые глаза Полуянского дрогнули.

– Ересь. Ничего во мне такого нет. И никогда не было. Это я понял за колючей проволокой – «на курорте». Тугодум я и вахлак. Когда надо было проявить характер – воли и ума не хватило. Кишка тонка. А потом оклемался – да поздно. Поезд-то мой тю-тю, прошел… Вот такая поэма, шеф.

Погосян долго смотрел на рабочего.

– Ну и что? Бывает. Главное – нэ падат духом, вэрыт в хорошее.

– Ой, не надо, шеф. Не надо красивых слов, слышишь? Уже верил одной. Три года тюрьмы схлопотал из-за нее. Глянешь – ангел. Голубые глазки, аристократические манеры. Куда нашему брату работяге с ней тягаться! Тоня… Тонечка… Кактусы разводить любила. По воскресеньям в лес ездила – цветочки собирала для гербариев. А в остальные дни, как и подобает, – честно трудилась на городском кладбище, учетчицей. И как бы между прочим, через вторые руки, – левые заказы на памятники надгробные пробивала. Большой куш имела с этого. Меня, дурака, вовлекла в это темное дело. А на суде потом заявила, что это я во всем виноват. Я, мол, опутал ее паутиной стяжательства. Э-э, да что там говорить… Каждый живет прежде всего для себя. Так было, есть и будет.

– Нэ скажи, дорогой…

Полуянский помолчал, усмехнулся краешком рта.

– Ладно, не будем спорить, шеф. Ты вот что сделай лучше. Поскольку в апреле отпуск рабу божьему Нестору и впрямь положен, оформи ему денежную компенсацию. Башли пусть перечислят на сберкнижку. Буду вкалывать… Потопал я.