Этот остров не был похож на предыдущие. Во-первых, он простирался на три километра в длину и на два – в ширину, так, по крайней мере, определил Лузин по дальномеру горного компаса. Во-вторых, здесь было много диких гусей, а в озерах отчаянно играла рыба. Гнус забивал до упаду.

Сразу же по прибытии разбили на горбыше палатки, обкопали их и принялись за приготовление обеда.

– Рыбки бы, свежего мясца. Осточертели консервы, – вздохнул Абдурахман.

– Ты уже ловил однажды рыбку. За полдня – две плотвички. Хватит ерундистикой заниматься, – проворчал недовольно Лузин.

– Ну, а гуси? Гусей-то сколько, Глеб Иваныч! Подстрелим парочку, а? Плов сделаю! Рис есть, перчик. Каурму сделаю. У-ух! Ягши?

– Из чего стрелять-то будешь, Аника-воин? Патроны для дробовика кончились.

– А я из нагана. Подберусь близко – и…

Лузин не дал договорить:

– Не пойдет, милый. В наганах по два патрона осталось. А вдруг – полярные волки или Мишка? Пропадем ни за понюх табаку.

Абдурахман опустил голову. Он понимал, что Лузин прав…

Молчавший все это время Дятлов наметился в Глеба смарагдовым глазом.

– Мне надо один час. Достану все, – сказал Дятлов.

– По щучьему веленью?

– По моему хотенью. Как Емеля дурачок.

– Ну что ж, попробуй, – крякнул, усмехнувшись, Лузин и потянулся до хруста в позвонках.

Дятлов зашел в палатку и вытащил из кожаной торбы аккуратно сложенную, плетеную из конского волоса сеть. Понюхал ее, забросил на плечо. Потом пощупал намотанную на катушку от ниток леску. На месте.

Скинул кепку, придирчиво осмотрел приколотые к исподу крючки. Порядок и тут. Можно топать.

Абдурахман отправился вместе с шурфовщиком.

На берегу озера Дятлов вырезал длинную, метра на три, палку из тальника. Приладил к ней один за другим – на некотором расстоянии друг от друга – сразу семь крючков на коротких, не более метра, лесках. Затем сорвал несколько пупырчатых оранжевых катышей морошки, раскрошил их и насадив на крючки, осторожно опустил в воду. Порушенная ветром голубоватая скатерть озера дымилась паром…

– Думаешь, рыбка… клюнет? – недоверчиво спросил Абдурахман.

Дятлов усмехнулся, мельком взглянул на Сулейманова. Потом смилостивился и пояснил:

– Хариус – рыба очень прожорливая и с причудами, паря. Как девка по весне.

– Почему, кунак?

– Красную «мушку» больно любит. Хоть нитку ему подсунь, хоть ягоду, все одно сожрет, выцарапает любой ценой – лишь бы красное было.

– А если нет… этого… красного?

– Тогда будет на мелководье мальков поедать, глуша их хвостом.

– Ты смотри-и! Никогда бы не подумал. Рыба как рыба.

– С виду гусак да крылья не так.

Не прошло и минуты, как шурфовщик дернул палку. Не припознился, подсек в самый раз. На траву, извиваясь и ртутно взблескивая, шлепнулись три больших черноспинных хариуса с крылатыми плавниками.

– Здорово! Ягши! – расцвел Абдурахман.

– Тихо, – цыкнул на него Дятлов и снова, насадив на крючки морошку, забросил в озеро. И опять – пара отборных хариусов. Как по заказу.

– Да ты, кунак, рыболов высшего класса! Чемпион Союза! – восторгался Абдурахман. – Давай еще! Холодильник в мерзлоте сварганим. Запасы будут!

– Жадность – не впрок, она всегда порок. – Дятлов быстро смотал на катушку от ниток лески и схоронил в карман штанов.

«Занятный джигит», – думал о нем Абдурахман, собирая в ведерко тяжелых, трепыхающихся рыб.

– Порядок на тоне. Поехали дальше.

– Куда, кунак?

– Скрадывать мотыльков.

– Шутишь?

– Зачем? – Дятлов отошел от озера шагов на двести и, приметив две невысокие молодые сосенки рядом, остановился. Он стоял, вглядываясь в тайгу прищуренными сторожкими глазами, вслушиваясь в хрипучий гогот пролетающих над головой гусей.

Абдурахман наблюдал за его действиями. Что же дальше?

Вот Дятлов растянул в траве сеть и, достав из-за голенища сапога несколько голубых лоскутов, привязал их к сети. Натер кедровой живицей сеть и лоскуты. Потом снял сапоги, размотал портянки и накинул на плечо верхнюю петлю сети. Не успел Абдурахман и слово вымолвить, как Иван был уже на верхушке сосны. Он сидел там минут пять: что-то стругал, пыхтел, тюкал топориком. Приладив к сучку петлю, съехал по стволу наземь и забрался на вторую сосну. После того, как сеть была и там закреплена, шурфовщик протянул к кустам идущие от двух верхних концов сети веревки. Растер два сухаря и посыпал траву хлебными крошками.

По знаку Дятлова оба схоронились в кустах, замаскировав себя сосновыми ветками.

Абдурахману в охотку поговорить, прямо-таки язык чешется, но шурфовщик приложил к губам палец: молчи, мол.

Так они пролежали минут пятнадцать-двадцать. Абдурахман нетерпеливо поглядывал сквозь щелку в сосновых лапинах на Ивана: лица шурфовщика ему полностью видно не было, только глаза. Зеленоватые, узкой прорези, хитровато-настороженные Дятловские глаза… А вот, наконец, показались и гуси. Поначалу над соснами закружила пара. Потом к ней присоединилось еще четверо… С гоготом, шелестя разлатыми крыльями-опахалами, опустились в метелки муравы прямо-прямехонько перед сетью… Абдурахман хорошо видел, как гуси вперевалку расхаживали по траве, выискивая хлебные крошки. Тяжелые, разжиревшие на сочных летних харчах птицы с вымазанной синеватой пыльцой старотаежника длинной шеей и темно-красными, с зеленым ободком, ядрышками выпученных глаз.

Дятлов мягко потянул на себя веревку. Сеть дернулась – и накрыла четверых. Двое успели дать деру.

Абдурахман бросился к сети. Гуси тревожно гоготали, шипели, судорожно метелили крыльями, пытаясь выбраться из ловушки. Дудки: сеть держала мертво.

– Ну, теперь живем на все сто! Как бухарский эмир! Саг бол[12], кунак! – весело сказал Абдурахман, поглаживая через сетку гусей.

Дятлов взял не всех четверых, а только пару линючих, с обвислыми задами, – остальных выпустил.

– Хорошего понемножку. Даст бог день – даст бог пищу.

Они споро собрали сеть и зашагали к палаткам.

Абдурахман шел и думал о том, что в их вольготной полевой жизни главное, наверно, – это быстро находить выход из трудных положений, считать себя мужчиной, человеком. Тогда не пропадешь. Вот он, например, мало что умеет. Сразу не задалось у него и на охоте, и на рыбалке. Пошло все зигзагом, вперехлест. Да и в жизни он почти ничего не достиг. В заочном институте учится плохо (если бы не Глеб-ага, давно бы выгнали), по национальной туркменской борьбе гореш занимал раньше, как правило, последние места в ауле. А вот молчаливый, медлительный на вид Дятлов, оказывается, мастер на все руки. Как Ходжа Насреддин.

Абдурахман поглядывал сбоку на сосредоточенного мускулистого Ивана и завидовал втайне. Ему бы, Сулейманову, так.

… Увидев рыбу и двух гусей, Лузин вытащил часы. Серые глаза оттаяли.

– Шерстить не буду. Вас не было ровно час. – И с уважением посмотрел на Дятлова. – Лихо сработано. Молодец.

Метр за метром, по 16–17 часов ежедневно обследовали этот остров Лузин и его люди. Глеб дотошно изучал под лупой гальку, ковырял геологическим молотком торфяники.

Один за другим бил шурфы Дятлов; Абдурахман едва поспевал за Иваном описывать стратиграфию и делать замеры горним компасом.

Лузин чувствовал: на этом острове что-то не так. Но что именно – понять не мог. Ускользало это от его понимания.

До сих пор все было тихо, спокойно. Ничего интересного. Но Лузин не хотел уходить с этого острова. У него было такое чувство, словно он чего-то не видит. Разгадка находилась где-то рядом – он готов был в этом поклясться.

И они снова настырно били шурфы, вели кроки, подолгу копались в гальке.

Давно погасли белые ночи. Поубавилось комаров, заслабел гнус. Маленькие озерца и бочаги схватывало по утрам слюдистым ледком.

Однажды под вечер, разгоряченные и потные после остервенелых долбаний кирками, они сидели, отдыхая, у очередного шурфа.

– Не везет что-то нам, Глеб-ага. Каждый день одно и то же: пологие геологические структуры, горизонтальное залегание слоев. Здесь нефтью и не пахнет. Сизифов труд, – сказал грустно Абдурахман.

– Это то-очно, – протянул задумчиво Лузин. И тут, наконец, он понял, что именно поражало глаз на этом острове. Серые, почти лишенные растительности проплешины! Повсюду – густая мурава, кусты и деревья. А на проплешинах – только пятна лишайников. Как же он проморгал это?! Ни одного шурфа не сделал на проплешинах! А вдруг там…

Лузин вскочил и, схватив геологический молоток, бросился направо. Добежав до лишайников, он неистово стал лупить крюком молотка по земле… Так и есть: небольшой слой щебня, а затем твердая, коренная порода!

– Расчищай, Ваня! Живо, родимый, живо!!!

Дятлов, ловко орудуя лопатой, быстро расширил площадку, убрал щебенку. Абдурахман принялся ожесточенно колотить киркой по коренной породе. Это было что-то новое. До сих пор им попадались повсюду только никчемные глины, пески и аллювиальная галька. То есть те отложения, которые образовались сравнительно недавно – несколько миллионов лет назад. Они не имели к нефти никакого отношения.

Весело-напряженно шлепнулся один осколок, второй. Беловато-серые, твердые кусочки. Задушенно споткнулось сердце.

– Дай кислоту!

Абдурахман бросил кирку и вытащил из сумки пузырек с плавиковой кислотой. Лузин отвинтил пробку и дрожащей грязной клешней капнул на один из осколков. Порода зашипела, задымила, бурно вспенивая…

– Известняк, ребятки! Известняк!!

Абдурахман снова схватил кирку и с просветленным остервенением стал долбить. Быстрее! Еще быстрее… На одном из осколков, прочно сцементировавшись с породой, желтели створки древних моллюсков…

– Фауна, Глеб-ага! Фауна-а-а!! Морские отложения!

– Точно! Положительная структура налицо! – Белое пламя зубов осветило грязное лицо Лузина. Он суетился, лихорадочно разглядывал моллюски в лупу, нюхал. Подносил к уху. Снова начинал рассматривать.

– Антиклиналь, братцы! Антиклиналь!!

– Ура, Глеб-ага! Ура-а-а! – Абдурахман подпрыгнул, ошалело заметелил руками, стал бить себя ладонями по тощим икрам.

Дятлов, швырнув ломик, достал кисет и принялся ладить цигарку. Внешне он был спокоен, и только веселые белые искорки в поблескивающих зеленых глазах выдавали его радость.

Лузин потирал удовлетворенно руки. Наконец-то! Семнадцать лет ждал он этого момента. Антиклиналь найдена. Есть зацепка. Главное теперь – умно, с головой вести поиск дальше. Оконтурить антиклиналь. Слово за геофизиками – гравиметристами и сейсморазведчиками.