Наша экспедиция, таким образом, остановилась у границ земель ондумбо, умбете и бангве. В двух километрах к северу находились деревни Нгими и Линдуи; на северо-востоке – деревни Мадумы и Леумбо; на юго-востоке – деревни Ливолонго и Оленде. Не занимая ничьей территории, мы могли иметь связи со всеми ними и, пользуясь их добрым расположением, обратиться к ним в трудных обстоятельствах за помощью.

Дорога к Нджабики была закрыта для нас, надо было выяснить, не существует ли других. Не дождавшись завершения обустройства штаб-квартиры, я возобновил свои походы. В сопровождении двух или трех человек, налегке, я мог повсюду без особого труда проводить разведку и возвращаться домой, только чтобы отдохнуть и забрать товары для оплаты проводников и для вознаграждения за щедрое гостеприимство, которое мне везде оказывали. Каждый вождь был заинтересован в моем визите и считал это честью для себя.

Со своей стороны, доктор Балле принимал гостей в штаб-квартире.

Вожди окрестных областей не замедлили почтить нас своим присутствием. Благодаря нашей готовности делать щедрые подарки у нас быстро появились друзья, и мы приобрели определенное влияние если не на самых близких соседей, то, по крайней мере, на многих других. Было любопытно смотреть, как у нас на нейтральной территории происходили встречи вождей враждующих племен.

В январе, когда пришла моя очередь охранять лагерь, на разведку отправился доктор Балле, чтобы узнать, нет ли какой-нибудь дороги, ведущей к батеке в верховьях Пассы, но почти сразу же он слег от тяжелой болезни в деревне Кума Кули, и туземный вождь доставил его к нам в некоем подобии гамака. Такой поступок показал, что эти люди относились к нам с уважением.

Старые друзья доктора также не забывали его. Вождь Кука со своей женой и юным сыном приходил справиться о его здоровье. Носильщики авумбо, которых мы смогли нанять с помощью Балле, приносили нам пищу. Только Ичикули, один из вождей авумбо, держался настороженно; его мучила совесть за кражу двух кастрюль – мелкое воровство, на которое мы решили закрыть глаза, к великому неудовольствию нашего повара Шико, всегда с гордостью демонстрировавшего батарею кухонной посуды перед ошеломленными взорами негров, а теперь глубоко оскорбленного из-за сокращения медной утвари.

Мы были в прекрасных отношениях с туземцами, живущими далеко от нас; что же касается непосредственных соседей – Нгими, Линдуи и Леумбо, то все было иначе. Эти господа считали себя обкраденными, если не они оказывались объектом нашей щедрости. Недовольные тем, что мы с лихвой возмещаем подарки, принесенные вождями из дальних районов во время их первых визитов, они решили, что лучшим средством побудить нас к щедрости – дать понять, что мы не должны рассчитывать на их благосклонность.

С этого времени они не скупились на самые мелкие оскорбления и придирки, которые в Африке, видимо, являются проявлением добрососедства.

Вожди начали с того, что прекратили продавать продукты, но мы легко доставали провиант в других местах; тогда они прибегли к другим средствам. Сначала наша домашняя птица перестала находить дорогу к курятнику, затем исчезли бараны, «съеденные леопардом».

Чтобы прекратить эти безобразия, необходимо было показать, что мы больше не собираемся закрывать на них глаза, и вот однажды туземцы с удивлением обнаружили, что пришел конец нашему долготерпению. Это случилось, когда они украли у нас двух молочных коз, а я приказал взамен отобрать у них четырех баранов, несмотря на присутствие многочисленных воинов ондумбо, угрожавших нам своими ассагаями, стрелами и даже единственным во всем регионе ружьем[700].

Черт возьми, они хотели меня запугать!

На следующий день Нгими вернул нам одну из пропавших коз; другую – удивительное дело! – нам привели люди Леумбо с немыслимыми объяснениями о причине ее исчезновения. Я понял тогда, почему, несмотря на ультиматум, Нгими смог вернуть нам только одну из украденных коз: оба вождя действовали совместно, чтобы прозондировать почву.

Видимо, Нгими, наш самый близкий сосед, начал опасаться, что может довести нас до крайности. Более осмотрительный, он стал соблюдать приличия, но тем не менее не прекратил досаждать нам, на этот раз через своего сообщника Линдуи.

Мы брали воду из ручья, протекавшего через плантации первой жены Линдуи, респектабельной особы, которая, как и Тонго, была обойдена нашей щедростью. Линдуи начал с того, что потребовал возмещения за кражи, которые якобы совершали наши люди, идя за водой. Мы ответили отказом принять их рекламации, чья необоснованность была со всей категоричностью доказана; но они все равно не успокоились. То наши люди спотыкались о лианы, натянутые через тропинку, и разбивали кувшины; то, когда они по пути задевали ветви, сверху неожиданно падал обрубок дерева; то вода в ручье оказывалась грязной; и каждый раз изобретались новые козни.

Доктор Балле решил поймать виновника на месте преступления и стал его выслеживать.

Это дало некоторую передышку. Но однажды, когда один из мальчиков пошел за водой, мы вдруг услышали его душераздирающие крики. Временное затишье последних дней усыпило его бдительность, и без опаски направившись к ручью, он наступил на наконечники стрел, воткнутых в тропинку, и серьезно поранил себе ступни ног. Прибежав на его стоны, лапто увидели, как старая жена Линдуи бесшумно удаляется от кустов, откуда она наблюдала за действием своей ловушки.

Была организована очная ставка виновницы и ее жертвы, и в присутствии вождей ондумбо во главе с Линдуи мстительную матрону приговорили к наказанию, которое матери иногда применяют к своим малолетним детям. Судьи решили не подвергать ее слишком суровой каре и предпочли обратить дело в шутку.

Когда эта новость дошла до деревни, где я в тот момент оказался[701], местные жители встретили ее такими взрывами смеха, каких я не слышал никогда в жизни.

Я находился тогда не в штаб-квартире, а в двух днях пути в юго-западной части региона, почти на границе страны баче. Меня гостеприимно принял Нгуалака, крупный работорговец и один из главных вождей; его щеки были исполосованы татуировкой, характерной для этой расы.

В честь моего прихода он организовал большую облаву на кабанов. Накануне принесли в жертву белую курицу, и ее кровью окропили фетиши. Предсказание оказалось благоприятным; обычай запрещал с этого момента исполнять брачные обязанности, и едва ли нашелся бы такой смельчак, который рискнул бы в случае неудачи возложить всю вину на фетиши. На следующий день лесистый склон долины был перегорожен в нижней ее части огромными сетями, скрепленными друг с другом. Крики деревенских жителей, выстроившихся вдоль опушки, мешали животным выйти из леса с другой стороны; собаки с деревянными колокольчиками и охотники гнали их по направлению к сетям, где на определенном расстоянии друг от друга стояли туземцы, вооруженные охотничьими ассагаями. Они почти в упор метали охотничьи гарпуны в обезумевших кабанов, запутавшихся в сетях. Были убиты три кабана; остальные прорвали линию сетей и скрылись, унося на себе железные гарпуны, оторвавшиеся от веревки[702].

Устав после такого дня, я отдыхал, лежа на циновке. Нгуалака принес мне почетный кусок – всю переднюю часть кабана. Мои маленькие друзья, деревенские ребятишки, привлеченные его запахом, были на этот раз более многочисленны и более шумливы. Дени, который знал о моих симпатиях, не забыл отрезать большой кусок для сынишки Ниакаме, моей соседки; ей я лечил рану на берцовой кости. Взрослые тоже хлынули потоком: красавица Мбо (Комариха) с эбеновой кожей, сверкающей черным отливом, жаловалась на несправедливое обращение с ней Нгуалаки, которого не без основания упрекали в том, что в семейных делах он уделяет слишком большое внимание Мпенде (Фисташке), своей фаворитке.

Пришла и юная Бапуту (Кукуруза) с кожей цвета меди. Гордая своими пятнадцатью веснами, она откровенно пренебрегала первыми знаками супружеской благосклонности со стороны Нгуалаки и говорила шутя, что с ней обращались, как с Золушкой. Она была здесь просто из любопытства, так как знала, что старший сын Нгуалаки, несмотря на внешнюю антипатию к своей будущей мачехе, мог бы щедро возместить отцовскую скупость.

Были здесь также и другие жители деревни, будущие рабы, которых всегда выставляли на продажу, когда здесь появлялись баче. Они держались в сторонке и не пытались привлечь внимания Мпенды, помня, свободой скольких людей был оплачен жемчуг, который она носила.

Моя старая знакомая Ниакаме хорошо знала об этом. У нее было много детей, но как только они взрослели, их продавали в рабство. Сейчас они, может быть, работали где-то далеко на плантациях на побережье Маюмбы, и бедная женщина все время спрашивала меня, какая судьба ожидала их там.

Нгуалака приступил к раздаче. Его сын убил одного из кабанов, поэтому получил бо́льшую часть; за ним шли кузнецы, которые обрабатывают железную руду, добываемую в руслах рек; затем наконец наступала очередь каждой деревенской семьи. Кто побольше, кто поменьше, но все, до последнего ребенка или раба, имели свою долю. Вожди же соседних деревень сами распределяли добычу между своими людьми.

Воздух был настолько прозрачным, что бесконечные звезды казались сверкающей пылью на фоне неба, слабо освещенного нарождающейся луной. Начинала выпадать роса, принося свежесть после знойного дня. Мир вокруг нас был наполнен стрекотанием тысяч насекомых, и в этом хоре четко выделялся голос сверчка, друга человека. Все купалось в волнах гармонии… Аромат копченой дичи поднимался из глиняных горшков, и сидящие вокруг костров вели более оживленные, чем обычно, разговоры.

Вдруг все замолчали и стали прислушиваться: неясный призыв, слабый, словно эхо, доносился до нас из небольшой деревеньки, разместившейся на соседних холмах.

Так в регионе распространяются новости, и удары тамтама часто предупреждают о неожиданном нападении и помогают спастись.

Какое же известие пришло сквозь ясную ночь?

Вдруг взрыв гомерического хохота прокатился по всей деревне, и из симфонии смеха и шуток я узнал, о чем идет речь.

Это было сообщение о наказании, которое получила первая жена Линдуи; оно передавалось от деревни к деревне и наконец дошло до меня. Это наказание вызвало всеобщее одобрение и аплодисменты прекрасного пола. Я понял по взгляду юной Бапуту (Кукурузы), какое удовольствие она бы испытала, если бы я смог так же поступить с Мпенде, первой женой Нгуалаки, чей бдительный надзор мешал роману, который разыгрывался на моих глазах.

Многие мужчины и особенно женщины в этот вечер наверняка думали о том же.

Сколько же ненависти вы навлекли на свою голову, госпожа Фисташка! Берегитесь! Нгуалака стар; после его смерти вас, быть может, обвинят в отравлении мужа с помощью фетишей, и вам придется выпить бунду[703], яд для ордалий[704]! Берегитесь! Мадемуазель Кукуруза – хитрая бестия, несмотря на свои пятнадцать лет; вы пошли по ложному пути, ища ее поклонника не там, где надо! В тот день, когда сын займет место отца, возможно, получится так, что она унаследует ту власть, которая создает вам столько же врагов, столько ей милых дружков!

Было бы утомительно приводить все мои дневниковые записи о разведках, которые мы совершили в течение шести месяцев, оставаясь прикованными к деревне Нгими. Уже тогда я думал о том, как утвердить здесь надолго наше влияние. Изучая нравы этих народов, я в первую очередь стремился выяснить, что может способствовать их улучшению и прежде всего искоренению рабства, играющему столь важную роль в их жизни.

Предметом же наших непосредственных забот были поиск дороги, ведущей в страну батеке, и попытки, правда, бесплодные, получить какую-либо помощь от туземцев для переноски грузов.

Чтобы завершить историю первой экспедиции, мне остается еще рассказать о нашем путешествии по стране батеке, прибытии на берега Алимы[705], несущей свои воды во внутренний бассейн Конго, о моем исследовании региона к северу от Ликомы[706] и, наконец, о нашем возвращении во Францию в начале 1879 года[707].