Земли адума и шебо тянутся вдоль берегов Огове на пятьдесят километров от Бунджи до Думе.

Места здесь довольно приятные. Плантации и селения, окруженные банановыми деревьями, оживляют светлыми пятнами унылую монотонность леса, почти свободного от бурелома. Тонкие стволы разбросанных повсюду пальм создают некоторое разнообразие линий и красок на его одноцветном фоне.

Перед Нгеме нас встречают пороги столь же яростные, как и в низовьях Огове; здесь река рассечена на части бесчисленными островками и скалистыми отмелями с густой растительностью. Наши пироги то проскальзывают между огромными каменными глыбами, и грохот падающей каскадами воды таков, что я еле слышу команды старшего на пироге; то нас задевают ощетинившиеся кусты пандануса, и мы с трудом уклоняемся от их продолговатых листьев с тремя рядами колючек[566].

30 марта голова каравана уже подходит к Нгеме.

В мое отсутствие Балле и Марш перенесли штаб-квартиру к подножию Думе[567], поэтому мы нигде не будем задерживаться. К тому же я оставил Амона в деревне Ндумбы, чтобы поторопить опаздывающих. Подплывая к каждой деревне, мы встречаем целые толпы народа, приветствующие возвращение гребцов. Семьи приходят в полном составе – старик-отец, жена, дети; некоторые бросаются в воду, чтобы побыстрее обнять своих родных. Жены с блеском радости и алчности в глазах принимают подарки, добытые за время плавания[568].

А сколько соблазна и обещаний в глазах девушек! Сколько гордости у жен удачливых супругов! Сколько зависти и тайных угроз во взоре тех, чьи мужья отказались ехать со мной! «Я тоже стану гребцом, чтобы иметь все эти прекрасные вещи, – думал каждый мальчик, совершенно нагой[569], – когда я выросту, у меня тоже будут ножи, бисер, колокольчики и красные береты». А пока он заскакивал в пирогу и ехал с нами до следующей деревни, пытаясь грести, как взрослый.

Привезенные безделушки – целое состояние для семьи, поэтому каждому надо посмотреть, потрогать, открыть сундучки из жести. Полный восторг вызывают красивые бусы и отрезы ткани с яркой и пестрой расцветкой. Сундучки кажутся неисчерпаемыми: оттуда извлекают соль, «нептуны», котелки, пустые консервные банки, которые превратятся в кухонную утварь или туалетные принадлежности.

В каждой деревне повторяется та же картина. Взрывом энтузиазма встречают не только нанятых мною гребцов, но и освобожденных рабов.

Теперь, когда бывшие невольники кое-что заработали за свой труд, к ним обращались с самыми различными предложениями, им давались самые заманчивые обещания. Их уговаривали покинуть меня, для этого прибегали ко всем средствам: использовали страх перед неизвестными странами, куда мы намеревались отправиться; доходило до того, что им угрожали вредоносным фетишем ньемба, обладающим свойством сглаза, перед которым все племена испытывали суеверный ужас. Недоверчивость и сила привычки, естественно, делали свое дело: бывшие рабы желали вернуться туда, где они долгое время жили и даже к тем, кто их продал; они шли ко мне один за другим и просили позволения уйти.

Я скептически смотрел на все знаки внимания, которые им оказывали. Я достаточно долго пробыл в этой стране, чтобы не питать больших иллюзий. Тем не менее я все же надеялся удержать кого-нибудь, но всякий раз обманывался в своих надеждах. Невозможно было убедить их, что, покидая меня, они рисковали снова быть проданными в рабство.

Подходил конец нашему плаванию. С момента прибытия в страну адума число гребцов с каждым днем сокращалось, и освобожденные рабы тоже уходили от нас.

Когда в стране оканда я выкупал их у туземных вождей, те не уставали давать мне советы, как обращаться с таким товаром[570]. Когда же я заявил, что каждому верну свободу, меня посчитали безумцем, выбрасывающим ценный товар в реку. Иногда я оказывался невольным свидетелем странных сцен. Однажды, остановившись в полдень на отдых, я услышал жаркий спор: один из освобожденных, ко всеобщему возмущению, не желал возвращаться к своему брату, который продал его; он еще колебался и не знал, покидать меня или нет, а сей прекрасный родственник, который, может быть, мечтал его снова продать, кричал: «Посмотрите-ка на него, он не хочет признавать свою семью! Позор! Он отрекается от нас!»

Я говорил себе: «Хоть один у меня останется»[571]. На следующий день тот ушел, даже не предупредив меня, вероятно, опасаясь, что я задержу его силой[572].

Оставим в стороне все эти грустные мысли, которые приходили мне тогда на ум.

Я прибыл к Думе 31 марта[573]. На следующий день к нам присоединился Амон, и уже в третий раз после нашего отъезда из Габона вся наша экспедиция была в сборе.

Меня очень утомили бесконечные дни плавания в пироге под палящим солнцем.

В первые апрельские дни я могу наконец отдохнуть. Доктор Балле обустроил штаб-квартиру на славу; туземцы щедро снабдили его домашней птицей, баранами и дойными козами. Наши хижины, расположенные на высоте шести или семи метров над средним уровнем реки, прекрасно проветриваются; они окружены банановыми деревьями со спеющими плодами; на ухоженных грядках зреют редис, тыква, фасоль и шпинат[574]. Естественно, время от времени сторож недосчитывается какого-нибудь животного, попавшего в лапы тигра[575], правда самые опасные воры – адума, но их поползновения сдерживаются вождями, наверняка подкупленными Балле и Маршем[576].

Все, таким образом, к лучшему. Наш стол не оскудевает; нам все поставляет земля, кроме сахара, кофе и водки, предназначенных исключительно для важных случаев.

Конечно, потребовалось очень много труда, чтобы перенести сюда нашу штаб-квартиру; мы не только собрали достаточное количество пирог и гребцов, не только возвели в короткий срок все постройки, не забыв ни одной детали, но общими усилиями приступили к серьезному исследованию соседних областей.

В то время как Марш продолжал пополнять свои коллекции, которые дают теперь достаточно полное представление о регионе, доктор Балле за три экспедиции собрал информацию о неизвестных территориях, куда мы намереваемся проникнуть. Он смог также подняться по Огове до ее слияния с рекой Нкони[577].

Так как его данные подтверждаются сведениями, добытыми Маршем, мы выбираем местом нашей будущей штаб-квартиры пункт в окрестностях водопада Пубара, после которого, по утверждению аборигенов, Огове становится уже недоступной для пирог.

С 10 мая я тоже включаюсь в работу: обхожу окрестности и наношу визиты вождям, пытаясь заинтересовать их нашими планами.

Они, кажется, не очень привлекают адума.

Основная проблема, которую необходимо решить, – это транспортировка на далекое расстояние огромного груза.

До этого времени при общении с более бедными племенами соблазн хорошего заработка был главным стимулом при найме гребцов; теперь приходилось действовать иначе.

Адума соглашались в крайнем случае сопровождать меня до реки Нкони, где они обычно покупают рабов[578], баранов[579], козлят и железо[580] за те редкие товары, которые могут достать. Но они никогда не переходят этого рубежа[581]: никакая выгода не заставит их идти дальше.

Действительно, европейские товары высоко ценятся на некотором расстоянии от Думе, но их ценность падает по мере того, как поднимаешься выше Мопоко, где соль и некоторые другие вещи, уже вошедшие здесь в употребление, получают непосредственно с побережья, из Маюмбы[582].

Новые племена, с которыми мы намеревались познакомиться, не использовали Огове как судоходную трассу, и нам не было никакого смысла доставлять груз до реки Нкони, поскольку тамошние туземцы не умеют управлять пирогами и никто из них не смог бы помочь нам продолжить наше путешествие[583].

Рассчитывать на оканда, которые до того сопровождали меня, уже не приходилось: те были слишком поглощены своей торговлей. Если мы смогли тогда уговорить их подняться с нами по Огове, так только потому, что они понимали выгоду, которую представляло для них возобновление прежних коммерческих отношений, и были уверены, что наше присутствие защитит их от оссьеба. Но ни за что на свете оканда не согласились бы переступить через заколдованную черту. Суеверный страх останавливал их на границе регионов, доступ к которым находился под запретом фетишей адума. Впрочем адума наверняка сумели бы заставить уважать религиозное верование, стоявшее на страже их торговой монополии, и фетиш ньемба мог бы стать настоящим ядом для тех, кто осмелился бы пренебречь табу. Только адума могли дать мне гребцов, но они хотели, чтобы я подольше оставался у них. Разве мое присутствие в их стране не гарантировало им безопасность торговых связей с оканда? Они надеялись, что из-за недостатка транспортных средств мне придется надолго задержаться у Думе.

У адума мы ни в чем не нуждались; их жены делали жизнь наших лапто максимально приятной, не забывая при этом рассказывать всякие ужасы о стране, куда мы намеревались отправиться.

Они поведали им об обамба[584] и умбете[585], обитателях лесов, которые, по слухам, растворяются в воздухе, чтобы в каком-нибудь отдаленном месте неожиданно напасть на врага и уничтожить его; они поведали также о таинственных батеке[586], которые не говорят, а только поют, как птицы; от одного лишь прикосновения их боевых ножей необычайной формы воспламеняются хижины[587]. Слушая такие рассказы, наши сенегальцы и габонцы начинали терять решимость в страхе перед неизвестностью.

Нам же, скептикам, говорили, что река полна непроходимых порогов.

Одним словом, туземцы не жалели доводов, чтобы разубедить нас.

Тем не менее, несмотря на их уверения, мы были убеждены, что можем доплыть на пирогах до Машого, где предполагали разбить временный лагерь.

Я знал, что мне потребуется много дипломатии и особенно терпения, чтобы достичь этой цели.

К несчастью, оканда принесли с собой бациллу оспы[588], и последствия с каждым днем становились все серьезнее[589].

Мои старые друзья, не устававшие повторять, что никогда не откажут мне в помощи, первыми покинули лагерь. Мата, которому я доверял как никому другому, пал жертвой эпидемии, а его сына Лидиенго мало заботили мои планы. Что касается Думбы и Джумбы, то они были слишком заняты торговыми операциями с оканда. Многие из вождей умерли, а остальным надо было решать коммерческие дела.

Недовольный своим предвыборным турне по стране адума и шебо, я понял, что единственно правильным решением в этих условиях было ждать конца эпидемии, а также конца торговой лихорадки, ибо, несмотря ни на что, на стоянках оканда работал невольничий рынок[590].

Эпидемия особенно свирепствовала среди гребцов, прибывших с нами из страны оканда. Началась всеобщая паника. Адума говорили, что собираются покинуть свои деревни и укрыться во внутренних областях у аванджи[591].

Туземцы были убеждены, что мы – виновники бедствия. Один из них так говорил мне:

«Когда мы спустились с тобой в страну оканда, болезни не было. Ты сказал нам: “Оканда и адума! Мы отправимся в путь в новолуние”, и тогда адума собрались на песчаной отмели Пассангои; там ты спросил нас: “Где оканда и остальные адума?” Мы тебе ответили, что они придут завтра. Тогда ты страшно разгневался, и, когда оканда наконец явились, ты рассеял болезнь по воздуху».

Мог ли я тогда подумать, что вспышка магния причинит такой ущерб моей репутации!

От доктора Балле мы узнали, что один из вождей оканда добавлял к этой версии несколько новых деталей. «Белые – злые, – говорил он, – они носят с собой ящик с болезнями. Когда белые останавливаются в какой-нибудь деревне, они открывают его, и люди быстро умирают»[592]. Но если туземцы считали нас способными распространять болезни, то одновременно они верили, что мы обладаем силой излечивать их[593]; вожди приходили за лекарствами, и доктору Балле приходилось разрываться на части, чтобы успеть обойти всех заболевших.

Состояние гигиены у аборигенов отнюдь не способствовало прекращению эпидемии, совсем наоборот; доктору Балле с неимоверным трудом приходилось заставлять их следовать его предписаниям, ведь таких больных выгоняли из деревни и оставляли без помощи в буше[594].

Когда же несколько человек вылечилось[595], новость об этом разлетелась мгновенно[596].

Доктор Балле пишет в «Бюллетене Географического общества»: «Лечение у туземцев состояло в принятии холодных ванн в реке[597]. Во время появления сыпи они вскрывали пустулы[598] и покрывали все тело красноватой мазью, составленной из растертого в порошок красного дерева и пальмового масла. Те, кого смерть до того щадила, умирали очень быстро. Мое лечение состояло в следующем: купание было запрещено, больного помещали в закрытое помещение, защищенное от внешнего атмосферного воздействия, где огонь очага поддерживал постоянную температуру. От запора давалось слабительное из сульфата натрия[599], а отвар сахарного тростника с несколькими каплями алкоголя провоцировал потоотделение. Все те, кто прошел эти простые процедуры, начали выздоравливать, и смертность заметно снизилась».

Доктор Балле полагал, что эпидемия, которая так легко поддавалась лечению, не была серьезной, но это также свидетельствовало, насколько меньшей была бы смертность у этих несчастных племен, если бы их научили и особенно заставили следовать элементарным правилам гигиены.

15 июня эпидемия уже подходила к концу; оканда собирались возвращаться к себе домой, и Марш решил присоединиться к ним: из-за болезни[600] и перенесенных трудностей он был уже не в состоянии продолжать путешествие[601]; он увозил во Францию необычайно интересную коллекцию по естественной истории Африки[602].

Я же снова стал посещать деревни. Никогда еще мое терпение не подвергалось такому жестокому испытанию; я скоро понял, что все уверения адума в преданности были просто притворной лестью, имевшей целью выиграть время, чтобы дождаться сезона, когда они смогут отплыть в страну оканда. Тогда я решил закрыть дорогу, которую сам же и открыл для них.

Я попросил прийти ко мне Мбуенджиа, великого мага оканда, с которым был в самых лучших отношениях и сказал ему, что если адума ради своих торговых дел хотят спуститься вниз по Огове до того, как помогут мне подняться до Машого, то я пошлю сообщение моим друзьям павинам, чтобы они снова закрыли путь между землей адума и землей оканда. Он поверил и объявил адума, обитавшим выше Нгеме, запрет на дорогу к оканда[603].

Не зная точно, произвела ли эта мера большой эффект на адума, поскольку они уже перестают верить в фетиши, я решил подкрепить ее более решительными действиями.

Водопад Думе, крайняя граница страны адума, является стратегическим пунктом. Через него можно перебраться, только разгрузив пироги и перетащив их по берегу. Выше по течению река не знает препятствий на протяжении трех дней пути. Мы наблюдали из нашего лагеря, как по ней ежедневно проплывают пироги. Гребцы часто останавливались у нас, выпрашивая горсточку соли или пороха или же, если это были вожди, более существенные вещи. Мы радушно принимали всех, ибо адума – славные люди; хотя они и прикидывались глухими, когда речь шла о нашем отъезде, все же в глубине души, в са́мой глубине, они были благодарны нам за свое процветание. Но если мы не хотели затягивать до бесконечности наше пребывание здесь, необходимо было действовать жестко.

Я изменил линию поведения.

Адума были проинформированы, что я запрещаю им пересекать Думе, пока они не помогут нам подняться к Машого.

Лапто, расположившись с двух сторон от порога, следили и днем и ночью за тем, чтобы никто не перебрался через него. Гребцам не причиняли никаких неприятностей, пироги не конфисковывались, просто им не позволяли проходить. Многочисленные визитеры пытались уговорить меня отказаться от такого решения; в ответ я клялся в своих искренних намерениях, в своей дружбе, спрашивал, как поживают их жены, их дети и даже покупал по цене золота (соли) пальмовое масло, которое они собирались продавать в другом месте; но что касается разрешения на переход через Думе, то тут я был неколебим.

Адума стали понимать, что сопротивление нашим требованиям может нанести ущерб их коммерческим интересам и что чем дольше продлится наше присутствие, тем больше неприятностей оно принесет. Вот этого-то я и добивался.

Вожди уже заверяли меня в своей доброй воле и давали самые заманчивые обещания; но теперь я прекрасно знал, чего они стоят, и, дав соответствующие указания, вновь отправился по деревням. На этот раз я ограничился соседними поселениями. Зная, что вожди адума, обитавших у Думе, не пользовались большим авторитетом, я явился к Дуомалам-бомбе, влиятельному правителю нескольких деревень, расположенных выше Нгеме. Ему очень мешала блокада, и я надеялся, что соблазн быть богато одаренным привлечет его на мою сторону.

Но как же долго он испытывал мое терпение, этот властитель черной страны, в котором я так нуждался! С какой щедростью я оплачивал его гостеприимство! Сколько было платонических заверений, которые ни на шаг не продвигали дело! У него всегда находился предлог, чтобы отказать мне, когда речь заходила об отъезде.

Раздраженный и уставший от уверток вождя, я прервал переговоры, готовый на все, даже на глупость.

К счастью, мои гребцы сидели у костра и варили бананы, и я успокоился, осознав, что если выдержка покинет меня, то наш отъезд будет откладываться до бесконечности. Признаюсь, что мое терпение никогда не подвергалось такой жестокой проверке, как в тот день[604].

Со своей стороны, и вождя посетила мудрая мысль; переговоры возобновились и прошли с большим успехом. Неужели он испугался резкого разрыва отношений? Или его поколебал ценный подарок, который я ему обещал? А может быть, мое возвращение польстило его самолюбию? Как бы то ни было, я уходил от него, получив заверение, что через два дня мы встретимся у Думе, чтобы прийти к окончательному решению.

Наконец-то наступал некогда обещанный – ближайший – срок отъезда, задержавшийся на восемь месяцев.

Действительно, спустя два дня в складском помещении между мной и Дуомалам-бомбой состоялся решающий разговор с глазу на глаз. Вождь, исчерпавший до дна мое терпение, завершил мое образование путешественника, показав, что любой из нас обречен продвигаться по стране не иначе, как только с помощью ее жителей. Теперь он был моим лучшим другом. Но сколько раз он рисковал быть наказанным!

Все хорошо, что хорошо кончается. Мы начали переговоры с другими вождями, которые обещали нам содействие при условии, что этот великий и могущественный правитель, столь же маленький, сколь и противный, поможет нам.

В результате они согласились предоставить нам двенадцать команд[605]. Оставалось еще договориться с гребцами и со старшими по пирогам о вознаграждении.

Каждый получал за свой труд[606] четыре метра ткани (намба), коробочку пороха (мпира), нож (мбьеле), мерку соли (унгуа), зеркальце (дизи), колокольчик (игеленге), платок (рака), два[607] кремня для ружья (адо минджиали), кружку (нгонго), бусы из белого бисера[608] (матанга манвула), так называемые “капли дождя белых людей”[609].

Каждый старший по пироге, сверх того, имел право на ружье (нджиали), красный берет (дуку), медный тазик (мбумбу), бусы из стеклянных колец голубого цвета[610] (нджи нгонголо) и голубое ожерелье (нджи отьюбу)[611]. Это богатство мы выставили напоказ под складским навесом, чтобы все могли полюбоваться им.

Но мы подумали не только об оплате. Нас беспокоило еще, как бы гребцы не сбежали от нас в первой же попавшейся на нашем пути деревне. Поэтому я решил остаться вместе с пятью своими людьми[612] у Думе, пока весь наш груз будет плыть к Машого.

Что касается вознаграждения, гребцы получат его по возвращении.

Предназначенные для этого товары находились в запаянных жестяных ящиках, по тридцать килограммов в каждом; чтобы предохранить их от ударов, мы поместили эти ящики в деревянные и держали, хорошо закрепив, в охраняемом месте.

Туземцы считали, что ящики, заполненные товарами, могут быть отправлены только со мной. Поэтому они не чинили никаких препятствий поспешному отъезду доктора Балле; они уже мечтали о долгих и счастливых днях, посматривая на огромный склад товаров, которые, по их предположению, являлись моей собственностью.

Остальные ящики, действительно набитые вещами, вместе со всем, что принадлежало нам, были погружены на тринадцать пирог, на которых Балле 1 июля со ста двадцатью адума двинулся в путь[613] навстречу неизведанным регионам Верхней Огове. Они уезжали первыми; со мной же у Думе был только груз, предназначенный для оплаты гребцов.

Наконец-то наш громадный багаж покидал эти места.

<Я хочу несколькими штрихами охарактеризовать народ адума>, но перед этим я должен признаться, что на мои оценки, естественно, повлияли те неприятные моменты, которые мы пережили у них.

Основная черта адума – склонность к коммерции. Они продают и покупают все; но с той поры, как фаны прервали их связи с низовьями Огове, оставшиеся у них рабы стали почти полноправными членами семей и, трудясь на плантациях, обеспечили продовольственное изобилие, которое мы нашли в этой стране.

Адума ловко управляют пирогами-муссиками, вмещающими не более трех человек. Некоторые отваживались иногда спускаться вниз по течению, привязав рабов ко дну легкой лодки типа байдарки[614], и возвращались под покровом ночи, но это случалось крайне редко, так что европейские товары почти не доходили до них. Хитрый, непорядочный, раболепствующий перед сильными, жестокий и наглый со слабыми, адума лишен всякого благородства[615].

Племенные и семейные узы у адума так слабы, что они с легкостью избавляются друг от друга, не исключая и родственников[616].

Я приведу один типичный пример, свидетельствующий о их нравах. Среди небольшого количества освобожденных рабов, оставшихся с нами, были четырнадцатилетний юноша Мадьянга и молодой мужчина по имени Ликупа; они были родом из соседних деревень, расположенных недалеко от Думе, в нескольких часах плавания вниз по Огове.

Они попросили разрешения пожить у нас, пока мы не отправимся в экспедицию во внутренние области. Они мне очень нравились, особенно юноша, который уже начинал говорить по-французски, поскольку долгое время находился при мне.

Когда же пришло время нашего отъезда из страны адума, оба попросили отпустить их домой.

Очень довольные вознаграждением, полученным от меня, они сели со своим достоянием на плот, сооруженный из стволов банановых деревьев, и доверились воле течения, которое уносило их к родным берегам.

Оканда находили большое удовольствие держать меня в курсе моих филантропических провалов[617]. Я знал, что почти все освобожденные рабы были заново проданы ими. Несколько дней спус тя после отъезда Мадьянги и Ликупы они изложили мне, хитро улыбаясь, историю Мадьянги: не успел плот исчезнуть из виду, как его спутник, крепкий детина, набросился на юношу, связал и привез к себе как раба.

Это уже переходило всякие границы.

Ранним утром следующего дня я прибыл в деревню нашего мерзавца. Местный вождь, которого мои люди отыскали, рассказал, что Ликупа отправился в лагерь оканда, чтобы продать несчастного Мадьянгу; он показал мне юношу, сидевшего за прялкой с колодками на ногах и рогатиной на шее – тот что-то прял для своего нового хозяина.

В полдень мы увидели его «верного товарища», который появился в великолепном красном берете и в красивой набедренной повязке, прикрепленной к яркому цветистому поясу. Он приближался, ни на кого не глядя, поглощенный звоном колокольчика, висевшего на его пука[618]. Лапто остановили Ликупу в тот самый момент, когда он переступал порог, прервав его приятные мечтания о славе и богатстве.

Роли переменились: теперь уже маленький Мадьянга вел за рогатину большого Ликупу; мы же сели в пироги и вернулись к Думе[619].

Цена раба минимальная: за него дают два килограмма соли, медный таз, два отреза ткани, бусы – в целом примерно десять французских франков по европейскому курсу.

Страна адума весьма населенная; деревни, расположенные по берегам, совсем близко подходят друг к другу[620]. Плантации ухожены[621]; с помощью запруд были созданы, во вред условиям обитания, многочисленные пруды, где заботливо выращивают одно крестоцветное растение[622]; из его пепла получают содовую соль[623], которая заменяет редко попадающую сюда морскую соль.

Когда идешь по деревне адума, всегда слышишь шум прялок. Торговля местной тканью из волокон Raphia vinifera приносит значительный доход[624]. Развито производство пальмового масла (Elaeis guineensix), которого нет в районах выше и ниже по течению. Здесь разводят в большом количестве кур, козлят и баранов; в каждой деревне можно насчитать от двадцати до тридцати голов скота. Козлята и бараны в основном предназначены для продажи, а также для больших праздников или палавр.

Шебо, живущие около Бунджи, отличаются от адума; их язык напоминает язык бакале и шаке. Шебо образуют многочисленное племя, обосновавшееся на севере: на берегах Огове встречается только несколько деревень. Их жители переняли обычаи адума.

Аванджи, живущие вдали от Огове, не умеют плавать на пирогах. Их деревни довольно большие, а их земли, расположенные между реками Лоло и Огове, тянутся на юго-восток до Мопоко. Шебо, обитающие в буше, и аванджи поставляют адума немало рабов.

В этих регионах процветает полигамия. У богатых бывает до восьми жен, у остальных смертных – одна или две. Те же, у кого их три, считаются зажиточными.

В отличие от оканда, которые заключают браки исключительно между собой и для которых приданое имеет второстепенное значение, адума и шебо выбирают себе жен среди аванджи, окота[625], шаке, а иногда и обамба – племен, более удаленных от торговых центров, у которых европейские товары в большой цене.

Но семейные связи у них непрочные. Если мужу надоедает одна из жен, он отдает ее за плату другому или же продает в рабство[626].

Богатые торговцы из племен, обитающих ближе к побережью, отправляясь по своим делам к адума, попадают в страну изобилия. Женщины готовят для них пищу и селят в своих жилищах. Толика соли и несколько стеклянных бус – королевская плата за необыкновенное гостеприимство, которое женщина оказывает гостям мужа. К торговцам же из внутренних областей относятся совсем иначе: они становятся жертвами женских соблазнов, и их рано или поздно застают на месте преступления, хватают и продают в рабство, если только родственники не покупают им свободу за несколько баранов или одного раба. Представление адума о морали основано на меркантильности, присущей всему этому племени, ведь чувство стыда свойственно лишь бескорыстным душам.

В определенные периоды[627] женщины живут отдельно; тогда им запрещается покидать свои хижины и готовить пищу.

Для меня было откровением обнаружить, что они не имеют никакого представления, как долго длится беременность, и не знают, что у нее есть точный срок.

Рыбная ловля и труд на плантациях – удел женщин; мужчины же в основном заняты торговлей. Из украшений женщины предпочитают стеклянные изделия, конголезские бусы и круглый голубой жемчуг. Они прокалывают большое отверстие в мочке уха и вставляют в него резные тростниковые палочки; после нашего прихода они стали заменять их пустыми гильзами. В прически втыкаются маленькие лезвия и железные булавки, служащие для удаления волос.

Как мужчины, так и женщины очищают от волос все тело, не оставляя ни ресниц, ни бровей, что производит курьезное впечатление[628].

Надо отдать должное кулинарным талантам женщин из племени адума. Бесконечные турне, во время которых мне приходилось жить их жизнью и питаться их пищей, предоставили мне широкую возможность по достоинству оценить их. Каждая хозяйка считала честью превзойти саму себя.

Для соусов они используют не только пальмовое масло, но и масло нджави, а также ндика, нджиака[629] и толченый арахис[630].

Свежая или копченая рыба, как и дичь – обезьяны[631], антилопы, белки[632] и пр., – играет важную роль в меню туземцев. Овощи представлены маниокой, огородным щавелем, листьями таро[633], тыквой и грибами. Эти криптогамы[634], ядовитые в Европе, здесь в своем большинстве съедобны.

Основа питания (хлеб) изготавливается из различных мучнистых растений, таких как бананы и маниока[635], которые в определенные сезоны заменяются сладкими бататами, иньямом[636] и кукурузой.

Масло, получаемое из жженых пальмовых зерен, используется как косметическое средство.

Вооружение адума состоит главным образом из ассагаев, луков и отравленных стрел. В момент моего прибытия в их страну там насчитывалось не более тридцати ружей. Помнится, мой первый хозяин Джумба взял напрокат у бакале три ружья, отдав за них двух рабов и шесть баранов.

Однако ружье здесь не является, как у павинов, неразлучным спутником мужчины; его вынимают из ящика только для того, чтобы наделать побольше шума во время публичных празднеств.

Скорее труженики, чем воины, адума плетут корзины, очень красивые циновки, рыболовные сети из ананасовых волокон[637], пука из хлопка, охотничьи сети из древесных волокон. Они ткут полотно из волокон бамбуковой пальмы, а из него делают накомарники – всегда востребованный товар. Они умеют обрабатывать железо и куют из него топоры, тесла, ассагаи, ножи; необработанный металл доставляется из верховьев Огове, где его добывают из чистейшей руды, собранной по руслам ручьев. Клинья и молоты – ходовой товар и непременная часть приданого – они покупают.

Адума ловят рыбу удочкой или накидной сетью; мастерски управляя пирогами-муссиками, они преодолевают на них многочисленные пороги и часто совершают дальние путешествия; в этих случаях весь багаж связывается вместе и прикрепляется к борту, и если пирога начинает крениться, ее можно очень быстро освободить от груза. Все, конечно, промокает, но ничто не теряется.

Что же касается больших лодок, то тут адума менее умелы, чем иненга, оканда, апинджи и окота. После войны с фанами они практически не использовали пироги; только старики знают, как обращаться с ними. Зато адума – самые лучшие строители. Их пироги специфической формы очень легки, как, впрочем, и все другие, предназначенные для прохождения порогов; у них прекрасное скольжение, которое необходимо для такого вида навигации.

Вековой опыт дикарей превосходит многие усовершенствования в судостроении последнего времени.

Пирогу выдалбливают из ствола дерева и обтесывают; это происходит иногда на значительном расстоянии от реки; поэтому многие деревни объединяются, чтобы дотащить ее до воды. Три или четыре барана оказываются важным стимулом для добровольцев.

Пирога окончательно готова только после того, как ее подвергнут месячному закаливанию – необходимая предосторожность, чтобы она не треснула. У самых больших ширина составляет один метр и тридцать сантиметров, а длина – восемнадцать метров. При таких размерах требуется двадцать пять или тридцать гребцов. При прохождении порогов эти лодки могут нести до полутора тонн груза.

Что же касается смелости адума, то мы смогли оценить ее по достоинству после вооруженного столкновения, случившегося недалеко от Думе. Мы подарили Малембе старый кремневый пистолет. Он организовал большой поход в страну аванджи, чтобы напасть на них и попытаться захватить на плантациях женщин или баранов. До отказа зарядив пистолет туземной картечью, то есть мелкими камешками, кусочками меди и пр., адума двинулись в путь. Неожиданно столкнувшись с врагами, они выпустили всю обойму и, смяв свои ряды, бросились наутек. Доктору Балле пришлось лечить единственного раненого в этой гомеровской битве, у которого от сильной отдачи полностью заряженного оружия содрало кожу. Позже на месте схватки нашли пистолет – единственного героя, оставшегося на поле боя.

В нетерпении я уже начинал считать дни, но наконец адума вернулись из Машого, доставив туда доктора Балле и Амона. Когда я расплачивался с гребцами, то попросил их помочь и мне подняться вверх по реке. Они пообещали это сделать в следующем сезоне или даже в следующем году. Доводов для отказа было предостаточно, но о главной причине умалчивалось: они твердо намеревались эксплуатировать меня еще в течение нескольких месяцев.

Но как адума были изумлены и крайне раздосадованы, когда поняли наш обман с ящиками; они совершенно искренне считали, что я возмутительным образом обокрал их.

Видя, что мне придется долго ждать даже одной-единственной пироги, я решил все же уехать без них.

Давно предвидя такую ситуацию, я оставил у себя одну лодку[638]. Мой переводчик Дени и пять габонцев занялись ее снаряжением. В случае необходимости Самба Ндигу, который только что вернулся вместе с адума из Машого, мог показать, где нам удобнее проходить.

На спокойных водах Габона мои люди были прекрасными гребцами; но какие же они гребцы на порогах?

Адума поражало то, что мы отправлялись с такой командой навстречу огромной опасности. По их мнению, никогда-никогда нам не удастся преодолеть пороги. А мы уезжали радостные и возбужденные. Правда, вынужденные купания во время пути и бесчисленные аварии значительно охладили наш пыл!