22 июля, утром, мы окончательно покидали Думе. Нам не нужно было доплывать до порогов, чтобы сбылись предсказания адума: не прошло и двух часов, как пирога опрокинулась; то же ожидало нас и в дальнейшем. Но тут ничего не поделаешь: «Взялся за гуж, не говори, что не дюж». Правда, эта прекрасная максима сразу же забывалась, стоило нам наглотаться воды из Огове, чрезвычайно неприятной на вкус.

От Думе до первого порога за местом впадения в Огове реки Нкони – семьдесят километров; обычно его преодолевают за два с половиной дня. У нас же ушло шесть. После каждой аварии приходилось сушить все вещи. Такое продолжительное плавание предоставило мне возможность завязать отношения с окота. На правом берегу у них три больших селения. Жителей много; по своему языку они близки к племенам бакале, бангве и шаке.

24 июля мы достигли места впадения в Огове реки Себе; ширина ее устья достигает ста метров[641]. Был сезон спада воды, во время же разлива она может подниматься на четыре метра. Ее глубина – в среднем три метра. Себе протекает по лесистой местности и, вероятно, берет свое начало в стране батеке, где растительности не так много.

26 июля я остановился у одного из вождей обамба[642], старого Либосси[643]; мой продолжительный визит к нему был вызван постоянной потребностью сушить наши вещи. Его люди, красавцы и крепкие малые, держались довольно гордо[644]. Либосси принял меня очень сердечно и даже торжественно. Он представил мне главных персон деревни и своих жен с достоинством патриарха, что произвело на меня сильное впечатление. Он обращался со мной, как с вождем и другом; значимость церемонии подчеркивалась обильными кушаньями, в приготовление которых жены Либосси[645] вложили весь свой кулинарный талант. Но как были раздражены эти дамы, когда увидели, что я пренебрегаю их кухней и ограничиваюсь яйцами! Они поворачивались ко мне спиной и плевались: казалось, их тошнит.

Либосси очень гордился своей юной дочерью, которая предлагала мне блюдо из копченых гусениц, приправленных пальмовым маслом и посыпанных мелко нарезанной травой. Стоя передо мной, она пробовала их, чтобы доказать, что у нее нет дурных намерений. Но осторожность здесь тоже не мешала.

Молодая особа была недурна собой; ее туалет отличался определенным кокетством. Пояс из конголезского бисера стягивал ее талию, сзади к нему был прикреплен платок из местной ткани шириной в ладошку, а спереди – узкая полоска материи, последний элемент одежды. Все тело девушки было покрыто красной мазью из сандалового порошка[646], смешанного с пальмовым маслом, волосы уложены на прямой пробор. Маленькие косички с голубым бисером на концах свисали вокруг головы; резные браслеты из красной и желтой меди украшали запястья; ожерелье из крупных, как голубиное яйцо, бусин завершало туалет. Голубые бусы на шее указывали на то, что она не замужем. Многие влиятельные вожди мечтали о такой блестящей партии.

Небольшие зеркальца ценой в су, подаренные каждой женщине, принесли мне славу необыкновенно щедрого человека.

<В тот же день> 26 июля я ночевал у Баллы, чья деревня расположилась на холмах. Вокруг этого вождя объединилось значительное число ондумбо, принадлежавших к той же самой племенной семье, что и жители Машого. Эти миролюбивые народы очень недовольны соседством обамба и умбете, обосновавшихся на правом берегу.

Земля Баллы являет совсем другой пейзаж: лес, который тянется от земли оканда[647], останавливается у ее границ. Бескрайнее лесное пространство, среди которого мы жили столько месяцев, своей мрачной монотонностью порождает в душе европейца тяжелое чувство подавленности. В его темных глубинах воздух пропитан теплыми испарениями, и ни одно дуновение ветерка не нарушает этой влажной неподвижности.

А теперь, насколько хватает глаз, перед нами расстилается многоцветная страна с широкими полями, оврагами, холмами, увенчанными то там, то здесь пальмовыми и банановыми деревьями, и с разбросанными повсюду деревнями. Под ясным небом вдыхаешь сухой воздух. Гуляющий над этими просторами ветер умеряет жар слишком яркого солнца.

27 июля, утром, мы прошли устье реки Нкони шириной в семьдесят метров и глубиной от пяти до шести метров. Ее течение чрезвычайно сильное, вода прозрачная[648]. Продолжая путь, мы приближались к порогам Верхней Огове, которые начинаются немного выше и не прекращаются до самого Думба-Майела[649].

Мы проволокли вдоль берега пустую пирогу и одолели первый порог, создающий двухметровый перепад на стометровом участке. Не успели мы миновать его, гордые своим успехом, как мощный водоворот отбросил нас в центр потока, и только благодаря усилиям гребцов мы смогли справиться с новым препятствием; один из них прыгнул на берег в тот самый момент, когда пирогу уже увлекало течением, и удержал ее[650]. На этот раз мы отделались легким испугом.

Несколькими часами позже мы принимали уже продолжительную ванну, хотя и не опасную, но малоприятную. Кильватерная струя прижала нашу лодку килем вверх к берегу, и та застряла между стволами деревьев, свисавших над водой. Мы высвобождали ее до самого вечера. Веревки, которые связывали багаж, лопнули, и мы лишились многих вещей. В суматохе мы не заметили, как весла унесло течением, и весь следующий день ушел на то, чтобы сделать новые.

В эту ночь мы вкушали сладость сна на манер адума, т. е. без всяких одеял. Спички промокли, и я потратил больше часа, чтобы развести костер. У нас не было кремневого ружья; мне удалось добыть огонь только тогда, когда я запалил с помощью пустого патрона сырой размятый порох, который и дал вспышку. Это очень практичный способ, и впоследствии я часто прибегал к нему. В нашей ситуации огонь был более необходим, чем ужин, впрочем, тоже унесенный течением.

Сколько же раз наша пирога опрокидывалась! Сколько же раз нас бросало на скалы, затягивало в водовороты, возвращало на исходную позицию! Это путешествие доказало мне, что поездка по Огове была возможна единственно с туземцами, причем только с теми, кто живет на ее берегах, кто знает, как проходить пороги.

Но не будем задерживаться на бесконечных перипетиях нашего плавания, настоящей одиссеи нового жанра. Мы продолжали свой путь так же, как и начали, и не один раз меня охватывал страх, что наша пирога разобьется и, таким образом, осуществятся предсказания адума.

Такое путешествие, естественно, не позволяло мне зафиксировать точный маршрут следования, но позже с помощью астрономических наблюдений я восстановил его точную географию.

Выше порога Думе, образовавшегося из кварцитовых пород, Огове величаво катит свои воды среди лесистых берегов, отдаленных друг от друга на восемьсот и даже на тысячу двести метров. Здесь ее течение почти такое же, как и в приморском регионе. В нее впадают многочисленные речушки, которые туземцы используют для рыбной ловли; они перекрывают устье, протягивая лиану и прикрепляя к ней плетеную загородку, в которой обязательно предусмотрены проходы для рыбы, чтобы она могла попасть в верши[651].

Выше реки Себе рельеф местности становится неровным; довольно долго Огове следует по прямой линии; резкие и узкие повороты встречаются редко.

Вдоль берегов, источенных волнами, часто видны горизонтальные наслоения песчаника. Их покрывает толстый слой красно-желтой глины и перегноя.

Сланцы, образующие главные пороги в земле окота, апинджи и оканда и придающие тем неспокойным и опасным местам грандиозный вид, сменяются здесь слоями кварцита и очень плотного мелкого песчаника, а иногда и гранитными обнажениями. Такое геологическое изменение почвы отражается и в структуре порогов. Скалистые горизонтальные пласты, равномерно рассеченные трещинами, образуют нечто вроде пола, по которому несется поток. В большинстве своем пороги имеют форму плотины или ступеней, отделенных друг от друга бассейнами со спокойной водной гладью. Первый порог, где нас чуть было не увлекло в стремнину, – это настоящий уступ, выдолбленный течением и перекрывающий реку, особенно крутой у правого берега. Другая его часть, не столь обрывистая, отходит от левого берега, подобно плотине, и покрывается водой только во время паводка. Такие конфигурации встречаются довольно часто. Перепад уровней на этих уступах обычно от одного до двух метров, на порогах в устье Лекеи[652] и небольшой речушки Эбога[653] – от трех до четырех, у Мопоко – от десяти до двенадцати, так что можно пройти только по боковым каналам, где вода падает последовательными каскадами. Река усеяна скалистыми островками, источенными быстрым течением. На островках и на соседних берегах обитают племена аванджи и баканике.

За полтора дня, преодолев новые пороги, мы достигаем Думба-Майела, т. е. Дороги Скал, – очень точное название, ибо река здесь загромождена островами и островками, между которыми вода бурлит и кружится вихрем во всех направлениях.

Там тоже живут баканике. Выше по течению Огове вновь выпрямляется, не встречает препятствий и почти не делает резких поворотов. Но встретившись с Либумби, самым крупным притоком левобережья после Лоло, она уже малосудоходна. Либумби спускается с высоких плато, населенных авумбо и нджаби. Неистовый поток ее мутноватых вод сражается с бесчисленными, часто неприступными порогами. Островов больше нет, лишь иногда появляются песчаные отмели, заливаемые водой во время половодья.

Низовья Либумби плотно заселены авумбо, ондумбо, баканике и ундасса. Машого находится выше по течению в трех днях плавания.

Племена, которые мы посетили, используют всю эту массу порогов и особенно естественных плотин для рыбной ловли. Рыба, идущая по течению, наталкивается на плетеные загородки, а плывущая против него попадает в верши[654]. Проходя на пироге мимо таких конструкций, мы часто волей-неволей наносили им повреждения. Правда, сделать это было весьма непросто; чрезвычайная прочность подобных сооружений из балок, камыша и рогатин вызывает удивление.

После Нкони Огове стала более живописной. Завеса деревьев, тянувшаяся обычно вдоль берегов, постепенно редела, и мы могли с пироги обозревать зеленые холмы с деревнями на их вершинах и возделанными полями на их склонах[655].

Нередко попадались обуглившиеся развалины сожженных хижин и разоренные плантации. Эти следы войны напоминали мне о реальности и вносили мрачный мотив в радостные картины природы. Меня поражало, насколько непрекращающееся торговое соперничество разъединяет народы, живущие бок о бок. Но над этими тысячами и тысячами мелких дрязг между племенами одного происхождения продолжает неизменно властвовать расовый антагонизм.

В низовьях Огове большая племенная семья фанов постоянно враждует с прибрежными народами; здесь же жители лесов, обамба, являются исконными врагами всех племен, обитающих на открытых пространствах.

Одни в силу того, что их предки испокон веков обитали в лесах, стали охотниками и воинами; они всегда держатся настороже и всегда готовы защитить себя от неожиданных нападений, жертвой которых становятся, стоит им только выйти за пределы территории, раскорчеванной для плантаций. Другие, кому судьба определила жить на открытой и радующей взор земле, более миролюбивы; они занимаются рыболовством, обработкой земли, а также разведением скота, их основного богатства.

Все более близкое соседство этих двух рас, продиктованное торговыми интересами, оборачивается бесчинствами со стороны сильнейших, и слабые часто вынуждены оставлять свои дома. Народы, прежде обитавшие на правом берегу, перекочевали на левый и внедрились на чужие территории.

Воинственные племена делятся на две ветви: обамба, чьи селения расположены поближе к реке, и умбете, населяющие внутренние области. Обамба гордятся своими торговыми связями с адума; умбете же, живущих еще дальше от Огове, они считают дикарями. Однако все они одной расы и, как и фаны, с которыми у них очень много общего, принадлежат к одному народу, рассеянному на огромных просторах еще не изведанного Севера.

Несколько лет тому назад обамба, обитавшие в долине Огове, находились под управлением одного довольно могущественного вож дя. Это был как бы зародыш небольшого африканского государства, которое создал и возглавил вождь по имени Джаин. Либосси, Либумби, Мвели и Лекумбо, союзники или родственники Джаина, признавая его верховенство, отправляли власть на местах.

Когда Джаин умер, никто не смог его заменить; в настоящее время все вожди независимы[656], хотя иногда и объединяются для войны или грабительского похода. Воины обамба в достаточно большом числе собираются вместе, переплывают Огове и проходят по территориям, которыми будут обладать через несколько лет. Они оставляют после себя кровавые следы. Все разграблено и сожжено. Когда при известии об их вторжении население покидает этот район, обамба неожиданно нападают на другой. Всех, кто попадает им в руки, будь то мужчины, женщины или дети, они захватывают и продают либо западным адума, либо восточным батеке[657].

Вот таким образом обамба и стали главными поставщиками рабов, а все разрозненные племена левобережья пребывают в постоянной тревоге, перемещаются с места на место и не могут спокойно заниматься обычными делами.

Только несколько групп деревень, обосновавшихся на скалистых островках Огове, пока еще благоденствуют, не боясь стать приманкой для обамба, которые, не знакомые с искусством навигации, не могут добраться до них.

Это как раз те скопления деревень, которые встретились нам на острове в устье Нкони, у Мопоко и Думба-Майела. Даже отмели, свободные от воды в сухой сезон, иногда используются жителями как временные пристанища.

Миролюбивые племена не в состоянии оборонять Огове, свою естественную защиту. Они уходят от нее все дальше и дальше на юго-восток и ищут на труднодоступных плато убежище от соседей-захватчиков, которые идут вслед за их медленной миграцией.

Молодой воин обамба хорош собой: когда он приходит в какую-нибудь дружественную деревню по торговым или каким-либо иным делам, у него за поясом нож, под мышкой ротанговый щит, а в руке ассагаи. Когда же его цель – женитьба, он одевается особенно нарядно. Орлиные перья горделиво воткнуты в его украшенные бисером и каури[658] заплетенные волосы, все тело покрыто свеженанесенной красной мазью, на фоне которой выделяется причудливой формы пятно из желтой колы (цвет фетиш); этот отличительный знак указывает на благородное происхождение или же на личные достоинства, если мужчина уже сумел добиться славы. Медные и железные браслеты, которые жених носит даже на ногах и которые при ходьбе ударяются друг о друга, свидетельствуют о высоком положении его рода.

Такой изысканный туалет не имеет единственной целью, как можно было бы подумать, поразить юную невесту, ибо часто той бывает не больше пяти лет, когда ее отсылают к будущему мужу, у которого избраннице суждено жить вместе с его детьми.

Хорошо, если молодой человек сумеет получить немедленную компенсацию за свое путешествие и долгие хлопоты ради грядущего счастья. Но иногда, явившись в деревню, чтобы купить себе жену, он оказывается сам проданным в рабство вождем, который таким образом возмещает расходы, понесенные в честь претендента.

Чем больше жен у вождя, тем могущественнее он считается; их количество прямо пропорционально числу воинов, желающих связать свою судьбу с его судьбой. Мужчины, совершившие какой-либо проступок или недовольные своим положением и поэтому сменившие родную деревню на чужую, иногда вознаграждаются за долгую службу новому господину – им отдают одну из жен, в чьей верности есть основания сомневаться.

Первая жена вождя – не фаворитка, которая пользуется его особым вниманием благодаря своей красоте и молодости, а первая по времени. Несмотря на возраст, она сохраняет влияние на супруга и власть над новыми женами; к ее советам всегда прислушиваются; она имеет право на знаки уважения и не является, как другие жены, частью наследства, которое делится между сыновьями, братьями или племянниками по смерти супруга.

Жена не испытывает чувства ревности. Напротив, она бы считала свою судьбу печальной, если бы была замужем за человеком, слишком бедным, чтобы иметь больше одной жены.

Мужчина сам завоевывает себе место под солнцем, для этого он должен проявить сметливость в торговых делах, ловкость на охоте и мужество на войне. Что касается женщины, то ее положение в семье зависит прежде всего от положения ее родителей. Ей многое прощается, если она – дочь могущественного соседнего вождя.

Когда же бесконечные перемещения, вызванные войной или истощением почвы, отдаляют женщину от семьи отца или когда ее родственники теряют влияние, она рискует лишиться прежнего статуса и вести жалкое существование на доходы от небольшого хозяйства в деревне своего бывшего мужа и господина; ее могут также продать в рабство в чужую страну.

Кроме нескольких фавориток, находящихся под постоянным присмотром, остальные жены, работающие на плантациях, пользуются свободой, которая компенсирует им горечь забвения.

Часто брачный выкуп за жену начинают платить, когда она еще ребенок; достигнув половой зрелости, более чем ранней в этих местах, она обычно получает право жить в отдельной хижине.

Брачный выкуп состоит из баранов, коз, железных слитков, медных браслетов, наконечников для ассагаев, бус из бисера, местной ткани, соли и нескольких редких европейских товаров. Он варьируется в зависимости от ранга семьи, с которой заключают союз. Самая большая забота каждого мужчины – достать товары, чтобы иметь жен. Именно их численность свидетельствует о богатстве человека и определяет его социальный статус.

Покупка жены и продажа раба – вот два главных стимула к деятельности в областях, где плодородие почвы, почти не нуждающейся в обработке, обеспечивает материальную жизнь человека и где климат не требует от него больших усилий, чтобы прокормить себя и иметь крышу над головой.

Размышляя о работорговле, которая опустошает все эти регионы, я не мог не сравнивать между собой живущие там народы. Расе павинов, или фанов, которую мощная волна миграции вынесла к побережью из самых глубин внутренних областей, чужд любой вид работорговли. У них провинившегося человека убивают и съедают.

У других, с более мягкими нравами, виновного продают. Это – первобытное правосудие. Но у всех племен, издавна участвовавших в работорговле, соблазн наживы исказил изначальный принцип правосудия, и ныне это уже больше не провинившийся, которого наказывают, а товар, который продают.

И как знать, не окажется ли наследник вождя обамба, гордящийся сегодня числом воинов, со временем слабым и одиноким, вынужденным продавать постепенно своих близких, чтобы добыть соль для стола или конголезские бусы для фавориток.

Вытеснение вырождающихся народов народами со здоровой кровью, не такова ли причина африканских миграций?

Нетрудно предвидеть печальное будущее смешанных племен ондумбо, авумбо и баканике, хотя наверняка у них было славное прошлое.

Исходя из родового имени «анджикани»[659], которое им часто давали, как и по другим признакам, можно предположить, что они были осколками народа, в давние века довольно известного. Действительно, на картах XV века королевство Анджикани тянется далеко на северо-запад вдоль границ королевства Макоко[660]. Причину его упадка, по всей видимости, следует искать в продолжавшемся в течение нескольких веков падении нравов, порожденном рабством.

Но вернемся к нашему путешествию. 6 августа к 9 часам утра мы добрались до места впадения в Огове реки Пасса, которую оставляем слева. Эта речушка более узкая[661], чем Огове, почти столь же значима для навигации; ее вода прозрачная, а течение быстрое. Более же спокойная Огове становится теперь очень извилистой и окончательно избирает южное направление.

Вечером мы подошли к подножью большого порога, который полностью перекрывает реку. Итак, мы достигли Машого, где я имел счастье найти в добром здравии Балле, Амона и весь отряд. Когда я соотнес Машого с соседней деревней, чье астрономическое положение сумел определить довольно точно, расчеты показали, что этот порог должен находиться приблизительно в восьмистах пятидесяти километрах от побережья, если плыть по Огове, – путь, который мы преодолели без каких-либо происшествий за двадцать месяцев.

Людей и багаж мы смогли на время разместить в лагере, разбитом доктором Балле, но нам нельзя было долго задерживаться у Машого, последнего пункта, до которого можно доплыть на пироге. Выше по течению пороги следуют один за другим вплоть до большого водопада Пубара двадцати метров в высоту, за которым Огове, или Ребаньи, рождающаяся где-то на юго-западе страны ашикуйя[662], совершенно непригодна для навигации.

Миссия, которую правительство на меня возложило, завершилась в части, касающейся Огове. Эта река не была, как считалось, большим водным путем, позволяющим проникнуть в самое сердце Черного континента.

Но если проблема Огове была решена, если наши надежды рушились, теперь мы, по крайней мере, знали, что в нескольких днях пути на восток находится другой бассейн, реки которого несут свои воды на северо-восток, во внутренние области Африки. По словам туземцев, там встречаются огромные водные пространства. Отныне они становились нашей целью.

Нужно было, таким образом, оставить Огове, следуя по которой, мы слишком отклонились на юг, и начать новую экспедицию в абсолютно неизведанные регионы востока.

Но прежде чем продолжить наш рассказ, хотя мы еще не покинули бассейн Огове, бросим последний взгляд назад, ибо отныне исследование новых областей и новых племен примет совсем другой характер.