Вернемся непосредственно к дневнику. Свою первую запись Микеле Раджи заносит в дневник 22 марта 1918 г. При этом автор сожалеет о том, что не принялся вести дневник ранее.

В этот день Раджи отметил, что основная масса, которую произошедшая революция освободила «от цепей векового рабства», «ослепленная классовой ненавистью и подстрекаемая демагогами», ставила теперь перед собой единственными целями повсеместный «грабеж и разрушение»[233]. Автор сохранил данную повествовательную линию – разочарования и выраженного негодования – на протяжении всего дневника.

Микеле Раджи переживал за сохранность своих записей. Он прятал их в походной трости. Вести такие записи было опасно: ожидать расстрела или другой расправы можно было и без повода, а контрреволюционное содержание страниц дневника, обличающих безвластие, могло стать не просто предлогом, а серьезным обвинением его автора в контрреволюции.

К счастью, дневник уцелел. Хронологически следующие друг за другом почти ежедневные заметки изложены автором в точной, почти репортажной форме. Очевидно, именно из-за желания забыть те страдания, которые пришлось пережить семье Раджи во время Гражданской войны, никто из родственников, знающих о существовании дневника, никогда и словом не обмолвился о нем.

Здесь следует отметить, как зачастую автобиографические этюды – фрагменты дневника, подобно обрывистым кадрам выцветшей от времени кинопленки, содержат описание отдельных произошедших событий. Эти описания сопровождаются в дневнике откровенными и глубокими переживаниями. Именно благодаря подобному доверительному тону повествования, переплетению субъективного и объективного событийных планов, изобразительно-эмотивной окраске и насыщенности употребляемых эпитетов, восприятие исторических фактов со стороны читателя становится более участливым, а описанные события – почти осязаемыми.

Так, например, забегая вперед, укажем, что в дневнике Микеле Раджи отголоски убийства немецкого посла Вильгельма фон Мирбаха, произошедшего 6 июля 1918 г. в Москве, или покушение 30 августа 1918 г. Фанни Каплан на Ленина в Москве, вследствие которого в стране был объявлен беспощадный красный террор, приобретают иную валентность, отличную от безучастного изложения тех же событий в учебниках истории. Строки дневника, в которых Раджи упоминает добровольческую армию генерала Корнилова или известия о полковнике Шкуро, преисполнены надежды автора на скорое спасение. Напротив же, известие о самоубийстве генерала Каледина означает ее очередное угасание.

Микеле Раджи, в соответствии со своими душевными переживаниями, не скупится на резкие высказывания по отношению к красным — красноармейцам и к распоясавшимся крестьянам, которых он называет, без эвфемизмов, то просто неодобрительно «бандитами», «варварами», «ростовщиками», «спекулянтами» или «лжецами», а то и «животными», «сборищем негодяев», «сбродом», «саранчой», «мошенниками», «ворами», «пьяницами» и т. д. Не скрывая своего искреннего негодования и неприязни к происходящему, автор сокращает дистанцию между собой и читателем, вызывая сопереживание.