Отъезд из Веве и из Лозанны состоялся 19 июля 1822 г. на четырех крытых подводах. Первая подвода, которая «всегда оставалась во главе обоза, так как тянувшая ее лошадь, хорошо накормленная и не сильно нагруженная, шла очень быстро», везла бывшего солдата Полка швейцарской гвардии Жана-Луи Герри из Шебра в компании с аптекарем из Аванша [Avanches] Анри Берге [Henri Berguer] (1802-?), который хотел поехать в Одессу и для этого присоединился к Герри за плату в семь золотых луидоров. Вторая подвода, большего размера, управляемая виноделом Жакобом-Самуэлем Шевалле, везла его жену и шестерых детей. Третьей подводой, называемой «большая подвода» и запряженной четырьмя лошадьми, управлял кучер Жан-Луи Плантен, слуга Тардана и юноша-бондарь Май-ар [Jean Antoine Maillard] (1778–1828). На ней ехали Луи-Венсен Тардан, его четыре сына и Франсуа-Давид Нуар. Последняя подвода везла Уранию Тардан-Гранжан, трех дочерей и двух служанок, Ла Шаплон [La Chapelon] и Альбертин [Albertine]. Этой подводой управлял отец Урании Огюст Гранжан [August Grandjean]. Что же касается садовника Тарданов Анри Цвики [Henri Zwicky], то он шел весь путь пешком, следуя за обозом, который ехал не быстрее пешего хода.

Для того, чтобы проехать из Швейцарии в Одессу, существовало два пути. Один проходил через Мюнхен и Вену и затем спускался по течению Дуная до его впадения в Черное море. Второй путь огибал Карпаты с севера, затем проходил через Вену и далее шел на восток к Лембергу (Львову), Кракову и Бродам. Именно этот путь был выбран, например, перевозчиком Готфридом Жисингером из Сан-Галя [Gottfried Giesinger de Saint-Gall], который в этом же году организовал регулярное сообщение с Одессой и уведомлял своих клиентов, что его перевозки имеют прочную гарантию.

Тардан и водуазские колонисты выбрали именно этот маршрут, пройдя через «Баварию, Австрию, Моравию, австрийскую Силезию, Галицию, Буковину и, наконец, Бессарабию». Сначала они пересекли всю Швейцарию до Цюриха, потом через Сан-Галь они доехали до Мюнхена. Оттуда они направились в Австрию по направлению к Вене, затем, выйдя на «императорскую дорогу», они проехали через регион, который сейчас относится к югу Чешской Республики, через Польшу, через юго-запад Украины. Потом они проехали через города Брюн (Брно), Лемберг и Черновцы. После этого они выехали на Южную дорогу, которая повела по Бессарабии, где столицей был молдавский город Кишинев [Chisinau], и закончили свой путь 30 октября 1822 г. в Аккермане, на правом берегу Днестра.

Несколько дней этот маленький город-крепость служил для водуазских колонистов базой, где они остановились в ожидании посещения села Шабаг и вступления во владение землями, которые были для них предназначены. Таким образом, они прошли и проехали за сто дней зачастую по плохим дорогам примерно 2400 км. Это расстояние, несомненно, увеличилось за счет объездов, вызванных топографией того времени. Водуазские колонисты проделали его, с учетом перепрягания лошадей и поломок, со скоростью около тридцати километров в день.

Тардан открыл запись будущих колонистов, «людей известных своей честностью, и хороших виноделов, и кто имел достаточно средств, чтобы оплатить дорогу и обустройство на месте»[202]. Таким образом, речь ни в коем случае не шла об эмиграции нищих. Семьи Шевалле и Тестю, как и Жан-Луи Герри, профинансировали и свое путешествие, и обустройство в Шабаге. Двадцатилетний Анри Берге, как и шестнадцатилетний Франсуа-Давид Нуар, тоже оплатили свое путешествие и содержание. Они вместе с двадцативосьмилетним Цвики отличались по возрасту от остальных виноделов и основателей колонии, которые были людьми зрелого возраста, от 30 до 46 лет, и часть из которых оказались обремененными долгами.

Эту группу эмигрантов объединяли многочисленные связи: прежде всего, это были обширные семейные связи, с одной стороны, клан Тардана, с другой – виноделов Шевалле и Тестю. Затем это были связи по слугам, так как Герри, Цвики, Альбертин и Ла Шаплон служили у всех Тарданов. И наконец, профессиональные и семейные связи переплетались у всех тех, кто был первопроходцем виноградников Шабага: так, Майар, юноша-бондарь, и Мермо, работник Тестю, выполняли в этом проекте различные обязанности в зависимости от своей квалификации; Шевалле сопровождал своего зятя Герри, а Плантен закончил тем, что в 1827 г. женился на дочери Тестю. Но именно личность Тардана объединяла все эти семейные инициативы. Достаточно будет обозначить черты личности того, кто в возрасте 35 лет отвечал за организацию проекта создания колонии. Они выявились благодаря путевому дневнику Франсуа-Давида Нуара.

Прежде всего стало ясно, что семейная пара Тарданов не принадлежала к тому же слою общества, что и большая часть сопровождающих их колонистов. Помимо туалетов мадам и одежды господина, об этом свидетельствует и тот факт, что они ехали со своими слугами. У мадам это были Ла Шаплон и Альбертин, у господина это были кучер Плантен и садовник Цвики. Тесть Гранжан уважительно называл зятя «наш господин», а другие члены группы – «господин Тардан». В течение путешествия Тардан проявил темперамент руководителя, и в качестве директора экспедиции он контролировал все, начиная с обеспечения и до смены лошадей. Он брал на себя заботу по получению паспортов и по их визированию всякий раз, когда это было нужно.

Об особом положении Тардана можно было судить и по его связям и важным контактам, и по тому, как он был принят в многочисленных городах и селениях. Так, в немецкой Швейцарии у него были знакомства в Аарбурге; в Мелингене он встретил своего кузена Жана Жака Тардана [Jean Jacques Tardent] (1799–1833), жившего до этого во Франкфурте-на-Майне, а в Эрисвиле он встретился с местным пастором, который хотел бы поехать в Шабаг и у которого он жил. То же самое в Цюрихе, куда он приехал в момент закрытия гельветской Диеты (до 1848 г. – название для собраний депутатов из разных кантонов – центрального исполнительного органа Конфедерации. – Прим. пер.): несколько депутатов приветствовали его в момент выхода из здания. В австрийской столице у него уже были связи со знаменитым женевским врачом Жаном де Карро [Jean de Carro] (1770–1857), который практиковал там с середины 1790-х гг. и которому он нанес визит[203]. Далее по дороге он укреплял контакты, установленные, возможно, во время его возвращения в Веве из первой поездки. Так, в Новоселице, «большой деревне, которая благодаря тому, что в ней сливаются два ручья, разделена между тремя европейскими империями»[204], он нашел «друзей своих знакомых, с которыми он устроил праздник». Далее в Черновицах это уже был кондитер из Граубюнде и какая-то «швейцарская вдова», содержавшая постоялый двор, на котором они смогли поесть. И в Лемберге было то же самое с французским трактирщиком.

Рис. 2. Путь колонистов из Веве в Шабо в 1822 г. Карта составлена на основе Карты переселения швейцарских колонистов, находящейся в Историческом музее Веве. Сайт ассоциации «Шабаг», Лозанна: https://www.chabag.ch/index.html

Однако во время поездки выяснилось также, что он – практичный человек, способный, если это необходимо, и к ручному труду, и «работать кузнецом», ремонтируя колесо. В то же время его интерес к естественным наукам проявился очень ярко, когда в Бурштине (город в Иваново-Франковской области. – Прим. пер.) какой-то скульптор показал несколько редких камней, которые он хотел представить в Женевской Академии. О культуре Тардана можно судить и по его библиотеке в 400 томов, которую он вез с собой[205].

Еще одной чертой личности Тардана было его умение торговать. Примером может служить случай, когда он был готов приобрести в Берне швейцарские гравюры Вейбеля (Jacob Samuel Weibel, 1771–1846, художник и гравер из Берна, известный своими пейзажами. – Прим. пер.), чтобы продать их уже дороже в Одессе. В какой-то момент путешествия, «после того, как переехали большой мост через Инн», он предложил Франсуа-Давиду Нуару стать его компаньоном, чтобы организовать книжный магазин в Кишиневе.

По мнению Нуара, Тардан, жесткий в делах, в конце путешествия во время подведения счетов воспользовался его неопытностью, чтобы потребовать 330 ливров за путешествие, т. е. по тридцать три батца в день (швейцарская монета, которая использовалась до середины XIX в., 10 батцев равнялось примерно 1 франку. – Прим. пер.).

Нуар считал, что «все колонисты, которые видели, как ко мне относились, и все, что я делал, и все, что я принес в жертву ему, были уверены, что я не стоил двенадцати батцев в день. В действительности он стал рассчитываться со мной только в момент моего отъезда, и я уже не мог ему возражать»[206].

В глазах юного Франсуа-Давида Тардан казался также манипулятором и хитрым тактиком, особенно когда тот хотел сохранить Нуара для работы воспитателем у своих детей и для будущей колонии. Во время приема колонистов у губернатора Инзова, он представил Нуара, вопреки его желанию, как воспитателя в колонии, а затем делал все, чтобы затруднить ему получение визы для поездки в Одессу, надеясь, таким образом заставить его остаться.

И наконец, Тардан был общественным человеком. Об этом свидетельствует[207] как его участие начиная с 1819 г. в работе водуазского Общества естественной истории, так и его членство начиная с 1829 г. в «Обществе земледелия» Одессы, основанном в том же году.

Это свойство Тардана проявилось и в его возможной принадлежности к франк-масонству, с которым он поддерживал связи. Во время его короткого пребывания в Кишиневе в 1821 г. он часто бывал в ложе № 25 Овидий, только что открытой 17 сентября 1821 г. и руководимой генералом Павлом Пущиным (1785–1865). Она была филиалом ложи Астрея из Санкт-Петербурга (18151822), но ее существование было кратким по причине запрета франк-масонства в 1822 г. Александром I. В Кишиневе среди членов ложи Тардан встретил Александра Сергеевича Пушкина. В сентябре 1820 г. Пушкин был отправлен в ссылку из Санкт-Петербурга за свои идеи, связанные с реформами общества. В Кишиневе он был направлен в канцелярию генерала Инзова. 21 декабря 1821 г. Пушкин приехал в Шабаг вместе с Тарданом и в компании Ивана Петровича Липранди (1790–1880), офицера русской Секретной экспедиции и своего друга, с которым он встречался ежедневно. В августе 1823 г. Пушкин уехал в Одессу, которую он должен был оставить уже в августе следующего года.

Первые годы колонии, конечно, не были легкими. До 1831 г., выборов первого коммунального совета, Тардан был единственным вдохновителем и руководителем, берущим на себя полную инициативу. Он вел дела с русскими властям. Так, ему удалось получить новые права для колонистов, например, право рыбной ловли. Выступая от имени колонии, Тардан связывался с новыми потенциальными колонистами, чтобы убедить их приехать в Шабаг. Все новые предложения, исходящие от него, были так или иначе связаны с проявлением его личности[208].

Зима 1822 г. ожидалась тяжелой, несмотря на то, что наместник приказал горожанам соседнего городка Аккермана (сегодня Белгород-Днестровский) дать приют колонистам. В письме к своему кузену, датируемому началом 1823 г., Жан-Луи Плантен подчеркивал, что они были «очень хорошо приняты» и что им «предоставили очень хорошее жилье»[209]. Однако призыв к Божественному Провидению был необходим перед лицом возможных трудностей. Поэтому колонист Герри предложил на собрании 28 февраля 1823 г. молитву, которая была одобрена. Ее решили читать перед началом каждого собрания колонистов. Эта молитва звучит так: «Господи, Творче неба и земли, да пребудет помощь твоя с нами! Собравшись для управления нашим общим имуществом, молим тя, пошли нам, Господи, свое благословление и Святаго Духа, чтобы все наши решения и действия были во славу Твоего Великого Имени и на пользу нашей общины. Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Аминь».

3 февраля 1823 г. Тардан отправил в Веве свое первое письмо, в котором он написал о смерти от изнурительного путешествия шести лошадей вскоре после приезда колонистов. Однако азарт первопроходцев не уменьшился, и начав с 23 марта его старший сын Марк пятнадцати лет и Анри Цвики двадцати восьми лет засадили 54 гектара виноградника, что заняло у них два месяца. Другие колонисты сделали то же самое. Осенью 1823 г. урожай оказался хорошим, но не обошлось без прискорбного факта краж и хищений со стороны части местного населения.

Рис. 3. Вид на виноградники Шабо и лиман. Рисунок Поля Марго. Сайт ассоциации «Шабаг», Лозанна: https://www.chabag.ch.

На следующий год в письме, датированном 12 ноября 1824 г. и адресованном одному из сограждан в Лозанне, всего через два года после приезда колонистов, Тардан описывает их положение в эйфорической манере: «Небольшая территория, которую мы получили от Его Императорского Величества, имеет более тридцати шести тысяч водуазских лоз. Она расположена очень хорошо между лиманом (заливом), образованным Днестром, и Черным морем. У нас есть, как и в нашей стране, озеро, скалы, виноградники, парки и сады, засаженные прекрасными фруктовыми деревьями, что является редкостью в этой части Европы. В прошлом году мы посадили 80000 черенков винограда, и каждый год их число будет увеличиваться… Я могу сравнить наше вино красное и белое с винами из Бордо и Грава (виноградники вокруг города Бордо, где выращиваются знаменитые французские вина. – Прим. пер.). Оно превосходит наши вина из Ля Кот и из Лаво»[210] (регионы катона Во, славящиеся своими винами. – Прим. пер.).

Осенью 1823 г. во время сбора винограда удалось пригласить в Шабаг графа Михаила Воронцова (1782–1856), который был назначен 7 мая 1823 г. генерал-губернатором Новороссии. Он проявил интерес к колонии[211]. Видимо, именно в этот момент, благодаря успехам колонистов, Воронцов назначил Тардана генеральным инспектором виноградников Аккермана, которые были в сильном запустении. Воронцов наградил его резиденцией в городе на берегу лимана. Тардан использовал свое положение, чтобы помочь некоторым согражданам получить работу. Получив хорошие новости, начали приезжать новые эмигранты из Во. В 1823 г. приехали Жан-Пьер Мейо [Jean-Pierre Meillaud] из Блонэ [Blonay], его жена и семь детей. В 1825 г. прибыла семья Тестю из Шебра, затем семья часовщика Угенин [Huguenin] из Ля Шо-де-Фона [La Chaux-de-Fonds]; в 1826 г. – семьи Бессон [Besson], Доньи [Dongny], Гандер [Gander], Киенер [Kiener], Ашелер [Hacheler], Мишу [Michoud] и аптекарь Бо [Baud].

Около десятка новый семей пустили там корни. Многие же вымерли, так как смертность была значительной из-за чумы, принесенной русской армией во время ее возвращения с войны 18281829 гг. против турок. В худшие времена оставалось «не более трех мужчин, способных хоронить мертвых». Дети-сироты возвращались в Швейцарию за свой счет! В 1831 г. половина колонии состояла из вдов и сирот, а другая половина – из опекунов. Эпидемии сибирской язвы, холеры, нашествия саранчи и частые кражи урожая наносили большой урон и досаждали водуазским колонистам настолько, что они согласились на увеличение своей колонии за счет поселения на этих землях немцев из соседних немецких колоний.

Именно в этой ситуации в 1836 г. Луи-Венсена, которому было только 49 лет, настигла преждевременная смерть. И хотя он был наполовину разорен и изнурен трудностями, он оставался уверенным в будущем успехе своего предприятия. Тардан был похоронен в скромной могиле.

Урания пережила мужа и дожила до 1852 г. Отказываясь от предложений вторичного замужества, она осталась верна его памяти и была затем похоронена рядом со своим мужем, которого она поддерживала в его делах. Она воспитывала их десять детей, семь из которых родились в Веве, а трое – в Шабаге. Колонисты ее прозвали «королева Берта колонии» (исторический персонаж Х в., жена короля Бургундии, которая прославилась в кантоне Во своими добрыми делами. – Прим. пер). Тардан занимал позицию «короля» не столько благодаря своему авторитету, сколько благодаря своим способностям создать водуазскую колонию, уникальную в своем роде. Благодаря своей личности и многочисленным связям, которые он умел устанавливать и поддерживать, он обеспечил успех этому предприятию.

Рис. 4. Одесса. Гравюра 1840-х годов художника Buckley. Интернет: brosh-ka. blogspot.com/2010/10/xix.html?m=0

Возможно, что это предприятие было утопическим в той форме, в которой оно существовало в голове Тардана. Доказательством этого служит первоначальное желание Тардана дать колонии названии Гельвецианополис. Но ему так и не удалось изменить название Шабаг. Неизвестно, вдохновляли ли Тардана русская колонизация Крыма при Екатерине II, когда в этом духе называли и переименовывали города (Севастополь, Симферополь), или же только город на другом берегу залива Днестра, который в это время тоже был переименован в Овидиополь в честь поэта Овидия. Название Гельвецианополис хорошо подходило, так как порывало с татарским топонимом Шабо, указывая на новое основание данного поселения. Или же, может быть, Тардан, который много читал, был знаком с первыми мыслителями социалистами-утопистами, среди которых был и Робер Оуэн (1771–1858), который навестил Песталоцци в Ивердоне в 1818 г.

Или, может быть, у Тардана был «Кристианополис» лютеранского пастора Иогана Валентина Андреа [Johann Valentin Andreae] (1586–1654), опубликованный в 1616 г.? (Одно из трех основополагающих произведений розенкрейцерства. – Прим. пер.) В этом произведении, которое повлияло на социалистов начала XIX в., автор описал город, в котором не было частных владений. Он был построен по принципам геометрии и функциональности, и в нем работа и наука были тесно связаны. Однако подобное влияние никак не прослеживается ни в организации колонии Шабаг, ни в ее уставе. Религиозное же направление этого проекта было ограничено в уставе только тем, что каждый член колонии должен был иметь псалтирь и катехизис для детей. Даже девиз колонии «молиться и работать» [ora et labora] был гораздо больше связан с девизом Собратства виноделов из Веве, чем с уставом монахов-бенедектинцев (последователи учения св. Бенуа – основателя монашества в Европе. – Прим. пер.). Но несомненно, надо было иметь большую надежду на лучший мир, чтобы покинуть Веве или Лаво и чтобы основать водуазскую колонию с неопределенной судьбой в Бессарабии на окраине Новороссии.