Согласно основной принятой на сегодняшний день научной концепции, северокавказские аланы являлись носителями северо-восточной подгруппы иранского языка. Ираноязычность алан – принятая большинством исследователей гипотеза, восходящая к трудам В. Ф. Миллера, В. И. Абаева, Ю. Немета, Л. Згусты. Сведения об аланском языке скупы, но представляются достоверными. Это, прежде всего, имена аланских царей и военачальников, упоминаемые в письменных источниках, написанных на греческом, латинском, армянском, арабском, китайском и других языках (наиболее полный на сегодняшний день компендиум письменных сведений об аланах собран каталонским исследователем А. Алеманем и издан на русском языке в 2003 г., см.: (Алемань, 2003)), среди которых значительное количество, если не большинство – иранские.

Само название этого народа – аланы – восходит к древнеиранскому прилагательному *aгуа- (арийский), что в настоящий момент является доминирующей этимологией (Камболов, 2006. С. 154). Интересно отметить, что в самоназвании алан имеется отсылка к общности происхождения, являющейся важной составляющей самосознания этнической группы.

Ситуация с изучением аланского языка затрудняется отсутствием письменных памятников, оставленных аланами, за некоторыми исключениями. Главным и наиболее часто рассматривающимся стала знаменитая Зеленчукская надпись, анализ которой осложняется тем, что сама надпись утрачена, а все попытки ее расшифровки и интерпретации проводятся на основе прорисовок, сделанных Д. М. Струковым в конце 1880-х гг. и опубликованных с переводом В. Ф. Миллером в 1890 г. Данный перевод несколько раз корректировался В. И. Абаевым и другими исследователями, в настоящий момент считается наиболее адекватной версия, предложенная в конце 1980-х гг. американским лингвистом Л. Згустой, согласно которой в двадцати одной строке надписи содержится следующая эпитафия:

1. I(ησου)ς 2. Χ(ριστό)ς 3. ό άγι(ος) 4. Ν(ι)κόλα 5. ος 6. Σαχη 7. ρη φου ρτ 8. Χοβς Η 9. στορη φ 10. ουρτ 11. Πακα 12. θαρ Πα 13. καθα(ρ)η 14. φουρτ 15. Ανπα 16. λαν Α(ν)πα 17. λανη φ 18. ουρτ 19. Λακα 20. νη τζηρ 21. θε. Ό Θ(εό)ς [ν](ικα).

Надпись начинается с призыва к Иисусу Христу и Св. Николаю на фоне изображения креста, а заканчивается литургической формулой надежды на победу Бога над смертью. Эта сакральная часть написана на греческом языке, сугубо христианская, без всяких признаков синкретизма с язычеством. Основная часть надписи переводится с осетинского языка:

«Saxiry furt Xovs. Ystury furt Bæqætar. Bæqætary furt Æmbalan. Æmbalany furt Læg: ani cyrtæ» – «Сахира сын Ховс, Устура сын Бакатар, Бакатара сын Амбалан, Амба-лана сын Лаг: их памятник».

Палеографические особенности надписи позволили датировать ее XI или XII в. Видимо, позволительно более склониться ко второй дате, не исключая и более поздней – XIII в. (Туаллагов, 2015. С. 99, 131).

Неудивительно, что появление подобного письменного памятника, уникального на Северном Кавказе, вызывает желание включить его в картину этногенетической истории других народов. Уже с 1960-х гг. были предложены альтернативные версии прочтения знаменитой надписи на основе кабардинского (А. Ж. Кафоев), тюркского (карачаево-балкарского) (М. Кудаев, И. М. Мизиев, Ш. Ф. Фаттахов), нахского (чечено-ингушского) (Я. С. Вагапов, Х. А. Хизриев) и абазинского (Т. А. Муртазов) языков, которые нельзя признать научными. Подробное изложение полемики по вопросу о языковой принадлежности Зеленчукской надписи приводится А. А. Туаллаговым в его недавней монографии (2015).

Помимо Зеленчукской надписи, имеется два ярких свидетельства ираноязычия средневековых алан, одно из которых сохранилось на полях двух списков рукописи «Теогонии» византийского писателя середины XII в. Иоанна Цеца, обнаруженных и последовательно опубликованных в 1930 и 1953 гг. Д. Моравчиком и Г. Хунгером. Наиболее полная публикация данного фрагмента рукописи с комментариями была сделана двадцать лет назад С. М. Переваловым (1998). Византийский автор приводит «варварские» фразы приветствий на семи языках: «скифском» (под которым фигурирует команский/половецкий), «персидском» (в котором узнается турецко-сельджукский), латинском, аланском, арабском, русском и еврейском. Иоанн Цец, по-видимому, прекрасно знал аланский язык и привел несколько приветственных фраз с их переводом по-гречески, записанным также греческими буквами (ниже в квадратных скобках дается транскрипция этих фраз латиницей):

К аланам обращаюсь на их языке:

«Добрый день, господин мой, архонтисса, откуда ты?»

[Tapankhas mesfili khsina korthi kanda] и так далее.

Если же аланка имеет любовником (святого) отца, услышишь такое:

«Не стыдно тебе, госпожа моя? Ведь с тобой имеет связь твой отец?»

[Το farnetz kintzi mesfili kaitzfua saunge].

Язык этих фраз без сомнения представляет собой архаичный вариант осетинского языка. Согласно мнению Т. Т. Камболова (Камболов, 2006. С. 198–199), обе фразы целиком можно сопоставить с современными осетинскими аналогами:

Первой соответствует современное осетинское (дигорское):

Dæ bon xwarz, me’fšijni ’xšinæ. Kurdigæj dæ?

«Добрый день, хозяйка (супруга) моего господина. Откуда ты?»

Второй фразе соответствует осетинское:

F(s)arm neči(j) kinźi æfšini, kæči fæwwa sawgini.

«Нет стыда (у) госпожи-невестки, которая бывает священникова (отдается священнику)»

Наконец, ярчайшим памятником аланского языка является так называемый Ясский словник 1422 г., открытый в области венгерских ясов – переселившихся в местность Альфельда около 1239 г. 10 тыс. северокавказских алан. Здесь был обнаружен документ XV в., на котором зафиксировано 40 ясских (аланских) слов с латинским или венгерским переводом, которые были опубликованы венгерским востоковедом Ю. Неметом в 1958 г. Все эти слова относятся к иранскому языку и весьма близки современному дигорскому диалекту осетинского языка. Любопытно, что аланы/ясы переселились в Венгрию вместе с половцами/кунами, тюркская речь которых также была письменно зафиксирована в Codex Cumanicus 1880 г. Выход недавней монографии В. А. Кузнецова (Кузнецов, 2015) избавляет меня от необходимости пересказывать эти сюжеты, подробно разобранные в этой небольшой, но чрезвычайно полезной книге.

Сторонники тюркоязычия алан часто приводят фразу историка иранского происхождения Аль-Бируни (973–1050 гг.), упомянувшего в предисловии к написанному по-арабски труду «Описание границ мест для определения расстояния между поселениями» племя аланов и асов, населявших бывшую «землю печенегов» между Хорезмом и Гурганом и переселившихся вместе с печенегами на восточный берег Каспийского моря, язык которых представлял «смесь хорезмийского и печенежского». Согласно комментарию А. Алеманя, эта информация предполагает иранский язык (хорошо знакомый хорезмийцу Бируни) с сильным тюркским влиянием (Алемань, 2003. С. 333). Логично предположить, что за этим сообщением скрывается процесс перехода некоторой части аланского населения на тюркский язык в достаточно поздний период – X–XI вв., – что вполне укладывается в наши представления о многокомпонентности карачаево-балкарского этноса, в сложении которого приняли участие аланские племена. Однако не имеется никаких достоверных сведений о том, что аланы (а до них сарматы, скифы и другие древние народы в Предкавказье) изначально говорили по-тюркски, как это утверждается некоторыми адептами поголовного тюркоязычия скифосармато-аланского населения.

В цитируемой выше монографии В. А. Кузнецов подметил важное сообщение арабского историка XIII в. Ибн ал-Асира, описывавшего взаимоотношения татаромонголов с половцами накануне разгрома последних в 1222 г. Тогда, стремясь разделить союзное войско половцев и алан, татары послали к кипчакам вестников, взывая к тюркско-монгольскому братству и предлагая им часть добычи в обмен на отступничество: «Мы с вами – одного рода, эти же аланы вам не родня, даже по религии они являются христианами, а вы другой веры» (Алемань, 2003. С. 337; Кузнецов, 2015. С. 18). Таким образом, отличие тюркоязычных кипчаков от ираноязычных алан первой четверти XIII в. было очевидно для современника драматических событий на Кавказе.

К сожалению, критика ираноязычия алан и попытки реконструировать аланский язык на основе тюркского (карачаево-балкарского) или нахского (прежде всего, ингушского) в последние годы захватила полки книжных магазинов и просторы Интернета. Появилось такое количество разнообразных интерпретаций немногочисленных аланских слов (прежде всего, личных имен, упоминаемых скупыми данными письменных источников), что охватить их в этой небольшой публикации просто не представляется возможным. К тому же автор, не будучи лингвистом по образованию, и не ставит перед собой такой цели. Стоит лишь сказать, что с научной точки зрения эти попытки «навязать» аланам тюркский или нахский язык состоятельными признать нельзя. Подробнее о ненаучности подобных изысканий можно прочесть в книге М. С. Гаджиева, В. А. Кузнецова и И. М. Чеченова «История в зеркале паранауки» (М., 2006), они весьма основательно разобраны в фундаментальном труде В. А. Шнирельмана «Быть аланами» (М., 2006).

Появление мифотворческих версий с реконструкцией аланского языка происходит по единому сценарию, невзирая на то, с каких языковых позиций выступают авторы интерпретаций. «Методика» подобных лингвистических штудий широко известна, ее используют на всем пространстве Восточной Европы, в самых разных странах для «исправления» истории очень разных народов. Швейцарский лингвист П. Серио окрестил это явление «Новой парадигмой» и посвятил ее разбору обширную статью в журнале «Политическая лингвистика» (Серио, 2012). Он находит общие черты во всех фантастических теориях расшифровки древних наречий с помощью современных языков. Все начинается с обращения к некогда великой цивилизации предков, которая была обширной и могущественной. Археологические следы этого народа находятся повсюду, как и лингвистические элементы его наречия – во всех языках Европы. При этом родной язык исследователя-националиста настолько особенный, что позволяет без труда расшифровать тот исконный, или изначальный, язык, т. к. именно родной язык исследователя, в отличие от соседних языков, сохранил почти в неизменном виде исконный. Официальная «академическая» наука, разумеется, скрывает от публики это знание, искажает его, чтобы стереть из памяти потомков былую славу изучаемого народа.

В большинстве случаев адепты «Новой парадигмы» занимаются неисторичной «этимологией», осмысляя разбираемые остатки древнего языка исходя из простого созвучия с современными языками. Отрицается всякое генетическое родство между языками (это связано с желанием не иметь общего с соседями предка). В рассматриваемой теории сходство между двумя языками может быть объяснено только контактами (заимствованиями), захватами (насилием, подчинением, рабством) или субстратом (доказательством предшествования заселения территории). Одновременно доказывается собственная древность инновациониста: его язык обязательно исконный.

С этой точки зрения есть очевидные проблемы и с прямолинейной интерпретацией ираноязычия алан как следствия их генетической преемственности с сарматами и скифами, в ходе которой на основе языка выстраивается единая линия осетинского этногенеза: скифы – сарматы – аланы – осетины. Примеров подобных этногенетических мифов также достаточно, их разбору посвящены упоминаемые мною выше книги В. А. Шнирельмана и ряда других авторов. Неоднозначность и сложность этногенеза осетин, как и любого другого народа, его многокомпонентность, значительный вклад кавказского субстрата в происхождение осетинского народа игнорируются адептами данного направления, в представлении которых и скифы, и сарматы, и аланы говорили на одном общем языке и имели общий облик.

Вокруг языка европейских скифов, следы которого также прослеживаются в основном лишь в ряде имен скифских вождей, сохранившихся в скупых свидетельствах античных авторов или на редких обнаруженных археологами надписях, в настоящий момент идет научная полемика среди историков и лингвистов (работы А. И. Иванчика, С. В. Кулланды, С. Р. Тохтасьева и др.). Невзирая на детали этой полемики, ее авторы сходятся в одном: скифский язык относится к иранским языкам (восточно-иранский по С. Р. Тохтасьеву, юго-восточный иранский по С. В. Кулланде), но не имеет прямой связи с другими иранскими языками юга Восточной Европы – сарматским, аланским и осетинским, – которые, в свою очередь, представляются весьма близкими. Присутствие в осетинском языке некоторого количества слов, восходящих к скифскому, которое Т. Т. Камболов объясняет преемственностью алано-осетинского языка со скифским через сарматский (Камболов, 2006. С. 46–142), трактуется С. В. Кулландой как заимствования в процессе наложения аланского (сарматского? сармато-аланского?) языка на скифский языковой субстрат (Кулланда, 2013. С. 124, 129).

До недавнего времени считалось, что у аланов отсутствовала собственная письменность, а немногочисленные записи на аланском языке были сделаны греческими или латинскими буквами. Между тем на юге раннесредневековой Восточной Европы имеется ряд интереснейших письменных памятников – рунические надписи, процарапанные на каменной и кирпичной кладке крепостей на Северном Кавказе и Среднем Дону, а также в редких случаях на керамической и металлической посуде и других археологических находках. Анализу этого обширного корпуса средневековой письменности посвящено множество работ, однако до сих пор убедительной расшифровки их представлено не было (Щербак, 2001. С. 24). Наиболее популярный перевод рунических знаков, сделанный на основе карачаево-балкарского языка М. А. Хабичевым и С. Я. Байчоровым (1989), критикуется ведущими специалистами в области изучения тюркской рунологии. Об этом свидетельствуют материалы международного симпозиума «Маргинальные формы древнетюркского письма: Неклассические древнетюркские рунические надписи в центре Евразии и их дешифровка», прошедшего в Берлине 22–26 ноября 2012 г.

В последние годы появилась имеющая налет сенсационности попытка перевода восточноевропейского рунического письма, сделанная О. А. Мудраком и подробно опубликованная в одном из выпусков «Хазарского альманаха» (Мудрак, 2017). В ней автор прочитывает многочисленные надписи на каменных и кирпичных блоках стен городищ, керамике, металлических сосудах, предметах быта с осетинского (дигорского) и, реже, чеченоингушского языка.

Специалистами в области дешифровки рунической письменности данная версия принята не была. В том же выпуске «Хазарского альманаха» в статьях И. И. Пей-роса и В. В. Тишина опубликована критика сделанных О. А. Мудраком интерпретаций. В частности, В. В. Тишин справедливо отмечает, что сам подход автора сенсационного перевода, заключающийся в объединении всех руноподобных надписей Восточной Европы в нечто единое и цельное, без учета географии и условий обнаружения находок, должен вызывать настороженное отношение. О. А. Мудрак легко прочитывает надписи, происходящие с архитектурных деталей и предметов, найденных на широкой территории от Перми до Дуная и от Средней Волги до верховьев Кубани. Между тем следует согласиться с мнением критиков ирано- и нахоязычной интерпретации письменных рунических памятников Восточной Европы, что обоснованный разбор данной концепции должен поступить со стороны лингвистов-иранистов, чего пока что сделано не было. Пока же, вероятно, не нужно торопиться с принятием переводов восточноевропейской рунической письменности, сделанных О. А. Мудраком. Очевидно, что эта многочисленная группа эпиграфических памятников так и не поддается убедительной расшифровке на настоящий момент. Однако выход недавней монографии венгерского исследователя рунической письменности Габора Хошсу (Hosszú, 2013) демонстрирует сложный характер этого письма, которое может включать в себя разноязычные компоненты, в том числе и иранского происхождения.

Все вышесказанное указывает на многокомпонентность аланского языка, который, будучи иранским по происхождению, испытывал влияние окружающих массивов тюркоязычного и нахоязычного населения. Это отразилось на сложном составе современного осетинского языка. Так, Т. Т. Камболов приводит уточненные данные по количеству языковых изоглосс в осетинском языке, дающих представление о степени влияния на него кавказского субстрата и тюркского окружения: 1600 осетино-картвельских, 200 осетино-сванских, 240 осетино-менгрело-чанских, 750 осетино-абхазо-адыгских, более 900 осетино-дагестанских, около 760 осетино-нахских, около 1200 осетино-тюркских (Камболов, 2006. С. 250–278).

Могла ли часть алан говорить не на иранском, а на тюркском или нахском языке? Вполне вероятно, что могла и даже, скорее всего, говорила. Представляется вероятным, что изначально некоторое количество автохтонного кавказского населения, включенного в аланское племенное объединение, могло сохранять свои местные языки. А впоследствии другая его часть, находясь в тюркоязычном окружении, могла перенять тюркскую речь. Последнее обстоятельство, скорее всего, и зафиксировано арабскими письменными источниками X–XIV вв. (Ал-Бируни, Ибн-Батутта, Абу’л-Фида), отметившими постепенную ассимиляцию алан-асов, утрачивавших свое иранское наречие и переходивших на тюркский язык, что, очевидно, является важнейшим этапом формирования новой балкаро-карачаевской идентичности (Камболов, 2006. С. 161). Отсюда вовсе не вытекает изначальное тюркоязычие алан или их исключительное нахоязычие. Язык, являясь важнейшим элементом этнической идентичности, далеко не всегда выступает ее определяющим компонентом. А переход с одного языка на другой неоднократно наблюдался у разных народов. Для рассматриваемой нами эпохи достаточно вспомнить пример тюркоязычных булгар, полностью растворившихся в славянском окружении, но давших свое наименование болгарскому народу. Противоположную тенденцию демонстрирует мультиэтничное население современной Венгрии, сохранившее свое антропологическое и генетическое разнообразие, но утратившее прежние языки и перешедшее на угорскую речь в ходе мадьярского завоевания.

Подытоживая, хочется отметить бесперспективность попыток найти единственное решение вопроса об аланском этногенезе на основе лишь одних лингвистических данных, будь то иранские, тюркские или кавказские языки. При этом на сегодняшний день наиболее убедительным является обоснование ираноязычия алан при учете сложности и многокомпонентности этого этноса, вобравшего в себя представителей разных народов.