В заключение следует отметить, что проблема возникновения аланской археологической культуры, а вместе с ней и проблема этногенеза некоторых народов Северного Кавказа – осетин, карачаевцев, балкарцев, ингушей, чеченцев – на сегодняшний день не является решенной ни археологическими, ни антропологическими, ни палеогенетическими методами. Так, например, начиная с середины 1960-х гг. процесс этногенеза осетин сводился к взаимодействию двух основных компонентов – «субстратного» северокавказского и «пришлого» скифосармато-аланского. Эта точка зрения доминирует и сегодня, что показал прошедший во Владикавказе в 2013 г. Международный научный конгресс «Этногенез и этническая история осетин» (Кузнецов, 2013), хотя голоса сторонников «чистой» этнической линии преемственности ираноязычных народов в лице скифов, сарматов и алан к осетинам не умолкают и ныне (Гаглойти, 2014).
По-прежнему наилучшим образом прослеживается преемственность современных осетин со средневековыми аланами по данным языка. Неслучайно именно лингвистическому вопросу в проблеме «аланского наследия» уделяется столь пристальное внимание адептов «фольк-хистори», не устающих отрицать общепринятые взгляды лингвистов на алан как носителей северовосточной ветви иранского языка. С другой стороны, взгляд на осетин как на прямых потомков скифов, сарматов и алан исключительно по языковой их близости также не выдерживает критики. Очевидна сложная история развития аланского языка, вобравшего в себя многие иноязычные компоненты; не исключен переход на аланский язык представителей местных кавказских племен на раннем этапе истории алан, равно как и трансформация некоторой части алан из ираноязычных в тюркоязычные на рубеже I и II тыс. н. э.
Антропологические исследования не позволяют провести прямую линию преемственности между долихокранными носителями аланской археологической культуры и современными представителями кавкасионского и понтийского облика, характерного для большинства населения Центрального Предкавказья. Это наблюдение в равной степени относится как к осетинам, так и к карачаево-балкарцам, ингушам и чеченцам.
Не меньшие сложности поджидают археологов, занимающихся выделением аланской археологической культуры. Как и сто лет назад, в это понятие лучше всего вписываются многочисленные катакомбные могильники, погребенные в которых обычно рассматриваются в качестве аланского населения, тогда как этническая интерпретация населения, хоронившего в других погребальных сооружениях (ямах, каменных ящиках, гробницах и склепах, скальных могильниках и пр.), вызывает постоянные дискуссии. Не всеми археологами признается катакомбное сооружение в качестве этнического маркера алан. А сама традиция устройства катакомб прерывается в послемонгольское время с уходом аланского населения с равнинных территорий в горы, где их потомки становятся археологически неотличимыми от местного населения, поскольку они используют другие формы погребальных сооружений, известных с эпохи бронзы.
Таким образом, рассмотренные в самом общем виде данные лингвистики, антропологии, археологии говорят в пользу сложного характера формирования аланского этноса на Северном Кавказе. Ираноязычные племена алан наложились здесь на мощный автохтонный пласт населения, восходящего, скорее всего, к кобанской археологической культуре, но уже претерпевшего определенные культурные изменения к рубежу эр за счет влияния степных культур сарматского круга. По мнению В. Ю. Малашева, именно среднесарматская культура в сочетании с местными кавказскими сарматизированными общностями, оставившими памятники типа «Чегем-Манаскент», является тем этнокультурным котлом, из недр которого ко II в. н. э. выходят аланские племена (Малашев, 2016. С. 60–61). Они объединяются под общей идеей иранского происхождения, что закреплено в самоназвании «аланы» от иран. *aгуа- (арийский), общими религиозными представлениями о потустороннем мире, переход в который должен быть осуществлен через захоронение покойных в катакомбном сооружении, рядом других посмертных культов (почитание огня, лошади и собаки), которые отражаются в их погребальном обряде. Эти племена устраивают обширные укрепленные поселения, на которых процветают сельское хозяйство и ремесло, они совершают вооруженные набеги на соседние области и государства, попадая в поле зрения латинских, византийских, армянских, грузинских историков, а богатая добыча оседает в виде погребальных даров в их катакомбных могилах.
Представляется очевидным, что этот первичный конгломерат племен был достаточно пестрым в этническом плане и включал в себя представителей разных народов. Об этом прямо говорит нам уже упоминавшийся выше римский очевидец событий, связанных с крушением аланского племенного союза в конце IV в. н. э. в результате гуннского нашествия, – Аммиан Марцеллин: «Разделенные таким образом по обеим частям света, аланы (нет надобности перечислять теперь их разные племена), живя на далеком расстоянии одни от других, как номады, перекочевывают на огромные пространства: однако с течением времени они приняли одно имя и теперь все вообще называются аланами за свои обычаи и дикий образ жизни и одинаковое вооружение» (Аммиан Марцеллин, 2000. Книга XXXI, 2, 17). Это племенное разнообразие, по-видимому, отражается в их генетическом портрете, первые черты которого стали проступать в самое последнее время благодаря сотрудничеству археологов с палеогенетиками. Оно, очевидно, имеет место и в более позднее время – мы можем наблюдать его в перечислении аланских племен в «Армянской географии» VII в. и видеть отражение этого разнообразия в археологических памятниках на территории Северного Кавказа.
На фоне этих сведений письменных источников и археологии вполне обоснованными выглядят результаты исследования ДНК носителей аланской культуры, в особенности Y-хромосомы как основного индикатора патрилокальных наследственных особенностей алан. Здесь из 12 образцов, полученных к настоящему моменту, четыре относятся к гаплогруппе R 1, причем три из них – к гаплогруппе R 1a1a1b2a2 и ее субкладам. Скорее всего, эта гаплогруппа отражает «иранский» след аланского этногенеза, поскольку она прекрасно соотносится с данными о среднесарматском населении Нижнего Дона и более древними образцами скифской и срубной культур. Однако половина полученных образцов может быть соотнесена с местным кавказским населением – носителями гаплогрупп G2, J2 и J1, которые восходят к палеолитическому населению кавказского и, шире, ближневосточного региона (Balanovsky et al., 2011. P. 2915; Балановский, 2015. С. 100–104).
Следует все же иметь в виду, что проведенные ДНКанализы пока что единичны, и в будущем можно ожидать серьезного уточнения как данных палеогенетики, так и сведений о генетическом портрете современного северокавказского населения. Именно поэтому все попытки связать напрямую носителей тех или иных гаплогрупп с аланами и найти их соответствие среди современных представителей кавказских народов выглядят по меньшей мере наивными. В настоящий момент у нас есть совпадения по основным линиям Y-хромосомы проанализированных образцов аланского ДНК со всеми основными участниками ДНК-проектов на сайте Family Tree DNA: G2a1 лучше всего соотносится с осетинским населением, R 1a1a и Q-L330 – с карачаево-балкарским, J2a с ингушским, а J1 и Q-Y 4000 – с чеченским. Однако нужно понимать, что эти линии наследственности возникли тысячелетия назад – в эпоху камня и бронзы – и к ним относится огромное количество людей, проживающих на широких просторах Евразии и относящихся к самым разным национальностям. Вероятно, с количественным накоплением информации о древнем и современном ДНК и при более глубоком анализе образцов палеогенома удастся построить генеалогические линии и выявить прямых потомков носителей аланской археологической культуры. Скорее всего, таких окажется единицы – ведь каждый кавказский народ, пройдя неоднократно через «бутылочное горлышко» катастрофических перемен, неумолимо терял бо́льшую часть своего генофонда, и носители современных маркеров ДНК являются потомками немногочисленного, многократно просеянного через суровое сито истории населения. Населения, которое смогло все же, несмотря на все катастрофы, сохранить память о своих предках, свой язык и культуру, свое этническое самосознание.
Поэтому главное, как нам кажется, – проявлять в этом вопросе осторожность и не пытаться найти простое и быстрое решение проблемы «аланского наследия». Это наследие многогранно, оно отражено в языке, обычаях, мифах и легендах, материальной культуре всех народов Центрального Кавказа – осетин, балкарцев и карачаевцев, ингушей и чеченцев. На вопрос: «Кто же прямые наследники средневековых алан?», по нашему глубокому убеждению, следует отвечать: «Все наследники, в той или иной степени». Степень этого наследия будет еще очень долго выясняться и уточняться в будущих научных исследованиях. В наши дни следует подумать о том, чтобы превратить «аланское наследие» в объединительную идею, на основе которой народы Северного Кавказа могли бы создавать новую общую идентичность вместо бесконечного выяснения, кто занимает самое старшее и почетное место в «этнической иерархии». Для этого, как нам кажется, есть все необходимые основания.