Общий взгляд на историю научного изучения Тувы показывает, что если сначала, в XVIII, XIX, а также в начале XX в. тувинцев и их культуру изучали исследователи, приезжавшие из научных центров России (из Москвы, Санкт-Петербурга и других городов), а также из зарубежья, постепенно, с середины XX в. научным центром тувиноведения стала сама республика, научные центры, которые находятся на ее территории, где работает значительное число представителей коренного этноса. Здесь функционируют научно-исследовательские институты, университет, научные центры, которые разрабатывают и реализуют научные программы, осуществляют научно-исследовательские экспедиции, в регионе издается значительное число научных трудов, посвященных истории, культуре тувинцев.

Этот процесс изменения самого тувиноведения, его акцентов и исследовательских позиций, на мой взгляд, незаслуженно до сих пор обходился вниманием. Тем не менее он представляет собой интереснейшее поле исследования.

Первая периодизация развития тувиноведения была предложена С.И. Вайнштейном в 1960-е гг.: 1) от XVII в. до 80-х гг. XIX в.; 2) с конца XIX в. до образования ТНР в 1921 г.; 3) годы существования ТНР (1921–1944 гг.); 4) с 1944 г. и весь советский этап (Вайнштейн, 1968).

Периодизации последующих авторов в основном опираются на данную схему и развивают ее. В целом на сегодня выделяются пять этапов: 1) от XVII в. до конца XIX в.; 2) с конца XIX в. до образования ТНР в 1921 г.; 3) период ТНР (1921–1944 гг.); 4) советский период (1944–1991 гг.); 5) постсоветский период (с 1991 г. и до сегодняшнего дня).

В первый период проводились краткие поездки исследователями по Туве, которая рассматривалась как часть обширного региона и изучалась попутно. Ценные сведения о земле и населении дали И. Петлин, П. Годунов, Е. Пестерев, П.А. Чихачев и др. С середины XIX в. много информации дала Великая Сибирская экспедиция Русского географического общества (М.А. Кастрен, Г.М. Пермикин, К. Бугодоский, П.А. Гельмерсен, Н. Попов, А.В. Адрианов, Я.П. Дубров, Н.П. Бобырь, Ч.Ч. Валиханов, В.А. Ошурков и др.). Особо ценными считаются исследования тюрколога В.В. Радлова, а также географа и этнографа Г.Н. Потанина. К концу периода была заложена основа тувиноведения как особой отрасли науки. Во второй период проводятся уже специальные экспедиции в Туву: П.Н. Крылова, П.Е. Островских, Ф.Я. Кона, Д.А. Клеменца, Е.К. Яковлев, В.Л. Комарова, П.П. Сушкина, Г.Е. Грумм-Гржимайло и др.

В 2009 г. ученые-тувиноведы получили большой подарок – в Москве была издана полностью семитомная антология «Урянхай. Тыва дептер», в которой собраны и переизданы многие ценнейшие труды этого периода (Урянхай. Тыва дептер, 2007–2009). Составителем ее выступил тувинец С. К. Шойгу, тогда министр по чрезвычайным ситуациям России, ныне – министр обороны. Занимая высокие посты в российском правительстве, а также будучи президентом Русского географического общества, он продолжал и продолжает оказывать большую поддержку развитию культуры и науки Тувы, где он родился и вырос. В том числе при его поддержке в республике проводились масштабные археологические экспедиции, изданы отдельные биографии из серии «Жизнь замечательных людей Тувы» и осуществляются другие проекты.

Антологию «Урянхай. Тыва дептер» С.К. Шойгу посвятил своей малой Родине и ее людям. Работа над изданием осуществлялась также тувинцами: ученым К.-К. Д. Аракчаа и писателем К.С. Шойгу.

В предисловии к изданию С.К. Шойгу, вспоминая свое детское увлечение археологией Тувы, пишет:

«Впечатляющих, возбуждающих воображение древностей, сохранившихся на территории нашей республики, великое множество.

Кто же были эти люди, наши предки, создавшие такие уникальные творения? Как они жили, чем занимались, с какими народами поддерживали контакты, к чему стремились, что оставили потомкам и есть ли между нами, современными тувинцами, и ими, древними насельниками Тувы, связь – об этом данный сборник. В нем собраны сведения о древних племенах Центральной Азии и Саяно-Алтая, представленные в трудах как отечественных, так и зарубежных ученых-просветителей XVIII – начала XX века. Эти работы были выбраны сознательно, так как сейчас их найти трудно, и многие из них не потеряли своего значения и в новейшее время» (Шойгу, 2007:14–16).

На третьем этапе в Туве силами советских ученых и специалистов проводятся плановые исследования в геологии, биологии, геодезии, экономике, истории, археологии и др. (Р.М. Кабо, В. А. Обручев, С.Е. Малов, Н.Н. Поппе, Л.Д. Покровский, Е. Д. Поливанов, Э.Р. Тенишев, А.П. Окладников, Н.А. Баскаков, С.В. Киселев, Л.Р. Кызласов, М.П. Грязнов, Н.А. Сердобов, Ф.Г. Исхаков, А.А. Пальмбах, В.И. Дулов, Л.В. Гребнев, В.М. Наделяев и др.). Важным считалось разворачивание в Туве системы образования, которая способствовала в дальнейшем появлению своей интеллигенции, становлению этнографической науки силами в том числе тувиноведов из числа тувинцев: Л.Б. Чадамба, С.С. Лопсан и др.

Второй и третий этапы К.А. Бичелдей называет «золотым веком» тувиноведения, поскольку тогда были собраны значительные массивы полевых материалов по природе края и культуре местного населения (Бичелдей, 2009). В 1930 г. был учрежден Ученый комитет ТНР, на базе которого впоследствии в 1945 г. был создан Тувинский научно-исследовательский институт языка, литературы и истории (ТНИИЯЛИ) (Харунова, Монгуш, 2015). В четвертый период тем самым тувиноведение стало системно организованной отраслью. В ТНИИЯЛИ работали (и некоторые продолжают трудиться) местные ученые и те, которые приезжали из других регионов, – представители естественных и гуманитарных наук: Ю.Л. Аранчын, Г.Ф. Бабушкин, В.А. Дубровский, М.Д. Биче-оол, А.Ч. Кунаа, Ш.Ч. Сат, В.Ч. Очур, И.Т. Кызыл-оол, В.П. Солдатов, А.Н. Аксенов, Д. А. Монгуш, С.И. Вайнштейн, З.Б. Чадамба, А.К. Калзан, К.О. Шактаржык, Г.О. Туденов, О.А. Толгар-оол, Д.С. Куулар, К.С. Кужугет, А.К. Делгер-оол, В.В. Осипова, М.Х. Сарыкай, Я.Ш. Хертек, М.Х. Маннай-оол, С.М. Биче-оол, Б.И. Татаринцев, М.П. Татаринцева, М.А. Хадаханэ, И.У. Самбу, М.С. Байыр-оол, К.Б. Март-оол, А.Д. Бегзи и мн. др. Их также называют первым поколением собственно тувиноведов (Бичелдей, 2009).

К концу периода в ТНИИЯЛИ – ТИГИ уже активно работало второе поколение тувиноведов, многие из которых стали докторами наук: К.А. Бичелдей, Н.М. Моллеров, О.М. Хомушку, С.М. Орус-оол, А.К. Кужугет, В.Ю. Сузукей, З.К. Кыргыс, З.В. Анайбан, М.В. Монгуш, Т.Б. Бу-дегечиева, Ч.М. Доржу, М.Д. Доржу, З.Б. Самдан, А.К. Канзай, М.Б. Мортан-оол, Б.К. Будуп, А.С. Донгак, С.Ч. Донгак, М.С. Маадыр, С.Ф. Сегленмей, У.П. Бичелдей, М.Б. Кунгаа, А. А. Самдан, Л.С. Мижит, Н.Ч. Серээдар, П.С. Серен, З.М. Монгуш, В.С. Кан, М. М.-Б. Харунова и др.

На мой взгляд, исследователей советского периода можно также разделить условно на группы, относящиеся к территориальным научным центрам. Таковыми, например, можно назвать московских тувиноведов, ленинградских, новосибирских, а также собственно тувинских (местные кадры, которые выросли как ученики представителей вышеназванных научных центров и которые сами стали воспитывать новые поколения местных ученых уже в самой Туве). Значительных методологических расхождений между московскими, ленинградскими, новосибирскими тувиноведами не было, разницу составляли лишь предметы исследований, сроки проведения исследований, составы коллективов, в которые почти всегда включались представители местной науки, помогавшие приезжим ученым собирать материал и готовившие затем по своим отдельным аспектам диссертационные работы. Зарубежных исследований в Туве не проводилось, поскольку регион был закрытым как приграничная территория. Известна трогательная история Нобелевского лауреата по физике, американца Р. Фейнмана, много лет мечтавшего побывать в загадочном месте под названием «Тува», мечта которого так и не осуществилась из-за долгого ожидания содействия со стороны Академии наук СССР и умершего от болезни за неделю до получения оформленного приглашения в 1988 г. (Leighton, 1991).

Линия преемственности, установившаяся и развивавшаяся в советские годы, между школами была разорвана в постсоветское время, после 1991 г. Сами научные школы переживали большой кризис в условиях снятия советских идеологических задач и необходимости создания и освоения новых концептуальных оснований. В силу особенностей двухступенчатой системы подготовки научных кадров в стране (с делением на ученые степени кандидата и доктора наук, между получением которых обычно проходит лет десять, а то и больше), кандидаты наук, проходившую подготовку на первом этапе в одних научных центрах, были вынуждены переориентироваться на иные центры в своих докторских диссертационных исследованиях. В ряде случаев смена научных центров в общих условиях кризиса российской науки приводила к снижению качества работ.

Соответственно в этот период столь явно выделить территориальные научные группы стало невозможно. Однако мы можем говорить о том, что тувиноведение продолжало работать как в самой Туве (условно говоря, «внутреннее» тувиноведение, к которому мы также отнесем представителей науки коренной национальности, проживающих, работающих – временно или постоянно – за пределами республики – инсайдеров), так и за ее пределами («внешнее» тувиноведение – аутсайдеров). Последними считаем исследователей Тувы, проживающих за ее пределами, приезжающих в регион в экспедиции, порой ежегодно в течение десятилетий. В этот период Тува также вошла в поле активных исследований зарубежной науки. Среди зарубежных ученых, опубликовавших интересные исследования по отдельным аспектам тувинской культуры, можно назвать Э. Таубе, Д. Харрисон, Б. Донахо, А.К. Олыплегель. Достаточно полный список имен и вклад зарубежных авторов в развитие знаний о Туве дает М.В. Монгуш (см.: Монгуш, 2010а; 2010b).

Если в советский период основной идеологический акцент тувиноведения делался на прогрессивности изменений в тувинском обществе, то на пятом этапе, в постсоветский период, главной темой исследований гуманитарного тувиноведения стала тема возрождения традиционной культуры, изучение и сохранение этнокультурного наследия, существенно изменившегося в течение XX в. После более десятилетнего периода идеологического вакуума и разрыва связей между тувиноведением Тувы и научных центров России в 1990-х гг., постепенно отрасль обогатилась разными теоретико-методологическими подходами, снова стала налаживать научные связи, в том числе с зарубежным тувиноведением.

Сегодня можно говорить о формировании третьего поколения, которое происходит в сложных организационных условиях в связи с реформированием в 2020 г. центра гуманитарного тувиноведения – ТИГПИ. Увеличение числа исследователей и их специализация, укрепление и развитие всей советской науки постепенно привели к открытию отдельных научных центров тувиноведения в республике. Так, проблемы экономического и промышленного развития, а также геологических и др. изысканий территории Тувы стали решаться в специальных лабораториях – Тувинской экономической лаборатории Института экономики и организации промышленного производства СО АН СССР и Тувинской геологической лаборатории Института геологии и геофизики СО АН СССР. На их основе был создан Тувинский комплексный отдел СО АН СССР, затем Тувинский институт комплексного освоения природных ресурсов СО РАН.

На сегодня в Туве функционируют несколько научных и научно-образовательных центров, в которых развивается внутренннее тувиноведение, в том числе в Тувинском государственном университете, Тувинском научно-исследовательском институте сельского хозяйства, Тувинском научном центре (бывшем Убсу-Нурском научном центре биосферных исследований), Тувинском государственном институте переподготовки и повышения квалификации кадров Правительства Республики Тыва. Отрасль развивается и в прикладных исследованиях сотрудников учреждений культуры: Национальном музее им. Алдан-Маадыр РТ, Национальном архиве РТ, Национальной библиотеке им. А. С. Пушкина РТ, Академии «Хеемей» РТ и др.

На предыдущем этапе развития научного знания, в советский период, мнения и подходы тувиноведов, как уже упоминалось, особенно не отличались. И аутсайдеры, и инсайдеры расценивали тувинскую культуру как форму, как национальный колорит прогрессивного советского образа жизни. Сегодня же если и можно говорить о едином мнении, то только в отношении идеи признания ценности тувинской этнической культуры как таковой, необходимости ее сохранения и развития.

В современном тувиноведении в целом наблюдается и общая тенденция к субъективизации научной рациональности, о чем пишут методологи науки, например В.С. Степин (Степин, 2003). Он выделяет три крупные стадии исторического развития науки, каждую из которых открывает глобальная научная революция. Их можно охарактеризовать как три исторических типа научной рациональности, сменявшие друг друга в истории техногенной цивилизации: классическая, неклассическая и постнеклассическая. Первый концентрирует внимание на объекте, стремится при теоретическом объяснении и описании исключить все, что относится к субъекту, средствам и операциям его деятельности (это считается необходимым условием получения объективно-истинного знания о мире). Неклассическая рациональность учитывает связи между знаниями об объекте и характером средств и операций деятельности. Объяснение этих связей рассматривается в качестве условий объективно-истинного описания и объяснения мира. И постнеклассическая рациональность, по Степину, расширяет поле рефлексии над деятельностью. Ученый учитывает соотнесенность получаемых знаний об объекте не только с особенностью средств и операций деятельности, но и со своими ценностными и целевыми установками.

Аутсайдеры сохраняют определенную культурную дистанцию между своей родной культурой и изучаемой – тувинской, даже если самые энергичные из них овладевают тувинским языком. Для них Тува, ее общество – это прежде всего объект изучения; а социальные группы, различные проявления культуры – это предметы исследования. Это представление позволяет им рассматривать, оценивать определенные культурные традиции населения Тувы, этнические символы, образы, историю региона в компаративистской перспективе. «Внешние» ученые будут в этом смысле осторожнее относиться к современной жизни старых традиций; им легче проводить параллели между родственными культурами (если они одновременно исследуют другие регионы); они четче видят место традиций в социальной жизни народов, в ее истории.

Одним из интереснейших исследований в этом плане могу назвать монографию петербургского ученого В. А. Киселя «Поездка за красной солью» (Кисель 2009; см. рецензию: Ламажаа 2010с). В этой работе представлено исследование погребальной обрядности тувинцев в разные исторические периоды вплоть до современности, когда ученый посещал похороны, принимал участие в мероприятиях (разумеется, получая разрешение на это у родственников усопших) и наблюдал за всем процессом, фиксируя определенные события в том числе в фотографиях. Материал пополняет коллекция авторских снимков надгробий самых различных видов, сделанных в разных кладбищах Тувы. Сравнение обрядности прошлых веков, начала и середины XX в., которая описывается в научной литературе, со своими личными впечатлениями дало исследователю возможность говорить о путях трансформации похоронных традиций тувинцев и других жителей республики, о влиянии разных традиций, в том числе советских, религиозных и пр.

Для «внутреннего» тувиноведения вопрос дистанцирования от изучаемых объектов – значительная проблема. Работа ученых-гуманитариев Тувы начиная с 1990-х гг. обычно согласуется с общим социальным движением по возрождению национальной культуры. Соответственно, в работах о культуре превалирует тематика ценности многовековых традиций, которые надо зафиксировать, возродить, популяризировать. В этих условиях исследования вопросов влияния иной культуры, в том числе вестернизации, остаются вне поля внимания авторов. Та же тенденция наблюдается и в других российских регионах с доминирующей этнической культурой. Я бывала в Якутии, где общалась с коллегами философами, психологами и отметила их большой интерес к теме возрождения традиций. Но когда встал вопрос о новых исследовательских темах, коллеги – преимущественно якуты – растерялись. В эти дни в западной англоязычной культуре отмечался праздник Хэллоуин, и я отметила присутствие на улицах Якутска соответствующе разряженных молодых людей, в том числе студентов. Мой вопрос о том, не хотели бы ученые исследовать степень влияния западной культуры на современную якутскую (учитывая и распространение празднования Хэллоуина, и выбор детьми игрушек – героев западных комиксов), как я заметила, вызвал искреннее удивление. И это несмотря на то, что в большинстве семей тех же ученых дети и внуки растут, играя прежде всего с Человеком-пауком, Железным человеком и пр. «Коренным» ученым, инсайдерам важнее и понятнее исследовать то, какой должна быть культура, пытаться влиять в положительном смысле на культурные процессы, чем рассматривать сложную комбинацию культурных элементов в нынешней ситуации.

Отдельные темы учеными не поднимаются также по субъективным причинам, поскольку бывают связаны с их политическими ориентациями, зависимым трудовым положением. Определенные выводы авторам необходимо соотносить с политикой власти. Так, например, в Туве практически не развита политология, исследования политической культуры региона. Попытки объективного анализа политической ситуации и политических процессов могут повлечь массу неприятностей для авторов как со стороны региональной власти, так и со стороны работодателя, также зависимого от власти.

Собственно исследования тувинской культуры «внутренних» тувиноведов несут на себе значительный отпечаток авторского видения и авторской подготовки.

Рассмотрим этот вопрос на примере работ трех исследователей: А.К. Кужугет, М.Б. Кенин-Лопсана и В.К. Даржаа.

Доктор культурологии, известный исследователь тувинской традиционной культуры, а также культуры русского населения Тувы А.К. Кужугет издала ряд работ, из которых более известна монография «Духовная культура тувинцев: структура и трансформация» (Кужугет 2006), основанная на докторской диссертации автора. Как это очевидно даже из одного названия работы, автор опирается на теоретические подходы западной науки. Она использует понятие «духовная культура», которое было введено в науку немецкими мыслителями (В. Гумбольт, К. Маркс). В анализе тувинской духовной культуры А.К. Кужугет привлекает структурный подход (восходящий, как мы знаем, к работам А. Редклифф-Брауна), рассматривая структуру культуры, вычленяя элементы и прослеживая взаимосвязь между ними. Помимо этого, автор также и привлекает положения синергетики, описывая социокультурные процессы в Туве в 1920-е гг. при помощи терминов теории – «точка бифуркации», «аттрактор». Культуролог констатирует изменение подходов в целом к культуре, ставит ее в центр внимания, в отличие от советской науки, которая культуру этноса трактовала, как я уже упоминала, как колоритную форму. С новой позиции автор анализирует культурные процессы в Туве в XX в.: какой культура была до советских реформ, какой стала и какие процессы характеризуют ее на рубеже XX–XXI вв. Ученый констатировала и потери, и трансформации, и те новые задачи, которые стоят перед народом для сохранения своей этнокультурной идентичности.

Иной характер имеют две другие работы. Исследователь тувинского шаманизма, доктор исторических наук, при этом практикующий шаман М.Б. Кенин-Лопсан пишет и издает труды не только научного характера, но и научно-популярные и дидактические, включающие его собственные рекомендации по этике тувинской культуры, почти не содержащие отсылок к мнению информантов, исследований других ученых (на тувинском языке: Кенин-Лопсан, 2000; переведенная на русский язык книга: Кенин-Лопсан, 2006). В книге «Традиционная культура тувинцев» он посвящает отдельные разделы темам, имеющим особое значение в культуре (например, «Девять обычаев», где важны не только сами обычаи, правила, но и их число – девять, поскольку цифра девять имеет сакральное значение) (Там же). При этом изначально его книги о тувинских правилах, предписаниях (чанчылдар) для учеников, учителей, родителей, широкой общественности Тувы выходят на тувинском языке (Кенин-Лопсан, 2000). Упомянутая книга – это практически наставления старейшины придерживаться многовековых правил культуры тувинцев. Работа эта получила рекомендацию Министерства образования и науки Республики Тыва для педагогических учреждений.

Книга общественно-политического деятеля, много лет проработавшего в правоохранительных органах республики, В.К. Даржаа «Тайны мировоззрения тувинцев-номадов» (Даржаа, 2007) интересна для нас также попыткой зафиксировать многовековые традиции. Причем упомянем об авторском пути к подобной работе. В предыдущих своих многочисленных публикациях, в том числе и в прессе республики, В.К. Даржаа говорил о том, как размышления о высоком уровне преступности тувинцев, которая отмечалась в статистике правоохранительных органов и в советское время, и в условиях социальной анархии 1990-х гг., привели его к мыслям об утрате нормативно-ценностных оснований культуры. Это побудило его на самостоятельные попытки этнографических исследований и вылилось в написание целого ряда книг о традиционном мировоззрении тувинцев, о мужских традиционных занятиях, о традиционном коневодстве и пр. Отсутствие профессиональной научной подготовки не помешало автору самостоятельно освоить основные приемы и правила полевой работы, изучить научную литературу и взяться за обобщения. В частности, книга «Тайны мировоззрения…» содержит описание ряда культов тувинцев – неба, солнца, воды, дерева и пр. Правда, следует подчеркнуть, что публикации В. Даржаа все же требуют критического прочтения, поскольку содержат и слабые теоретические положения, и некоторые фактические ошибки.

С одной стороны, упомянутые работы трех авторов показывают тенденцию к определенной индигенизации научного знания – к тому, что «внутреннее» тувиноведение созрело до познания тувинской культуры именно как своей культуры. Однако, с другой стороны, редкие труды в данном направлении выходят без рефлексивного подхода авторов к изучаемым объектам и к своим научным подходам.

Данная проблема только одна из целой череды, которые я могу отметить в развитии «внутреннего» тувиноведения. Собственно увеличение числа ученых из числа коренного народа является положительным фактором для развития научного знания о народе. Ученые знают изучаемую культуру, им не приходится затрачивать усилия для овладения ее языком, поскольку это родной язык большинства самих исследователей. Также представители этнических культур могут заниматься теми вопросами, за которые далеко не всегда возьмутся исследователи из других территорий в силу сложностей организационного порядка (территориальная удаленность, транспортная труднодоступность, невладение языком и др.).

Но «внутреннее» тувиноведение имеет ряд ограничений для развития. Ученые владеют знаниями о своей культуре, но при этом их образование, которое они получали в рамках европеизированных научных парадигм, становится для них определенной ловушкой. Они становятся чужими среди своих, и для того, чтобы преодолеть эту ситуацию, ученым необходимо совершать определенный познавательный разворот (о нем я скажу далее). Далеко не каждый на это способен.

Значительное число авторов слабо владеют знаниями о других культурах, несмотря на традиционное штудирование научной литературы. Изучение работ предшественников часто ограничивается русскоязычной литературой, а также тем фактом, что охватывается далеко не все написанное по данной проблематике даже на русском языке. Следить за новинками книгоиздания, доставать редкие книги, работая в Туве, долгое время было проблематичным делом, как и во многих других отдаленных российских регионах. Работа же в библиотеках столичных научных центров во время специальных командировок ограничена сроками этих командировок и степенью научной добросовестности работников в этом кропотливом, но нужном деле. Широкое распространение Интернета и доступность большого количества научных публикаций во Всемирной сети до сих пор не решают проблему, т. к. часто у местных исследователей отсутствует культура владения информационными технологиями. Например, до сих пор тема электронных репозиториев научных центров Тувы – актуальная, но практически не решаемая проблема.

Также «внутреннее» тувиноведение отличается превалирующим числом работ прикладного характера, не стремясь выходить на уровень фундаментальных работ. Это связано, собственно, с характером и задачами тувиноведения как такового – как области прикладных научных исследований. Однако это также свидетельствует о наличии пассивных установок: большинство ученых не берутся за решение вопросов фундаментального порядка, полагая (порой далеко не всегда справедливо), что это удел коллег в больших столичных центрах. Местные кадры удовлетворены изучением местной специфики по уже отработанным методикам. Выход за пределы тувинского материала в научных обобщениях сродни преодолению собственной идентичности и отражает всеобщую насущную проблему региональных научных работ.

Все это существенно обедняет местную науку и не просто становится фактором укрепления научных связей между центрами (что нравится чиновникам от науки), а ставит ее в постоянную зависимость (далеко не всегда в позитивном смысле) от работы ведущих научных центров России. Проблема изучения и применения методологических подходов коллег из других государств вообще остается открытой.

Как я уже упоминала, освоение новых методов подразумевает и рефлексивность в исследованиях. Ученые должны не просто изучать тувинские традиции, тувинскую обрядность, праздники, язык и пр., но и соотносить свои действия с рядом гносеологических вопросов, а также соответствия типа научной методологии познаваемому материалу.

В этом плане очень важные вопросы мировоззренческого плана, а также проблем научной методологии, прямо ставит в своих работах культуролог В.Ю. Сузукей, исследователь тувинской музыки. Из общего числа исследователей – «внутренних» тувиноведов, она очень близко ухватила и зафиксировала методологические проблемы. В первую очередь отметим ее заметки, связанные с особенностями тувинского мировоззрения, которые вполне распространяются на особенности мировоззрения и других кочевых народов Центральной Азии.

Она пишет о принципиальной разнице в восприятии пространства и времени в тувинской и европейской культурах, которая выражается в языках (Сузукей, 2009). Для тувинцев, пишет она, было в порядке вещей ориентироваться в пространстве таким образом, что юг считался находящимся всегда спереди, в передней части мира. Север считался стороной света, находящейся сзади или снизу. Соответственно, «восток» и «запад» также меняют направления или местоположение относительно правой и левой руки человека. Для европейца же расположение сторон света является «обратным»: «верхом» становится север, юг располагается снизу (или в горизонтальном смысле – соответственно спереди и сзади). Чтобы пояснить, почему тувинцы располагали юг на более высокое место в «иерархии» сторон света, В.Ю. Сузукей приводит пример человека, смотрящего на огонь. Например, у костра человек, как правило, сидит лицом к огню. И если это происходит в холодное время года или ночью, то сзади, со спины он даже чувствует холод. Точно так же наши предки, пишет она, смотрели на «огонь», т. е. на Солнце, проходящее по экватору. Север же, откуда веяло холодом, находился у них сзади, за спиной, поскольку Тува находится на северном полушарии земного шара. При этом четко обрисовывалось и дихотомическое соотношение: верх – низ. Юг оказывался как бы «верхним» миром, поскольку Солнце «ходит» по небосводу. А Север маркировал «низ», т. е. «нижнюю» часть мира. Реальность этих представлений, продолжает автор, подтверждается тем, что все большие реки Сибири текут вниз, в сторону Северного Ледовитого океана. Вода, как известно, всегда устремляется не вверх, а вниз, туда, где низко. Такие же различия она усматривает в понимании времени. Об этом я писала в первой главе книги, ссылаясь на идеи коллеги.

В.Ю. Сузукей также делилась собственной проблемой как исследователя – собирателя тувинского фольклора, обученного по европейским методикам. Далеко не сразу она пришла к пониманию того, что европейское образование ей мешает в постижении основ собственной культуры. Вот как она это описывала в 2009 г. в интервью мне:

«В 1980-х годах, когда были живы старые мастера, я к ним приезжала, общалась, записывала их рассказы и исполнение. И долгое время в нашем общении присутствовало какое-то непонимание. У них было свое знание, у меня – свое.

Иногда я сидела и думала, когда же они будут говорить со мной о музыке. В моем представлении “говорить о музыке” означало хотя бы рассказывать о тональности, о произведениях. Но они сидели и говорили мне: “Посмотри на ближние горы, на дальние. Вон там тени от облаков. А там разные цвета” и пр. Маржымал Ондар, например, говорил: “Вот мы с тобой сейчас сидим и разговариваем, а в это время где-то собака лает, старушка ворчит (это он о своей жене, которая громыхала кастрюлями в юрте), ребенок заплакал”… Он хотел мне пояснить, как много кругом одновременно звуков и тем не менее мы друг друга слышали» (см.: Ламажаа, 2009:146).

В ходе своих полевых работ, в общении со стариками-музыкантами, исследователь некоторое время не могла осознать, почему она и ее собеседник не понимали друг друга, хотя и говорили на одном языке – тувинском. Позже она сама пришла к выводу, что мыслила терминами западной музыкальной культуры, которой ее обучали, а они мыслили совсем другими категориями:

«Для наших музыкантов важна не абсолютная высота, то есть не высотное положение этого звука в пространстве, а сочетание двух струн до состояния чистого консонанса. Этих слов они никогда в жизни не использовали и не понимали их значения, но играли так, как может это звучать в природе. В академической музыке величина 440 герц – незыблемая константна, не смей быть чуть выше или ниже. Она привязывает, держит тебя. А для мастеров важно не эта величина, а расстояние между двумя струнами, вот это их константа, здесь должна быть абсолютная точность!» (Там же: 147).

Размышления над этими случаями и позволили В.Ю. Сузукей совершить свой персональный познавательный разворот, в котором она отказалась от применения западных методов к анализу своей культуры. В своих работах в дальнейшем она стала отстаивать эту позицию (Сузукей, 2007). Будучи ученым с большим кругозором, бывая в разных странах, в том числе сопровождая тувинских музыкантов на гастролях, В.Ю. Сузукей отметила отход от стандартных подходов применительно к этническим культурам в самой же Европе. В скандинавских странах, например, с 1970-х гг. на факультетах этнической музыки отказались от нотных записей, обучают учеников «на слух». Именно поэтому этномузыковед и призывает бороться с, условно говоря, «европоцентризмом» в отношении к тувинской и другим культурам, в частности Центральной Азии (Там же).

Противостоящим такому европоцентризму методологическим подходом считается направление развития такого типа научной методологии (рациональности), который признает субъективность ученого, его социальный опыт, социальное положение, вопрос ответственности за судьбу исследуемого объекта. Здесь учитывается соотнесенность получаемых знаний об объекте не только с особенностью средств и операций деятельности, но и с ценностными и целевыми установками субъекта познания (Степин 2003: 633–634).

Данный подход интересно выражен и в варианте тезаурусной концепции, которую я почти десять лет назад предложила применить для разработки концепции тувинской культуры (Ламажаа, 2012b), а также составления энциклопедии тувинской культуры (Ламажаа, 2014b) и которую в настоящее время мы разрабатываем с коллегами в лаборатории этнологии и лингвокультурологии Тувинского государственного университета.

Что из себя представляет эта концепция? Тезаурусная концепция, или подход, активно развивается в рамках работ российских ученых, возглавляемых Вал. А. Луковым, Вл. А. Луковым (Луков, Луков, 2008; 2013), и плодотворно применена в трудах других авторов (см. серию сборников: Тезаурусный анализ…, 2005–2014). Они представляют именно тенденцию отдаления от идеала науки как объективного знания. Но это не означает утери требований научности и поощрения полного субъективизма, речь идет о постановке человека в центр научных исследований, учет субъективной составляющей как в культуре, так и в науке (Луков, Луков, 2008: 7).

Ключевое понятие концепции Вал. А. и Вл. А. Луковых – «тезаурус» – восходит к греческому слову thesauros, что означает ‘сокровище’, ‘сокровищницу: Тезаурус, по мысли Луковых, это полный систематизированный свод освоенных социальным субъектом знаний, существенных для него как средство ориентации в окружающей среде, а сверх того также знаний, которые непосредственно не связаны с ориентационной функцией, но расширяют понимание субъектом себя и мира (Там же: 67). В тезаурусе отражается полнота некоторого знания (как качественная, а не количественная характеристика) для субъекта и соответствие этого знания целям, потребностям, интересам, ценностям, установкам субъекта.

Субъективность тезауруса выражается в том, что систематизация знаний в нем идет не от общего к частному, а от своего – к чужому как наиболее важному принципу отбора и выстраивания знаний об окружающем мире. Все новое для того, чтобы занять определенное место в тезаурусе, должно быть в той или иной мере освоено (буквально: сделано своим). В этом, как подчеркивают авторы концепции, отличие тезаурусной иерархии знаний от структуры научного знания. Речь идет не о противопоставлении, не об отрицании миросозерцания в культуре и науке, а лишь об особенностях познания мира, которое выстраивает для себя человек в культуре и исследователь для целей научного познания. Именно в этом аспекте тезаурусная организация знания рассматривается исследователями как отличающаяся по своим системообразующим основаниям от объектной организации знания. Основное назначение тезауруса для субъекта – ориентировать его в окружающей среде и обеспечивать таким образом его жизнеспособность.

Тезаурусная концепция имеет много общего с зарубежным подходом индигенной методологии – Indigenous Methodology, начало которой восходит к 1970-х гг., когда свои изменения вызревали в зарубежной социологии (Ламажаа, 2017). Тогда, как писал М. Алброу, в социологии утверждалась стадия индигенизации, следующая за интернационализмом (Albrow, 1990: 6), которая выражала приспособление социальной теории к условиям данной страны в данный исторический период (Ядов, 2003: 16).

Основания для разворачивания тенденции были сформулированы еще известным социологом, одним из основателей социологии науки Р. Мертоном в статье «Инсайдеры и Аутсайдеры: Глава по социологии знания» (Merton, 1972). В ней он писал о различиях в доступе к новым социологическим знаниям, обусловленным положением исследователей – тех, кто находится внутри изучаемой группы (инсайдеры), и тех, кто находится извне (аутсайдеры). Социолог утверждал, что группы и коллективы становятся более сознательными и солидарными в отношении к доступу к знаниям о них. Это обстоятельство дает основания для формулирования учения об инсайдерском и аутсайдерском знании, содержащем реляционный момент, когда, например, только афроамериканцы могут понять афроамериканцев (что позднее было названо крайним инсайдерским подходом Мертона, см.: Porsanger, 2004:109).

Среди изучаемых исследователями групп особое место стали занимать этнические общности, в том числе и проживающие на колонизированных территориях, в развивающихся странах. Освобождение от колониальной зависимости большого числа территорий мира (так называемых стран третьего мира) в середине XX в., а также появление собственных ученых из числа представителей бывших колонизированных обществ и рост национального самосознания коренных народов (indigenouspeoples) привели и к новому структурированию научного сообщества, и к появлению новых теоретических подходов, главным направлением в которых было усиление субъективности в социальном гуманитарном знании. В антропологии с 1990-2000-х гг. это выразилось в формировании Indigenous Methodology (или – методологии коренных народов) (Grenier, 1998; Smith, 1999; Moreton-Robinson, Walter, 2009; Kovach, 2010; Chilisa, 2012; Moreton-Robinson, 2016; и др.). Индигенизация также стала отмечаться и в других научных отраслях – психологии, педагогике и др.

Эта тенденция выражала общие социальные, политические настроения обществ. Для коренных народов само научное изучение их культуры, традиций, мест проживания, особенностей природопользования, которое выполнялось внешними учеными, стало восприниматься как часть колонизаторской политики и вызывало большую неприязнь. Как писала Л.Т. Смит, сам термин «исследование» (research) неразрывно связан с европейским империализмом, колониализмом и, вероятно, даже является одним из самых «грязных» слов в лексиконе коренных народов (Smith, 1999:1). «Зная, что кто-то измерил “наши способности”, заполнив черепа наших предков семенами проса, и сравнил количество семян с возможностями умственных способностей, оскорбляет наши чувства», – жестко заявила ученый, представительница племени маори, автор монографии «Деколонизация методологий: научные исследования и коренные народы» (Там же).

Главный же пафос сторонников деколонизации в научных исследованиях заключается в том, что требуются новые, критически оцененные методологии, новые, этически и культурно приемлемые подходы к изучению проблем коренных народов. Как отмечает Е. Порсангер, исследователь родом из народности саами, исследования культуры коренных народов, выполняемые представителями самих народов, показывают альтернативные способы научного мышления (Porsanger, 2004: 105). По выражению М. Ковач, этот тип методологического подхода должен разбавлять методологическую гомогенность внешних (западных) исследований культур малых народов (Kovach, 2010). И цель Indigenous Methodology видится в обеспечении того, чтобы исследования проводились более уважительно, этично, правильно, сочувственно и полезно с точки зрения коренных народов (Porsanger, 2004:108).

Сторонники Indigenous Methodology четко различают исследовательские интересы «инсайдеров» и «аутсайдеров». В период до деколонизации последние, решая сугубо научные задачи, тем не менее и строили свою академическую карьеру, и получали профессиональную прибыль, и выполняли определенные политические заказы органов власти своих государств. В большинстве своем подобные исследования давали информацию о коренных народах, а значит – вооружали колонизаторские устремления инструментами контроля, власти. Сбор такой информации Л.Т. Смит даже называет кражей, поскольку украденные знания использовались в интересах людей, которые их украли (Smith, 1999: 56).

Однако так называемые местные подходы, подчеркивают сторонники Indigenous Methodology, не должны конкурировать или заменять западную исследовательскую парадигму: скорее – оспаривать ее и вносить свой вклад в совокупность знаний коренных народов о себе (Porsanger, 2004:105).

Необходимость и возможность и инсайдерских исследований, и аут-сайдерских исследований – не отвергается никем. Более того, утверждения о необходимости только первых без вторых считаются экстремальными, также не отвергаются и западные каноны академической работы (Там же: 109). Несмотря на то, что выдвижение Indigenous Methodology рассматривается как политический жест коренных народов в борьбе за их самоопределение, а сама методология не принимается многими представителями западного академического мира, тем не менее, как утверждает Е. Порсангер, следует признать, что методологии коренных народов уже составляют часть совокупности знаний о коренных народах и они имеют теоретическое значение (Там же: 111). Не без юмора автор добавляет: «Для некоторых западных ученых, продолжающих следовать традиционной западной исследовательской парадигме и образу мыслей, может быть сюрпризом узнать, что индигенные методологии были разработаны в западных академических институтах, а не в джунглях или тропических лесах или заснеженных тундрах» (Там же: 112).

Общим для обоих подходов – тезаурусной концепции отечественных исследователей Вл. и Вал. А. Луковых и Indigenous Methodology, как мы видим, является признание важности субъективного фактора в научных исследованиях.

Тезаурусный подход ставит теоретические вопросы постижения субъективной картины мира людей, представителей определенных культур. Луковы осознают возможности, которые дает исследователю конкретной культуры его положение, его принадлежность к определенной культуре, его вхождение в тезаурус культуры. Поэтому различают исследования культуры на поле деятельности объектной культурологии и субъектной культурологии. Объектом исследования последней является та часть культуры, которая известна субъекту познания, уже освоена им и творчески переработана в ходе социализации, социального конструирования реальности (Луков В., Луков Вл., 2007:190).

Именно это поле исследований культуры мы наблюдаем и в современных работах, применяющих Indigenous Methodology. Здесь акцент делается на важности понимания субъектами особенностей культуры в зависимости от происхождения самого субъекта. «Внутренние» исследователи – инсайдеры – имеют значительное преимущество благодаря тому, что тезаурус культуры и их тезаурус как представителей этой культуры представляются органичным единством. Важным обстоятельством является наличие научной квалификации, которая дает возможность ученому применять научные методы к материалу культуры, уважая ее ценности и действуя в ее интересах.

Indigenous Methodology на сегодня практически не развивается в российской науке, в которой среди исследователей, в том числе находящихся в позиции инсайдеров, сильна приверженность академическим традициям западной парадигмы или классическому, а также неклассическому типу научной рациональности (по В.С. Степину). В исследованиях картины мира этнических культур широко распространился подход А.Я. Гуревича (Гуревич, 1972), который он развил на основе идей французской исторической школы анналов (Л. Февр, М. Блок и др.). Медиевист предложил на культуру мысленно набросить сетку координат – универсальных для всех культур категорий – и раскрыть их смыслы, объяснить содержание. Подход этот был очень популярным среди исследователей локальных культур в 1980-1990-е гг. в России, и до сих пор у него есть последователи. Тем не менее под вопросом оказывается сама «сеть», универсальные или единообразные методологические подходы.

Универсализм оказывается бессильным, когда перед исследователем встают не просто иные термины, но и такие мировоззренческие смысловые узлы, которые невозможно «расчленить», «разложить» на отдельные составляющие, попытаться их «каталогизировать» по чужеродным методикам. И это понимание уже появляется в отечественной культурологии, причем отягощенное еще одной проблемой ученых-инсайдеров: далеко не каждый такой исследователь способен творчески применять научное знание для того, чтобы соблюдать этику вхождения в тезаурус своей же культуры.

Индигенное постижение тувинской культуры, на наш взгляд, можно реализовать, основываясь на применении тезаурусного подхода, учитывая идеи Indigenous Methodology. Мы можем реализовывать путь научного познания как процесс понимания культуры, вхождения в нее, открытия ее. При этом тезаурусный подход является частью научного познания, поэтому, разумеется, он остается научным подходом, не может повторить путь построения личностного тезауруса человека в культуре, не сможет воссоздать культуру в точном соответствии с оригиналом. Это лишь попытка приблизить научное познание к тому пути, который проходит человек, становясь субъектом культуры. Именно поэтому для воссоздания тезауруса, например, этнической культуры весьма важно, чтобы данный подход применяли ученые – представители этой культуры.